Лента контента

Елена Гуро. Имя звучит редко, даже среди филологов. И вот в одной из московских коллекций обнаружились ее рукописи — те самые, что никогда не печатались и, похоже, никогда не были предназначены для печати.

Два зеленых тетради, исписанные мелким почерком. Бумага пожелтела. Чернила выцвели — кажется, на них падал свет десятки лет, может, свет летнего окна в подмосковной усадьбе.

Что написано в этих тетрадях? Совсем не то, что читали поклонники ее опубликованных сборников. Здесь — другая Гуро. Сырая. Почти пугающе честная. Не авангардистка, щеголяющая своим экспериментализмом, а женщина, пишущая о страхе, одиночестве, о теле, которое стареет, о мыслях, от которых нельзя избавиться.

Филологи сейчас работают над расшифровкой. Первые результаты показывают: в рукописях есть черновики известных стихотворений, но с совершенно иным финалом. Есть полностью неизвестные произведения, где Гуро говорит о своей болезни — туберкулезе, который убил ее в тридцать лет. Она никогда не писала об этом публично.

Один из черновиков озаглавлен так: «Что я хочу, чтобы прочли после». Дальше — пусто. Строчка обрывается. На полях — пометка рукой Гуро: «Слишком».

Вот так. Слишком. И она не напишет больше.

Архивисты предполагают, что рукописи были спрятаны сознательно. Может быть, перед смертью. Может быть, раньше. В записке, найденной в тетради, — три слова, едва разборчивых: «Если что-то останется».

Выставка рукописей запланирована на осень.