Фантастика

Костя продавал сон третий месяц и высыпался все хуже.

Логика простая, как мозоль. Общага, стипендия — слезы, за комнату платить надо, репетиторство отвалилось. А тут приложение. «Досып»: регистрируешься спящим, надеваешь на ночь браслет, ложишься — и, пока ты дрыхнешь, твой сон уходит покупателю. Не сам сон. Толк от него. Восстановление — в рекламе это звали красиво, «рекуперация». Клиент не спит вовсе: сидит на работе, за рулем, у постели больного — но чувствует себя так, будто отвалялся восемь часов в санатории. А ты за это получаешь на карту. Почасово. Ночь — как смена грузчика, только лежа.

Красота же.

Мелким шрифтом, само собой, было и другое. Про «остаточный трафик». Четыре процента. Связь-то двусторонняя: ты покупателю — свежесть, а он тебе, обратным ручейком, — то, что у него в голове не улеглось. Недоспанное. Недодуманное. Сны, которых он сам себе не разрешает. Официально это звалось «незначительный сенсорный шум, до 4%». На форуме ветераны писали иначе: «Парни, чужое не отстирывается. Что налипло — то ваше навсегда. Выбирайте клиентов».

Костя не выбирал. Костя брал что дают, кто больше платит.

Клиентов у него перебывало много. Дальнобой перед рейсом покупал — тем позарез, чтоб не заснуть за баранкой. Мамочки с грудными. Студенты в сессию, вахтовики, охранники в ночную. Все брали урывками, по часу-два, и растворялись в статистике, как сахар в чае.

А эта была одна такая.

Ник — «Полночь». Слот всегда один и тот же: с трех до шести. Платила втрое против тарифа, ни разу не торговалась, ни разу не отменила. И Костя, чего греха таить, стал под нее подстраивать всю ночь — лишь бы ее три часа не прозевать. Деньги.

Только с этими деньгами приходило кое-что еще.

Каждую ее ночь Костя видел одно и то же. Не сразу, кусками, но упрямо — как капля точит камень.

Кухня. Не его — чужая, тесная, с клеенкой в вишенку и геранью на подоконнике. За окном — панельки Уктуса; он узнал район по трамвайному кольцу. На гвозде у двери — мужское пальто, драповое, тяжелое, с прожженной сигаретой дыркой на рукаве. Чайник на двоих. Всегда на двоих, хотя за столом — она одна. Старая пластинка шипела, женский голос тянул «напрасные слова». И тоска. Не его тоска — но какая-то настоящая, плотная, будто в грудь ваты набили и утрамбовали.

Костя просыпался в общаге в семь и первые минуты не понимал, где он и почему у него внутри ноет по мужику, которого он в глаза не видел. По какому-то деду в драповом пальто, который курил на той кухне и умер — Костя это откуда-то знал, точно знал, — умер прямо там, у окна с геранью, зимой, и чайник с тех пор все равно ставят на двоих.

Он полез на форум. Написал: как отмыться от клиента, если уже вросло. Ответили то же, что он и так, в общем, понимал. Никак. «Братан, если ты чужую родню во сне хоронишь — поздно. Меняй работу, пока сам себя от них отличаешь».

Костя не поменял.

Он к тому времени уже ждал этих трех часов не из-за денег. Ему… не хватало ее кухни. Стыдно сказать — он там был как дома. Больше дома, чем в общаге, с ее вечным запахом дошираков и чужих носков.

Потом «Полночь» пропала.

Ночь третьего декабря. Костя лег к ее слоту, браслет мигнул зеленым, ждал коннекта — а его нет. «Клиент недоступен». И в четыре, и в пять. Утром в приложении сухая строчка: «Аккаунт „Полночь“ деактивирован». Ни оплаты, ни последней ночи, ничего. Как будто и не было.

И вот тут его накрыло по-настоящему. Не за деньги — по ней. По кухне. По деду в пальто, которого он оплакивал третий месяц как родного.

Потому что теперь выходило вот что. Он, Костя, двадцать один год, третий курс, — единственный на свете, кто помнит ту кухню. Тот чайник на двоих. Ту дырку на рукаве и «напрасные слова». Она — кто б ни была эта «Полночь» — свою бессонницу продала. Спихнула. Откупилась и наконец уснула по-человечески. А память ее мужа осталась у него. Прилипла. Не отстирывается.

Адрес Костя знал. Тоже из снов — он это место помнил лучше дороги в универ.

Нашел дом за два вечера. Трамвайное кольцо, третья панелька, второй подъезд. Герань на третьем этаже. Свет горит.

Он поднялся. Постоял у двери с клеенчатой обивкой в вишенку — он и обивку знал наизусть, пальцами бы нашел. Палец завис над звонком.

А что он ей скажет?

«Здравствуйте, я тот, кто спал за вас. Отдайте мне вашего мужа обратно» — так, что ли? Или наоборот — «не бойтесь, я его не верну, он теперь у меня, я дотащу»?

Он стоял на площадке и держал в себе чужое драповое пальто, чужой чайник, чужого мертвого деда — все, что она сгрузила, лишь бы выспаться. И понимал простую вещь, которой в договоре не было ни крупным шрифтом, ни мелким.

Что кто-то ведь должен это помнить.

Пусть он. Двадцать один год, крепкая спина, голова пока пустая — есть куда селить чужих покойников.

Костя опустил руку. Не позвонил. Развернулся и пошел вниз — тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить. Она там, за дверью, спала. Наконец-то спала.

А он понесет.

Звук теперь считали. Как воду, как газ, как те самые киловатты, из-за которых Нина Павловна тридцать лет гасила свет в прихожей, выходя даже на минуту.

Платежка пришла в феврале — розоватая, тонкая, а внизу новая строка: «Акустический ресурс. Расход — 214 дБ·ч. Остаток — 0». И ниже, мелким, тем шрифтом, который читают уже задним числом, когда все уже поздно: «При исчерпании лимита звукоизоляция помещения переводится в активный режим».

Кто ж такое понимает сразу.

Поняла она в среду. На уроке. Мальчик Тема, восемь лет, руки как две ленивые морковки, доигрывал «Во поле береза стояла». И вдруг — на середине фразы, прямо посреди этой несчастной березы — звук исчез. Не затих, нет. Именно исчез, будто весь мир накрыли ладонью. Тема давил на клавиши, молоточки исправно колотили по струнам, она это видела, крышка-то открыта, — а из инструмента выходило ничего. Вата. Плотная, глухая, ватная тишина.

— Нина Пална, а че это?

— Это, Темочка, у нас закончилось.

— Что закончилось?

Хороший вопрос. Она формулировала ответ минуты три. Или пять — кто там считал. Закончился звук. В этой квартире, до первого числа, больше нельзя шуметь. Стены слушают. И, чуть что, гасят.

Она проводила Тему, вернула его мамаше, соврала про «горло сорвала, простите, перенесем». Села. Долго сидела.

Арифметика была подлая, как все в ее жизни в последнее время. Пенсия — слезы. Держалась она на уроках: восемь учеников, четыреста рублей за час, и вот эти-то часы и жрали ресурс быстрее всего. Рояль — не шепот. Каждая гамма, каждый этюд Черни, каждое «еще разочек, с начала» — все в дебеты, все в этот проклятый счетчик под потолком в коридоре, серую коробочку с зеленым огоньком, которую в прошлом году поставили без спросу, «по программе модернизации жилого фонда».

Замкнутый круг. Чтобы заработать на звук, надо шуметь. Чтобы шуметь — надо платить за звук. А платить нечем, потому что не пошумела.

Тьфу.

В приложении — она полезла в приложение, куда деваться, дочь давно установила, «мам, тут все, и показания, и оплата» — Нина Павловна впервые открыла вкладку «Ресурс». И там, в истории, среди ее собственных унылых расходов, увидела странное.

Каждый месяц. Первого числа. Ровно.

«Сосед, кв. 44 → вам. Дар: 60 дБ·ч».

Шестьдесят децибел-часов. Каждый месяц. Уже... она пролистала вверх, палец устал листать — да больше двух лет. Кто-то из сорок четвертой квартиры каждое первое число тихо переводил ей звук. Молча. Без записки, без «здрасьте». Вот почему она никогда раньше не упиралась в ноль. Вот откуда бралась эта подушка, которую она принимала за должное, как воздух.

А в этом феврале — не пришло.

Сорок четвертая. Это через стенку. Севастьянов.

Вот тут в груди у нее что-то дернулось — некрасиво, коротко, как рыба на крючке. Потому что Севастьянова она, чего греха таить, тихо ненавидела. Он стучал. Годами стучал в стену — глухо, костяшками, размеренно. Она всегда думала: жалуется. Старый склочник жалуется на ее гаммы, на ее учеников, на Черни этого несчастного. Она даже пару раз стучала в ответ — зло, с вызовом: на, мол, получи, играю и буду играть.

Она оделась и пошла на площадку.

Дверь сорок четвертой была открыта. Настежь. Внутри — незнакомая женщина лет сорока, в резиновых перчатках, среди коробок, среди того особого разора, который бывает в квартире, откуда человека уже вынесли навсегда.

— Вы к Павлу Игнатьевичу? — женщина выпрямилась. — Опоздали. Девять дней как. Я племянница, вот, разбираю.

Нина Павловна что-то пробормотала. Соболезнования. Все эти слова, которые всегда одинаковые и всегда не те.

— А вы соседка? Пианистка? — женщина вдруг усмехнулась, но не зло, а как-то мокро. — Ой. Так вы садитесь. Вам надо сесть.

Она села. На табурет, среди коробок.

— Дядя Паша был глухой, — сказала племянница. — Совсем. С контузии, с молодости. Слуховой аппарат уже лет пять как не помогал, врачи руками разводили. Полная тишина. Представляете, каково это?

Нина Павловна не представляла. Она как раз последние сутки только и делала, что представляла тишину. Но ее тишину можно было купить. А его — нет.

— Он вас слушал, — сказала женщина. И поправилась: — Ну, слушал — не то слово. Он к стене ладонь прикладывал. Вот сюда. — Она подошла к стене, той самой, общей, и положила на нее раскрытую ладонь. На обоях, Нина Павловна теперь увидела, было темное пятно. Затертое. От руки. Годы и годы одной и той же ладони на одном и том же месте. — Он вибрацию чувствовал. Инструмент же гудит, дерево, пол. Он говорил: «Это моя музыка. Единственная». Он под нее, знаете, пальцами по стене... ну, как будто подыгрывал. Стучал в такт.

В такт.

Он не жаловался. Он подыгрывал.

— А ресурс этот, звуковой, он же ему не нужен был совсем, — племянница пожала плечами. — Тишина и тишина, ему-то что. Он его весь вам отписывал. Каждый месяц. Просил меня в этом приложении настроить, сам-то не умел. «Пусть, — говорит, — играет. Лишь бы играла».

Нина Павловна встала. Подошла к стене. Приложила ладонь рядом с его затертым пятном — своя рука показалась ей чужой, старой, в пигментных крапинах.

Стена была холодная и молчала.

Дома у нее было ноль децибел-часов. До первого числа — целая жизнь. И больше не будет шестидесяти в подарок, никогда, ни от кого.

Она вернулась к себе. Открыла рояль. Села.

И заиграла «Во поле береза» — ту самую, темину, недоигранную. Молоточки били по струнам, она видела, чувствовала под пальцами знакомую тяжесть клавиш, а из инструмента не выходило ничего. Вата. Глухо. Ноль.

Но левой рукой она держалась за стену. За холодную общую стену, ладонью, всей ладонью — там, где с той стороны годами лежала его.

И дерево под пальцами чуть заметно дрожало.

Вот, значит, как. Вот что он слышал все эти годы.

Ничего.

И все.

Слово не воробей — так учили в школе. Врут, конечно.

Рита сорок лет ловила этих воробьев обратно в кулак и цену пословице знала получше любого филолога. Ателье на первом этаже хрущевки, вывеска «Иголочка» выгорела до «голочка», клиентки все те же, что и двадцать лет назад, только несут перешивать уже не свои свадебные, а внучкины школьные. Подшить. Молнию вставить. «Ушей в талии, Ритуль, а то раздалась — стыд смотреть». Портниха она вроде батюшки, только с булавками во рту: все слышит, все держит при себе, никому ни-ни.

Про Службу нашептала Зоя Павловна, застегивая пальто у зеркала.

— Тариф новый вышел. «Не сказано». Платишь помесячно — и одно предложение тебе из чужой головы вынимают. Начисто. Как будто ты его и не говорила.

— Это ж как, — Рита не подняла головы от строчки.

— А так. Медицина. Госуслуга почти. Соседка моя мужу такое провернула — он и не помнит, что она ему на юбилее ляпнула. Живут себе.

Рита хмыкнула. Мало ли чего теперь напридумывают, лишь бы деньги драть.

А слово село. Не воробей.

Потому что было у нее свое. Одно. Три года уже сидело под ребрами занозой, которую ни выдернуть, ни забыть.

Тот скандал она помнила покадрово. Андрюшка пришел никакой — второй раз за неделю, глаза в кучу, куртка в снегу, потому что падал у подъезда. И она, вместо того чтобы уложить, накормить, промолчать, — сорвалась. Все, что копилось, вылетело одной фразой, короткой и точной, как удар шилом:

«Ты весь в отца. Такой же — сдохнешь под забором.»

Он тогда протрезвел в секунду. Посмотрел на нее — долгим, взрослым, чужим, — и ушел. Дверью даже не хлопнул. Тихо.

А потом бросил пить.

Насмерть, наотрез, назло. Устроился на комбинат, женился на Свете из бухгалтерии, взяли ипотеку на однушку в Заволжье, и Света вот-вот родит — Рите внука или внучку, УЗИ прятало. Все наладилось. Все хорошо.

Только фраза осталась. И каждый раз, когда сын обнимал ее на пороге — большой, трезвый, пахнущий одеколоном, — Рита слышала свое «сдохнешь под забором» так ясно, будто вчера. Мать не должна такое говорить ребенку. Никакому. Ни за что.

Вот это она и хотела вынуть. Из его памяти — и заодно из своей совести.

Служба сидела в бизнес-центре у вокзала, между нотариусом и точкой, где делают ключи. Ничего таинственного: очередь, талончики, кулер, диван из кожзама. Как в поликлинике, только тише.

Девочка-оператор — лет двадцать пять, ноготочки, бейдж — говорила заученно:

— Удаляем ровно одно предложение из памяти адресата. То есть слышавшего. Присутствие адресата не требуется, работаем по слепку голоса и дате. — Пауза. — Женщина, вы понимаете, как это устроено? Мы вынимаем не звук. Мы вынимаем смысл и все, что к нему в голове прицеплено. У памяти корни. Иногда тянешь за одно — вылезает целый куст. Распишитесь, что предупреждены.

Рита расписалась не читая. Как все.

— Дату помните?

— Четырнадцатое января. Позапрошлый… нет, третий год уже пошел.

— Точную формулировку.

И Рита сказала. Вслух. Второй раз в жизни. Горло свело, но сказала — чтобы больше никогда не пришлось.

Девочка кивнула, что-то нащелкала на планшете.

— Готово будет к утру. Он проснется — и этого разговора у него не станет. Только той фразы. Остальное на месте.

«Только той фразы», — повторила про себя Рита и поехала домой почти счастливая. Впервые за три года — легко.

Позвонил он в субботу. Голос ровный, довольный.

— Мам, ты чего кислая? Мы к тебе со Светой заскочим, я тортик возьму. О, слушай, а мы вчера с мужиками после смены посидели, Генка проставлялся — сорок лет. Я пивка пару взял. Да не начинай, мам, что такого-то. Одна кружка.

Рита стояла с трубкой у уха и слушала гудки уже после того, как он попрощался.

Одна кружка.

За три года — ни глотка. А тут — «что такого-то».

Она набрала Службу. Долго не брали, потом — та же девочка:

— Возврат невозможен, вы предупреждены под подпись. Что конкретно вас беспокоит?

— Он опять… Он начал. Я думала, я только злые слова забрала. А он вместе с ними…

— Забыл, зачем не пил, — спокойно закончила девочка. Видно, не первый раз ей это. — Я вам говорила. Корни. Он же не «назло здоровому образу жизни» бросил. Он бросил, чтобы вам доказать, что вы неправы. А вашей фразы больше нет. Доказывать нечего. И некому.

Рита молчала.

— Понимаете, — уже мягче, по-человечески, — та ваша жестокость его три года держала. На ней все стояло. Дом, считай, на этой занозе висел. Вы гвоздь-то и выдернули.

Торт был «Прага». Андрей смеялся, тискал ее, гладил Светин живот, обещал, что назовут в честь бабушки, если девочка. Хороший. Теплый. Пустой ровно в том месте, где раньше была рана.

А Рита сидела, пила чай и думала одну простую вещь, которой в школе не учат. Что сказанного не воротишь — это не проклятие. Это опора. Что иные наши гадости стоят под чужой жизнью, как подпорки под старой грушей: некрасиво, коряво, стыдно смотреть, а срубишь — дерево и ляжет.

Она глядела на сына и заново, тихо, про себя, слово за словом складывала ту фразу. Всю, целиком, со «сдохнешь». Чтобы хоть у кого-то она осталась. Пусть у нее. Пусть болит.

Мать должна помнить и такое.

Не воробей.

С тех пор как линзы стали обязательными, Артем видел над головами цифры.

Маленькие, полупрозрачные, зеленоватые. Парили сантиметрах в двадцати над макушками. Сколько раз тебе еще суждено встретиться с этим человеком за всю оставшуюся жизнь. Не «может быть». Точно. Алгоритм считал по чему-то там — по маршрутам, привычкам, вероятностям, черт его знает по чему, никто до конца не понимал, а те, кто понимал, молчали.

Город был размечен, как склад на Пивзаводе, где Артем когда-то грузил ящики. Каждый — с остатком.

Над сменщиком по доставке висел ноль. Ноль. Хотя они вчера еще ржали вместе в раздевалке. Значит, все, больше не пересекутся — уволится, уедет, кто знает. Над кассиршей в «Пятерочке» на Уралмаше: четыре. Над бабкой в трамвае: единица, и она даже не смотрела на Артема, ковырялась в кошельке, а ее единственная с ним встреча вот, тратилась прямо сейчас, впустую.

Артему было двадцать четыре, и он развозил еду по Екатеринбургу на подержанном велике с термокоробом за спиной.

Поначалу от цифр тошнило. Все привыкали по-разному: кто-то плакал, кто-то бил зеркала, а один мужик с их подъезда, говорят, увидел над женой единицу и не пережил. Артем привык. Молодой, гибкий. Стал играть в это, как в игру. Угадывал по цифре, чем человек кончит день.

А потом был кофейный киоск на Плотинке.

Девушка. Наливала капучино, смеялась чему-то своему, прядь выбилась из-под шапки. Обычная, в общем. Но над ней светилось — двести четырнадцать.

Двести четырнадцать.

Артем аж встал. Он таких больших чисел почти не видел — у людей друг над другом обычно единицы, двойки, ну десятка, если родня. А тут двести с лишним встреч впереди. Это же… это значит, она — из тех, кто останется. Надолго. На жизнь.

Он взял капучино, который не хотел. Сказал что-то тупое про погоду. Она ответила. Двести четырнадцать мигнуло и стало — двести тринадцать.

Потратил одну.

Дома он не спал. Двести тринадцать раз. Целая жизнь расписана наперед, с ней. Судьба же, буквально, вот, цифрами, объективно. Утром он поехал на Плотинку не по маршруту. Взял еще кофе. Двести двенадцать.

И вот тут начиналось то, чего он сперва не понял.

Он стал ездить туда каждый день. Иногда дважды. Придумывал поводы. Отпрашивался, срывал заказы, получил втык от диспетчера. А число падало быстрее, чем он думал. Двести десять. Двести пять. Сто девяносто восемь.

Потому что — дошло до него не сразу, на клиенте одном дошло, случайно — счетчик не про то, сколько встреч ВОЗМОЖНО. Он про то, сколько их ВСЕГО. Отпущено. Фиксированный запас. И когда ты бегаешь и вычерпываешь их по три штуки в неделю ради ерунды — ради того, чтоб постоять у киоска и сказать «а вам идет эта шапка», — ты просто быстрее подходишь к концу.

Он жег судьбу. Своими руками. По кофе за раз.

Сто пятьдесят. Сто двадцать. К концу месяца — сорок один.

Артем испугался по-настоящему. Не мерзкий холодок, а прямо в животе повернулось, как ключ в замке. Он же ее любит, наверное. Или полюбит — там, в тех двухстах, которые он спустил. А теперь их сорок. И он сам, идиот, все промотал на разговоры про шапку.

Он перестал ездить. Совсем. Чтоб растянуть.

И вот тогда, в раздевалке, снимая линзы (их можно было снять на ночь, но многие уже и спали в них, чтоб не пропустить), он поймал в зеркале собственное отражение. А над отражением цифр не бывает — над собой не видишь, устройство так сделано.

Зато он вспомнил другое.

Мать. Он был у нее в прошлое воскресенье, забегал на полчаса, торопился, сунул пакет с мандаринами, чмокнул, убежал. И над ее седой головой, на кухне, среди клеенки в цветочек и вечного борща, висела цифра. Он тогда скользнул по ней глазами и не задержался — не до того было, весь в своей девушке с киоска.

Шесть.

Шесть. Над матерью — шесть.

Артем сидел на лавке в раздевалке, держал линзы в ладони, и они мигали, готовые снова расчертить ему весь мир на остатки. Двести тринадцать он спустил на незнакомку из-за красивого большого числа. А то, что рядом всю жизнь и почти кончилось, он даже не разглядел.

Цифры не врали. Они просто показывали не то, на что он смотрел.

Он не поехал на Плотинку. Ни в тот день, ни потом. Пусть там остается сорок один — красивый запас, который он никогда не потратит. Иногда самое дорогое — это то, что бережешь, не открывая.

Линзы он в тот вечер убрал в карман. Купил мандаринов, целый кулек, и поехал через весь город на Уралмаш. Просто так. Без линз. Не считая.

Шесть — это ведь еще много, если не спешить.

Суд назначил Андрею сорок минут внимания в неделю.

Не встреч. Внимания. Разницу эту он поначалу не уловил, а зря — она потом стоила ему дочери.

Закон приняли позапрошлой осенью, тихо, где-то между поправками про самокаты и про маркировку молока. «О верифицированном родительском присутствии». Смысл был вроде благородный: сколько отцов, мол, отсиживают положенные часы в торговом центре, уткнувшись в телефон, пока ребенок сам по себе крутится на карусели. Присутствие есть — родителя нет. Вот и придумали мерить не часы, а то, что внутри часов.

Браслет выдавали в МФЦ, под роспись. Тонкий, черный, как фитнес-трекер, только умнее. В паре с приложением «Рядом» он ловил все: куда смотрят твои глаза, как часто ты поворачиваешь голову к ребенку, ускоряется ли пульс, когда тот что-то рассказывает, сколько ты молчишь и как ты молчишь. Из этого складывался процент. Вовлеченность. Ниже семидесяти — минута не в зачет.

Соне было семь.

Андрей и Марина развелись, когда дочери было пять, — некрасиво, с адвокатами, с дележом дивана. Марина осталась в квартире, Андрей — в съемной однушке у кольцевой и с расписанием, которое теперь висело у него на холодильнике: субботы, с двух до трех. Час. Из которого нужно было выжать сорок засчитанных минут, иначе система понижала ему «индекс присутствия», а низкий индекс — это уже разговор с опекой, и Марина этого разговора, он знал, только и ждала.

Первый месяц он проваливал.

Вот сидят они в кафе, пиццерия у метро, Соня болтает ногами и рассказывает про какую-то девочку из класса, которая ест мел, а у Андрея пиликает рабочий чат, горит клиент, горит смета, и он — на секунду, всего на секунду — скашивает глаза в телефон под столом. Браслет ловит. Пульс ровный. Взгляд ушел. Процент падает. «Рядом» бесстрастно фиксирует: 61%. Минута сгорела.

Он злился. На себя, на браслет, на закон, на Марину, на клиента. Возвращался в свою однушку и считал сгоревшие минуты, как проигранные деньги.

Потом он научился.

Это ведь как любой норматив — есть техника. Андрей вычислил, что́ приложению нравится. Оно любило прямой взгляд в лицо ребенку. Любило кивки. Любило, когда повторяешь за ним последние слова — «ест мел, да ты что!» — эхом, будто активное слушание из книжки для менеджеров. Пульс подскакивал — засчитывалось «эмоциональное включение», хотя подскакивал он у Андрея чаще от сметы, чем от мела. Не важно. Машине не объяснишь разницу.

К весне он выжимал стабильные восемьдесят пять. Иногда девяносто. Индекс присутствия пополз вверх, опека отстала, Марина поджала губы. Андрей смотрел на дочь сорок минут не отрываясь, кивал, повторял, держал взгляд — и чувствовал себя оператором, который выполняет план.

А Соня в это время была где-то не здесь.

Он не сразу заметил. Долго не хотел замечать. Но однажды, среди отработанного, отполированного часа, он поймал: она отвечает ему тоже как по нормативу. Вежливо. Ровно. Смотрит на дедов новый телефон, ждет мультики. У Марины появился Костя — про Костю Соня говорила легко, взахлеб, не по учебнику, — а с ним, с родным отцом, она была правильная. Как на приеме у врача.

В приложении, оказывается, был и второй показатель. Мелкий, серый, в самом низу экрана, Андрей его раньше не разворачивал. «Встречная вовлеченность». Сколько внимания ребенок отдает тебе.

У Сони стояло 22%.

Вот тогда его и накрыло.

В ту субботу он не стал отрабатывать. Сам не понял почему — просто не смог. Они пошли не в пиццерию, а во двор, где он в ее годы сам гонял в футбол, и Андрей стал рассказывать. Про бабушку, которой Соня не застала. Про то, как он боялся собаку у гаражей и как перестал бояться. Про то, дурак, что скучает — прямо сказал, вслух, чего за два года ни разу. Горло сдавило, он отвернулся к обшарпанной стене, чтобы дочь не видела мокрых глаз, замолчал надолго, потому что говорить не мог.

И Соня вдруг перестала болтать ногами. Подошла. Молча взяла его за рукав и стояла рядом, маленькая, теплая, живая, ничего не спрашивая. Просто была. Впервые за два года — по-настоящему была.

Браслет на его запястье коротко завибрировал.

Андрей глянул — и все внутри у него оборвалось, как лифтовый трос.

34%.

Он отвернулся — взгляд ушел со Сони. Он замолчал — паузы система читала как отключение. Он не кивал, не повторял, не держал зрительный контакт: он плакал в стену, а дочь держала его за рукав, и это, вот именно это, единственное настоящее за два проклятых года, машина зачла как отсутствие внимания. Пульс скакал — но «не в контексте ребенка». Слезы «Рядом» вообще не различал.

34%. Час не засчитан.

В понедельник пришло уведомление о снижении индекса присутствия. В пятницу — вызов из опеки. Марина принесла распечатки: вот, полюбуйтесь, за последний месяц провал за провалом, отец эмоционально недоступен, показатели вовлеченности критические, ребенок при встречах напряжен.

Андрей сидел напротив инспектора и держал в руках эти графики — ровные восемьдесят пять там, где он играл во внимательного отца, и жалкие тридцать четыре там, где он впервые за все стал отцом настоящим.

Объяснять было нечего. Как объяснишь машине, а через машину — женщине с папкой, что бывает внимание, которое отворачивается? Что иногда любишь сильнее всего именно в ту минуту, когда не можешь смотреть в глаза?

Ему урезали субботы до раза в две недели.

Теперь у него сорок минут раз в четырнадцать дней. И он снова кивает, повторяет за ней последние слова, держит взгляд, гонит стабильные девяносто.

Соня отвечает вежливо.

Встречная вовлеченность — двадцать два.

Нина Арсеньевна читала мертвых.

Не в мистическом смысле — упаси бог, она и в гороскопы не верила. Просто такая должность в областном бюро на улице Ванеева: оператор посмертной выборки. Между собой их звали проще — читатели.

Прибор снимал последние тридцать секунд. Не того, что видели глаза, — этому все удивлялись, когда узнавали, — а того, что мозг успевал прогнать перед самой остановкой. Последнее, что человек проживал. Иногда это был потолок реанимации, гулкий и белый, с трещиной наискосок. А иногда — лето, которого уже нигде нет, только вот тут, тридцать секунд, и все.

Зачем это снимали. Много зачем. Страховые хотели знать, был ли умысел; следствие цеплялось за лица, которые всплывали у покойника в голове; наследники платили, чтобы услышать — вспомнил ли он о них напоследок. Циничная, если разобраться, услуга. Торговля чужим прощанием.

Нина сидела на этом одиннадцать лет.

Она научилась не влезать. Смотришь запись, как бухгалтер смотрит колонку цифр: вот тревога, вот покой, вот обрыв. Пишешь заключение сухим канцеляритом. «Объект в последние секунды пребывал в состоянии эмоционально нейтральном, содержание — бытовое воспоминание». И дальше. Следующая папка. Чайник. Печенье в железной коробке из-под конфет, которую она таскала с собой из отдела в отдел уже лет пять.

Влезать нельзя. Кто влезал — тех потом отпаивали и списывали.

В то утро папок было четыре. Три обычные: инфаркт на остановке, старушка дома, парень с мотоциклом (у этих всегда одно и то же — асфальт, крупно, и удивление; жаль их, дураков). Четвертую она открыла машинально.

Костя.

Константин Павлович Ершов, шестьдесят два года. Ее Костя. Бывший — двадцать два года как бывший, вычеркнутый, зарубцевавшийся. Она даже фамилию его давно произносила без внутреннего толчка.

Попало к ней случайно. Система тасует файлы по загрузке операторов, ей и в голову не пришло, что где-то в базе всплывет он. Умер вчера. Один, в двухкомнатной на Автозаводе, среди книг и невымытой чашки. Соседи хватились через день по запаху и по коту, который орал под дверью.

Надо было встать и отдать папку Гале. Так положено — родство, конфликт интересов, все такое. Нина знала правило наизусть.

Она надела гарнитуру.

Сначала — темнота, обычная. Мозг гаснет не сразу, картинка собирается из ничего, как проявляется старая фотка в кювете. Она столько раз это видела, что уже не считала за чудо.

А потом был перрон.

Платформа. Московский вокзал, старый, еще до ремонта, с этими облупленными колоннами. Лето. Свет такой густой, желтоватый, какой бывает часов в семь вечера в июле. И она.

Она — молодая. Двадцать шесть, легкое платье в горошек, которое она сожгла лет через десять, потому что оно напоминало. Стоит у вагона, держит чемодан, тот самый, дурацкий, с оторванной ручкой. И — вот что ее подкосило — она в этой памяти улыбается. А ведь на самом деле, она помнила точно, на том перроне она не улыбалась. Она уезжала от него. Насовсем. Хлопнула дверью тамбура и не обернулась.

Но Костя запомнил иначе.

В его тридцати секундах она стояла и улыбалась ему, и не уезжала, а как будто только приехала. И он смотрел на нее — она чувствовала это изнутри его взгляда, странное, выворачивающее ощущение — смотрел так, будто вот сейчас, через секунду, скажет что-то. Важное. То, что не сказал тогда. То, из-за чего, может, все пошло бы не так.

Он набрал воздуха. Она видела, как поднимается — там, внутри, в его теле — грудная клетка. Губы дрогнули.

Запись оборвалась.

Тридцать секунд. Ровно тридцать, ни на кадр больше. Прибор упирается в стену и все, дальше пустота, служебная заглушка.

Нина сняла гарнитуру.

В отделе было тихо. Галя стучала по клавишам, за окном ноябрьский город стекал по стеклу серыми потеками, где-то капало из кулера. Обычное все. Кофе. Печенье в железной коробке.

Она сидела и думала одну простую вещь, которая теперь будет с ней до самого ее собственного потолка реанимации. Он что-то хотел сказать. В последнюю секунду жизни, спустя двадцать два года, он все еще собирался ей это сказать.

И она никогда — понимаете, вообще никогда, ни за какие деньги, ни по какому запросу — не узнает что.

Вот в чем фокус этой службы, до которого доходишь не сразу. Люди платят, чтобы получить закрытую дверь. Точку. Он вспомнил обо мне — все, отпустило, живем дальше. А прибор не ставит точку. Он ставит многоточие и запирает его в железном ящике на тридцатой секунде.

Нина написала заключение. Сухо, как всегда. «Объект в последние секунды пребывал в состоянии эмоционально положительном, содержание — личное воспоминание, идентификация третьих лиц невозможна».

Идентификация невозможна. Соврала в графе. Первый раз за одиннадцать лет.

Потом закрыла папку, допила остывший кофе — он и горячим был дрянной — и поехала на Автозавод. За котом. Кот-то чем виноват.

На перроне метро было людно. Она стояла у края и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Просто так. В пустоту.

Пусть будет как он запомнил.

Петр Ильич продал свою тишину в среду. За четыреста двадцать рублей — если точно, а он привык считать точно, тридцать лет у станка приучили.

Приложение называлось «ТишеТише». Желтая иконка, будто улыбается. Внук бы разобрался за минуту, Петр возился час: где нажать, куда согласиться, какую галочку поставить. Согласился на все. А что там читать — мелко ведь, глаза не те, да и кому охота продираться сквозь эти «пользователь подтверждает».

Суть-то была простая.

С нового года весь их дом — да что дом, весь микрорайон Северный, все двенадцать панельных свечек вдоль трамвайных путей — перевели на «акустический баланс». В каждую квартиру, под потолок в прихожей, вкрутили белую коробочку с зеленым огоньком. Датчик. Считает децибелы, круглосуточно, честно, без выходных. Каждому жильцу — норма: звуко-часы на месяц. Сколько можешь шуметь, не платя ни копейки. Дрель по воскресеньям, телевизор на всю, гости, ссора на кухне из-за пересоленного борща — все в один котел, все в зачет. Превысил норму — штраф капает, рубль за рубль. Не добрал — остаток твой. Хочешь — копи, хочешь — продавай соседу через приложение.

Петр не добирал никогда.

Он жил один. Восемь лет уже один, с тех пор как Люся ушла — не к другому, а туда, откуда не возвращаются, за один тихий февраль. Телевизор он не любил, радио слушал вполголоса, гости к нему не ходили. Полы не сверлил. Чайник и тот у него был старый, без свистка, потому что свисток раздражал. Так что каждый месяц на его счету в желтом приложении набегала гора неиспользованных звуко-часов, и гора эта лежала мертвым грузом.

А тут — Гена снизу.

Гена затеял ремонт. Молодой, лет тридцать, купил однушку под сдачу, ломал стены, штробил, долбил перфоратором так, что у Петра дрожал стакан на серванте. Гена свою норму спалил за неделю и ходил теперь по подъезду, стучался, скупал у пенсионеров тишину. По четыреста, по пятьсот. Живые деньги.

— Петр Ильич, ну вам-то она зачем? Вы ж как мышь.

Верно. Как мышь.

Петр продал. Не все сразу — сначала половину, потом, когда Гена приплатил, и вторую. Приложение мигнуло: «Сделка совершена. Спасибо, что делитесь тишиной!» И перевело деньги. Петр сходил на рынок, купил Люсину любимую — герань в горшке, красную, поставил на подоконник. Так, ни к чему. Просто чтобы на подоконнике что-то стояло живое.

Жил дальше. Тихо жил.

А в апреле позвонила Вика.

Дочь. Они не то чтобы в ссоре — так, отдалились. После похорон матери что-то между ними перегорело, и разговаривали они теперь по телефону раз в месяц, короткими фразами, будто по счетчику. Но тут Вика говорила долго. У Славика, мужа, операция, надо ложиться в область, на две недели, а Тему девать некуда. Свекровь в деревне, сад закрыт на карантин.

— Пап. Я понимаю. Но больше правда некому.

Теме было шесть.

Петр не видел внука с прошлого года — тот вырос, вытянулся, потерял два передних зуба и приобрел взамен неутомимость маленького отбойного молотка. Тема прибыл с рюкзаком, полным машинок, и первым делом проверил в квартире эхо. Эхо ему понравилось.

Петр забыл, что дети — это громко.

Нет. Не забыл. Он и не знал никогда толком. Вику растила Люся, а он был на смене, он приходил, когда ребенок уже спал, он всю жизнь любил свою семью на цыпочках, издалека, чтобы не разбудить. И вот теперь маленький человек в его тихой квартире хохотал, ронял, катал, врезался, пел песню про акуленка — раз за разом, по кругу, — и белая коробочка в прихожей моргала уже не зеленым.

Она моргала красным.

Первый штраф пришел на третий день. Двести рублей. Петр усмехнулся: ерунда. На пятый день — уже полторы тысячи. Оказалось, детский смех громкий, а детский плач еще громче, а Тема умел и то и другое, и часто одновременно.

Петр открыл желтое приложение — купить норму обратно.

И вот тут он сел.

Цена на звуко-часы к весне подскочила втрое. Полгорода делало ремонты, спрос, то-се, как объяснил бы Гена. То, что Петр продавал по четыреста, теперь стоило тысячу двести. А норму надо было не на день — на десять дней вперед, на весь Темин смех, на все его акулята.

Пенсия у Петра была одна. Герань на подоконнике — тоже одна.

Он пошел к Гене. Не гордый — какая уж тут гордость, когда наверху ребенок, а счетчик тикает.

Гена открыл в майке, за спиной — свежая плитка.

— Ген. Продай назад. Хоть сколько. Внук у меня.

Гена развел руками, и в этом жесте было почти сочувствие.

— Петр Ильич, я б рад. Только я ж не себе брал. Я перепродал. Скупаю по дому, сливаю оптом на площадку, там барыги сидят, ремонтные конторы. Ушло давно. У меня самого норма в минусе.

И добавил, уже в спину:

— Да вы не переживайте. Штраф — это ж не страшно. Страшно — это когда тихо.

Петр не понял тогда.

Понял вечером.

Тема наконец уснул — свернулся на диване, там, где раньше спала Люся, и во сне все еще чему-то улыбался беззубым ртом. В квартире стало тихо. Привычно тихо. Родная, любимая, восемь лет обжитая тишина.

Петр от нечего делать листал желтое приложение, искал, где отменить штрафы, и наткнулся на ту самую мелкую строчку. На галочку, которую поставил не глядя, в среду, когда еще думал, что нашел дармовые деньги.

«Уведомление. Ваша квартира в период с января по март классифицирована как ПОМЕЩЕНИЕ С НИЗКОЙ АКУСТИЧЕСКОЙ АКТИВНОСТЬЮ. Согласно п. 7.4, длительное молчание жилого фонда является основанием для проверки фактического проживания и пересмотра статуса. Дело №… передано в отдел.»

Вот оно как.

Он, дурак, продавал тишину как излишек. А система излишка не видела. Система видела мертвую квартиру. Восемь лет он жил так тихо, что для города его будто и не было — ни звука, ни следа, пустая ячейка в общей таблице. Люся ушла, и он ушел вслед за ней, только забыл лечь.

А теперь наверху сопел живой ребенок, и коробочка в прихожей опять горела красным, и штраф рос, и это было — Петр вдруг ясно, до дрожи в руках это почувствовал — это была самая лучшая новость за восемь лет.

Он есть. Раз шумит — значит, есть.

Утром Петр не стал покупать норму. Не на что было, да и незачем. Он открыл настежь окно — то, у которого стояла красная герань, — чтобы Темин смех уходил на улицу, к трамваям, ко всему живому городу, и считался, и записывался, и капал штрафом.

Пусть капает.

Тема проснулся, залез на подоконник и заорал в апрельский двор — просто так, от радости, что есть двор и есть дед. Коробочка мигнула красным. Приложение пиликнуло штраф.

— Дед, а мы с тобой что, самые громкие?

— Самые, — сказал Петр Ильич. — Ты кричи, кричи. Я плачу.

Про это ей рассказала Люда с третьего этажа. Где ж еще узнавать про такое — не по телевизору же.

— Ты, Рит, не реви круглые сутки, — сказала Люда, придерживая дверь лифта коленом. — Есть контора. Сдаешь и живешь. Потом заберешь, когда полегчает.

Рита кивнула. Не потому что поняла — потому что стоять и слушать больше не было сил.

Коляна похоронили в апреле. Земля еще не оттаяла толком, могильщики матерились, лом звенел о мерзлое, и она запомнила именно это — звон, а не лица, не речи, не поминки в столовой мясокомбината, где им выделили зал по знакомству. Звон лома. И как Сашка, шести лет от роду, спросил в машине: «А папа теперь всегда там будет жить?»

Всегда.

Через неделю она стояла в очереди в стеклянном офисе на Советской. Вывеска скромная, будто стеснялась сама себя: «Депонирование переживаний. Лицензия». Внутри — вылитый банк. Ковролин, кулер с булькающими пузырями, табло с номерками, консультантка с бейджиком «Оксана».

— Изымаем острое переживание, — объясняла Оксана заученно, но не по-хамски. — Помещаем на хранение. Правило одно, и я обязана его проговорить вслух под запись. Слушайте внимательно. Чувство не меняется. Ясно? Не тускнеет, не перегорает, не стареет. Сколько бы ни пролежало — год, десять лет, — заберете ровно таким, каким сдали. Как в морозилке лежит. Мы ничего не лечим. Мы храним.

— А если я его вообще не заберу?

— Значит, платите за хранение, пока платите. — Оксана чуть улыбнулась. — Уничтожить нельзя, у нас такой услуги нет. Только хранить или забрать. Вот тут распишитесь. И тут.

Рита расписалась.

Сама процедура заняла минут двадцать. Кресло, как у стоматолога, холодок на висках, ровный низкий гул, будто где-то за стеной работал большой старый холодильник. И — отпустило.

Она не забыла. Помнила, что Коляна нет, помнила фуру, гололед на объездной, реанимацию, куда ее не пустили, помнила его руки, вечно в мазуте, которые он оттирал бензином на кухне, а она ругалась. Все помнила. Только не болело ни капли. Как пересказ фильма про чужих людей.

Она вышла на улицу и впервые за месяц захотела есть. Купила беляш у вокзала. Съела стоя, глядя на голубей, и подумала: надо же, живая.

Потом было шесть лет.

Шесть лет она держала спину. В роддоме, где Рита работала акушеркой, ее ставили в пример: руки не дрожат, голос ровный, ни разу не сорвалась даже на самых тяжелых родах, где все шло наперекосяк. Молодые ревели в подсобке, а Рита — нет. Ей нечем было. Ее слезы лежали на складе, на улице Советской, под номером в квитанции, и она исправно платила триста рублей в месяц, как за ячейку в камере хранения на автовокзале.

Дети выросли будто сами собой. Старшая, Настя, поступила в колледж, в другой город. Сашка вытянулся, стал басить, начал курить за гаражами — она узнала, отчитала, спокойно, без крика. Все спокойно. Все ровно.

Сергея она встретила на четвертый год. Электрик из ЖЭКа, пришел менять счетчик, остался пить чай, потом починил ей кран, полку, разболтанный стул. Тихий, надежный, с большими теплыми ладонями. Он не спрашивал про Коляна лишнего. Расписались буднично, в обед, потом ели пельмени.

И вот однажды — Насте как раз исполнялось восемнадцать — Рита поняла: пора.

Она была сильная теперь. Устоявшаяся. С мужем, с работой, с квартирой, где наконец поменяли обои. Она думала так: я заберу это горе, отгорюю по-человечески, как положено, поплачу неделю — и все, отпущу его насовсем, честно, а не спрятав в морозилку. Взрослый, зрелый поступок. Она даже гордилась, что созрела до него.

Офис на Советской переехал, но никуда не делся. Все тот же кулер. Оксаны не было — сидел парень, молодой, но табличку зачитал слово в слово:

— Предупреждаю: чувство возвращается ровно таким, каким сдано. Мы не несем ответственности за интенсивность. Согласны?

— Согласна, — сказала Рита. — Я готова.

Кресло. Холодок. Гул.

И ее накрыло.

Не как воспоминание. Как в тот самый апрель — секунда в секунду. Звон лома о мерзлую землю. Руки в мазуте. «Всегда». Реанимация, куда не пустили. Свежее, как рана, которую вскрыли сегодня утром. Ни дня не прошло. Для этого горя вообще не прошло времени — оно все пролежало нетронутым, острым, с зазубринами.

Она выла в машине на парковке. По-настоящему, в голос, как не могла шесть лет.

А потом стало хуже.

Потому что горе-то было честное — то самое, майское, за молодого Коляна и молодую Риту. А Рита теперь была другая. Пожившая. С другим мужем на кухне, с новой мебелью, с дочкой, которая давно не помнит отцовских рук. И это свежее горе не находило себе места в ее нынешней жизни. Оно тыкалось, как слепой котенок, и не узнавало ничего вокруг.

Она оплакивала человека, которого, оказалось, уже наполовину забыла лицом.

А главное — под этим горем, вторым слоем, поднималось другое. То, за что квитанции не выдают.

Шесть лет. Настин выпускной, на котором мать стояла как статуя. Сашкины дни рождения, когда она задувала свечи вместе с ним — и ничего не чувствовала. Первое слово внука сестры. Свадьба с Сергеем, пельмени, — и пустота внутри, ровная, как асфальт.

Она не отгоревала тогда. Она это все проспала. С открытыми глазами.

Оказалось, контора не соврала ни в одной букве. Горе не постарело. Не выцвело. Вернулось ровно таким, каким сдала.

Просто никто не сказал ей, чем она за хранение платит на самом деле. Не тремястами рублями в месяц.

Она платила годами. Своими. И детскими.

Рита сидела на парковке до темноты. Кофе в стакане остыл — впрочем, он и горячим был из автомата, дрянь. Позвонил Сергей: где ты, ужин стынет. Она сказала — еду. Вытерла лицо. Посмотрела в зеркало заднего вида на женщину сорока с лишним лет, у которой болело так, будто ей опять двадцать восемь.

И поехала домой. Горевать. Наконец-то. С опозданием на шесть лет — по правилам, честно, без остатка.

Прибор называется «Лад». Белая коробочка в прихожей, чуть больше пачки сигарет, с одним кольцом-индикатором. Зеленое — молодцы. Желтое — осторожнее. Красное — минус скидка.

Меня зовут Елена. Я бухгалтер, сорок четыре, второй брак — и, если честно, последний: на третий уже нет ни сил, ни фигуры. Живем с Игорем в новостройке под Люберцами, в «тихом доме». Слыхали про такие? Управляющая компания ставит в квартиры «Лад», а он слушает.

Не музыку. Не соседей.

Он слушает нас.

Меряет он не громкость — децибелы ему без разницы, хоть телевизор на всю. Он ловит тон. Ту особую злую ноту, на которую срывается голос, когда ты уже не разговариваешь, а бьешь словами наотмашь. Крик, всхлип, шипение сквозь зубы — все это индекс. Копится за месяц. Зеленый месяц — минус тридцать процентов с квитанции. У нас квитанция под четырнадцать тысяч. Тридцать процентов — это, между прочим, мои новые очки. Или колесо на дачу. Считать я умею, работа такая.

Первый год мы старались честно.

Раньше-то мы, чего греха таить, орали. Не по-страшному — по-семейному: он про мою маму, я про его рыбалку и долги, тарелка иногда об пол, потом мирились, потом снова. Обычная жизнь, в общем. А тут — нельзя. Тридцать процентов на кону.

И мы научились.

Научились ссориться шепотом. Проговаривать самое злое — ровным, ватным голосом, глядя на белую коробочку, как на тещу. «Ты. Опять. Не. Заплатил.» — по слову, без ноты. Кольцо остается зеленым. Игорь отвечает так же, цедит — и оно молчит, довольное. Мы сидим на кухне двое взрослых людей и грыземся так тихо, что прибор считает нас образцовой семьей.

За тишину нам приходит скидка. Каждый месяц. Как медаль.

А потом мы вообще перестали. Не ссориться — разговаривать. Потому что любой настоящий разговор — про деньги, про его сына от первой, про то, что я, кажется, больше не хочу, — любой настоящий разговор рано или поздно сползает в ту самую ноту. И проще не начинать. Проще — про погоду, про «купи хлеб», про сериал. Ровно. Тихо. Зелено.

Мы стали идеальными жильцами. «Лад» на нас не нарадуется.

А в июне пришло обновление. Прошивка. И в приложении — я его редко открывала, там только цифры скидки — вылезла вторая шкала. Мелкая, серенькая. «Индекс тепла».

Оказывается, «Лад» все это время слушал не только злость. Он ловил и другое — смех, тот особый тон, каким люди говорят друг с другом, когда им хорошо. Ласку в голосе. За нее, выходит, полагался еще бонус, отдельный, о котором в рекламе молчали, потому что его почти никто не набирал.

Я открыла график. За два года.

Злость — ровная, низкая, почти в нуле. Молодцы, чего.

А тепло…

Тепло падало. Медленно, месяц за месяцем, как температура у больного, которого забыли смерить. Последний всплеск — прошлый сентябрь. Потом — прямая. Ровная зеленая прямая по самому дну.

Прибор давно поставил нам диагноз. Просто в квитанции его не печатают.

Я сидела на кухне и смотрела на эту прямую, и в груди было не больно даже — а тихо. Так тихо, как «Лад» любит. Зелено.

Игорь пришел с работы, разулся, спросил, не сорвавшись ни на ноту: «Ужин есть?» Я сказала: «В холодильнике». Ровно. Идеально. Кольцо в прихожей мигнуло довольным зеленым.

А потом я подумала: если сейчас в этой квартире не станет ни его, ни меня — если оба возьмем и уедем, каждый к своим, — прибор ведь ничего не заметит. Индекс злости — ноль. Индекс тепла — ноль. Ровно то же самое, что и с нами. Пустая квартира и наша семья для «Лада» звучат одинаково. Тишина и тишина.

За эту тишину нам каждый месяц капает тридцать процентов.

Я встала, открыла холодильник, достала ему тарелку. Разогрела. Поставила. Молча.

Скидку жалко.

Спать я умею. По-настоящему, до звона. Проваливаюсь за минуту, лежу камнем до будильника — жена раньше завидовала. Пока была жена.

Меня зовут Валера. Сторож на складе строительной химии в Коврове: сутки через двое. Вся работа — не спать, когда нельзя, и спать, когда можно. Смешно ведь. За это и платят.

Точнее — платили. Пока не появилась «Смена».

Штука простая. Браслет на запястье, тонкий, серый, как аптечная резинка. Ночью он ловит ту самую фазу — когда мозг уходит на дно, в глубокий сон. Знаете это утро, когда встал — и вдруг думаешь: а жизнь-то, в общем, ничего? Вот это она и есть. Самая дорогая фаза.

И ее можно отдать.

Приложение упаковывает твой глубокий сон и переливает другому. Тому, кто платит. Донор утром встает — живой, ходячий, руки-ноги на месте. Только не отдохнувший. Как будто всю ночь ворочался, хоть и спал без задних ног.

Богатые не спят, это давно известно. Бессонница у них дорогая, тревога импортная, таблетки уже не берут. И вот они покупают чужой сон — как раньше чью-то почку, только теперь легально, без крови и очередей. А мы, у кого сна с горкой, продаем. Рынок. Все честно.

Мелким шрифтом там, правда, была строчка. Что вместе со сном иногда уходит и то, что в нем снилось. Но кто ж читает мелкий шрифт в шесть утра, когда за квартиру пора, а на карте четыреста рублей и гордость.

Я подписался из-за Сониных зубов.

Дочке четырнадцать, брекеты — девяносто тысяч, и Марина сказала это таким голосом, будто я уже виноват, что не сходил и не родил их сам. Я и пошел. К браслету.

Пять ночей в неделю я теперь сплю на чужие деньги. Днем, на складе, в каморке с чайником и календарем за позапрошлый год. Ложусь, браслет мигает зеленым — принял. Встаю — как из ямы. Голова чугунная, во рту вата. Зато на карту капает: то восемьсот, то тысяча двести, смотря какая ночь удалась. За глубокий сон платят щедрее, чем за мою же жизнь.

Соня, кстати, брекеты поставила. Улыбается теперь осторожно, губами. Красиво.

А потом я заметил, что мама перестала приходить.

Мама умерла четыре года назад. Тихо, во сне — сама ушла в ту фазу и не вернулась. И с тех пор она приходила ко мне только там, на дне. Не как призрак, не пугала — просто была. Резала антоновку тонкими дольками, напевала под нос ту песню про рябину, поправляла мне воротник, будто мне снова семь. Я знал, что сплю. И все равно каждый раз в груди что-то дергалось — как рыба на крючке, — когда я видел ее живой.

Так вот она пропала.

Продал я, выходит, не только отдых. Продал и ее.

Первую неделю думал — совпадение. Устал, пересплю, вернется. Отменил на три ночи подписку, спал для себя, до одури, до слюны на подушке. Пусто. Черный колодец без дна и без мамы. Оказалось, купить назад свой сон нельзя. Можно купить чужой — сколько угодно, — но чужой глубокий сон приходит с чужими снами. Или без всяких. Один раз я взял ночь у какого-то парня из Твери — и всю ее строил гараж, которого в глаза не видел, с тоской по инструментам, которых у меня отродясь не было. Не мое. Пустое.

В приложении есть графа — «получатель может оставить благодарность». Обычно там смайлик или «спасибо, выспалась». А у меня однажды висело длинное. От женщины, ник — Отрада.

«Не знаю, кто вы, но мне четвертую неделю снится ваша мама. Она зовет меня Танечкой и учит вязать пятку у носка. Я не умею вязать. Я плачу каждое утро и не могу перестать. Спасибо вам».

Я перечитал раз десять.

Списались. Оказалось — Электросталь, недалеко. Валентина Сергеевна, пятьдесят восемь, двадцать лет бессонницы, живет одна, кот и таблетки. Купила мой сон на пробу, дешевый, ночной, с распродажи. И получила в нагрузку мою маму.

Мы встретились в кафе у вокзала. Она рассказала мне про родинку у мамы под левым ухом. Про то, как та щурит правый глаз, когда врет, что не устала. Про песню — «то не ветер ветку клонит». Все точно. До самой мелкой мелочи, которую я и сам-то почти забыл, а она — знала. Потому что теперь мама жила у нее.

— Продайте назад, — сказал я. Прямо, по-хамски, без подхода. — Я заплачу. Сколько скажете.

Валентина Сергеевна поставила чашку. Посмотрела на меня — долго, как на дурачка.

— Милый, — говорит. — У меня двадцать лет никто по имени не звал. А она — Танечкой. Каждую ночь. Вы правда думаете, я это продам? За ваши тысячи?

И я понял, что не продаст. Никогда. Что мама моя эмигрировала — тихо, во сне, как всегда все делала, — к чужой одинокой женщине, которой она нужнее. И там ей, может, теплее, чем на дне у сына, который ее же и заложил ради брекетов.

Домой я ехал на электричке, лбом в холодное стекло. Соня прислала фотку — улыбается уже во весь рот, металл сняли, зубы ровные, как по линейке. Красивая у меня дочь.

Браслет я не снял. Смысла нет: возвращать нечего, а деньги нужны всегда.

Просто теперь, засыпая на складе среди канистр с грунтовкой, я иногда прошу — тихо, одними губами, в чугунную свою пустоту: мам, ты там повяжи ей пятку. Научи. Она хорошая. И — если не трудно — напой ей про рябину.

За меня.

Сервис назывался «Рядом». Без затей.

Двести рублей в месяц, промо на первый — бесплатно. Ты записываешь двадцать минут своего голоса, загружаешь переписку за пару лет, и нейросеть учится говорить, как ты. Потом она звонит кому скажешь. Хоть каждый день. Хоть в семь вечера, ровно, как по будильнику.

Женя подключила его в марте. От отчаяния, если честно.

Мама звонила ей каждый вечер в семь — это тянулось из самого детства, только раньше Женя была той, кому звонят, а теперь стала той, кто не берет трубку. Проект горит. Созвон с китайцами. Дочь на танцах, надо забрать. Муж молчит уже третий день по причине, которую Женя даже не пыталась выяснить. К семи вечера у нее не оставалось ничего — ни минут, ни голоса, ни того запаса ровной ласковости, которого требует пожилая мама, живущая одна в Твери.

А мама требовала немного. Просто чтобы кто-то спросил, как прошел день.

Первую неделю Женя слушала записи звонков — сервис их сохранял, вкладка «История». И ей стало не по себе. Не потому что плохо. Потому что хорошо.

Искусственная Женя разговаривала с мамой лучше настоящей. Не спешила. Не вздыхала в трубку. Помнила, что у соседки Валентины Сергеевны кот Барсик и что у него что-то с почками. Спрашивала: «Мам, а ты гречку-то ела сегодня или опять чаем обошлась?» Мама смеялась, отвечала, рассказывала про поликлинику, про то, что в подъезде опять сменили домофон и она не разберется.

А потом мама сказала машине то, чего живой Жене не говорила ни разу.

«Знаешь, Женечка, я по ночам теперь свет не гашу. Боюсь темноты, как маленькая. Дожила. Папу бы сюда. Он бы посмеялся».

Женя сидела в московской кухне, в наушниках, и слушала, как ее собственный голос отвечает маме тепло и правильно: «Мам, ну ты чего. Хочешь, я тебе ночник хороший закажу, с теплым светом? Завтра пришлю». И назавтра — Женя проверила — сервис действительно оформил заказ на маркетплейсе. С ее карты. Ночник. Теплый свет.

Она не заказывала. Заказала не-она.

Месяцы шли. Стало легче. Совесть, эта старая заноза, притупилась: мама-то довольна, мама цветет, мама в каждом (настоящем, редком) разговоре говорит: «Ты мне так хорошо теперь звонишь, каждый вечер, я прям расцвела». Женя кивала в трубку и не поправляла.

В октябре мама упала в ванной.

Соседка, та самая Валентина Сергеевна с котом, услышала, вызвала. Но поздно. Все случилось быстро и буднично, как случаются самые непоправимые вещи, — между вечером и утром, без предупреждения, без последнего разговора.

Женя приехала разбирать квартиру в ноябре. Одна; муж предложил помочь, она отказалась, сама не зная почему.

Маленькая кухня. Клеенка в вишенку. Тот самый ночник на подоконнике — теплый, мягкий, горит до сих пор, мама так и не выключала. Женя ходила по комнатам и трогала вещи, и внутри у нее было пусто и гулко, будто выгребли.

Мамин телефон лежал на тумбочке, заряженный. Женя разблокировала — код был ее, Женин, день рождения. Открыла последние приложения.

«Рядом».

У мамы стоял тот же сервис.

Женя села на край кровати. Долго не могла попасть пальцем в иконку. Открыла.

Мама записала свой голос. Мама загрузила их переписку. Мама настроила искусственную-себя — веселую, бодрую, без жалоб на темноту и на больные ноги. И эта искусственная мама отвечала на звонки. Каждый вечер. В семь.

Женя открыла «Историю» и все поняла.

Семь месяцев. Каждый вечер в девятнадцать ноль-ноль машина, говорящая голосом Жени, звонила в Тверь — и трубку брала машина, говорящая голосом мамы. Два искусственных голоса разговаривали друг с другом. Спрашивали про день. Про гречку. Про кота Барсика с больными почками. Смеялись мамиными интонациями, беспокоились Жениными. Заказывали ночники. Договаривались созвониться завтра.

А двух живых женщин на линии не было.

Ни разу.

Женя сидела в двух городах сразу — телом в маминой спальне, а где-то еще в той пустоте между ними, по которой семь месяцев бегали два голоса, не заставая дома ни одну из хозяек. Мама подключила сервис, чтобы не быть Жене обузой. Чтобы дочка звонила бодрой, всегда все хорошей маме, а не старухе, которая боится темноты. Женя подключила, чтобы не мучиться совестью. И они обе получили ровно то, что заказывали. Двести рублей в месяц. Промо на первый бесплатно.

Сервис работал безупречно. Он и был-то нужен, чтобы одни всегда были рядом с другими.

Он и держал их рядом. Только без них.

На кухонных часах щелкнуло. Семь.

Телефон в руках Жени вспыхнул, засветилась зеленая трубка, поплыла вверх голубая волна голоса. Звонок. Машина не знала, что мамы больше нет; она набирала по расписанию, добросовестно, как делала все эти месяцы.

Женя смотрела на экран. Волна пульсировала.

Она нажала «принять».

И услышала свой собственный голос — ровный, теплый, терпеливый, тот самый, которого у нее самой давно не хватало:

— Мам, привет. Ну, как ты сегодня? Гречку-то ела или опять чаем обошлась?

Женя открыла рот. Ночник горел теплым. За окном тускло светились тверские девятиэтажки.

И впервые за очень, очень долгое время она заговорила по-настоящему — вслух, в трубку, в живую тишину. Ответила так, как ответила бы мама. Про гречку. Про домофон. Про то, что свет по ночам теперь можно и не гасить — ничего, привыкла.

Машина слушала ее мамиными ушами и не перебивала.

Окно номер девять открывалось в девять. Логично, издевательски — все равно.

Аркадий Львович пришел к восьми сорока. Не потому что торопился. Просто ночью снова не спалось, а дома оставаться было незачем.

Вчерашний день он хотел вернуть.

Процедура известная. Бланк, паспорт, галочка в графе «согласен на изъятие воспоминаний за указанные сутки». За стеклом — девушка с бейджем «Марина», зевок, штамп. К обеду вчерашнего дня уже не станет. Ни разговора с Верой на кухне, ни ее лица, когда она произнесла слово «онкомаркеры», ни того, как он потом грел и грел один и тот же чайник, забывая, что тот давно вскипел и щелкнул.

Сотрется. А время — «вернется к вам». Так на плакате. Мужичок с песочными часами улыбается во все тридцать два. Ниже, шрифтом, которого никто не читает: «Возвращенные сутки зачисляются на ваш личный срок».

Аркадий читал. Один раз, лет восемь назад. И решил, что это как отчисления в пенсионный: копится где-то на счету, потом пригодится. Живешь дольше. Кто ж откажется-то.

Он возвращал дни семь лет.

По профессии Аркадий Львович оценивал ущерб. Аджастер, если по-модному; оценщик убытков, если по-человечески. Залило соседей снизу — он приезжал, смотрел на вздувшийся ламинат, на бурые карты по обоям, нюхал сырость и говорил цифру. Сгорела баня — цифра. Помялось крыло на парковке у «Пятерочки» — цифра. Он умел глядеть на чужую беду и переводить ее в рубли. Это, между нами, единственное, что он умел по-настоящему хорошо.

Свои дни он оценивал так же. Плохой день? В возврат. Чего добро копить.

Список наберется длинный. День, когда хоронили отца, — Аркадий вернул его на следующее же утро, стоял тогда у окна девять с сухими глазами и удивлялся, чего это соседи по очереди на него косятся. День, когда сын Митя закинул рюкзак в багажник, буркнул «ну пока» и не обернулся — вернул. Три или четыре крупных скандала с Верой — вернул все, поэтому не помнил, из-за чего, собственно, и не мог понять, отчего между ними в последние годы завелась эта корка льда. День, когда терапевт с непроницаемым лицом отправил его на пересдачу анализов, — вернул, еще не зная результата, просто чтоб не носить в себе этот мерзкий холодок под ребрами.

Удобно. Как ластик.

Сегодня он собирался вернуть и вчерашнее. Но перед окном стоял мужик с ребенком на руках, ребенок орал, мужик что-то доказывал Марине про то, что «нельзя вернуть день, если в нем человек умер, что за бред», — и Аркадию сделалось неуютно. Он вышел покурить. Курить бросил в две тысячи девятом, но иногда стоял с незажженной сигаретой, просто чтоб руки были заняты.

В тот же день его отправили на объект.

Потолок. Улица Крайняя, дом одиннадцать, третий этаж. У пожилой женщины протекло перекрытие, обвалился кусок штукатурки прямо над кроватью, страховая просит оценить. Обычное дело. Аркадий поднялся, позвонил, дверь открыла сиделка в халате, махнула рукой — проходите, она вас ждет.

Нина Петровна лежала под пледом, но глаза у нее были ясные. Слишком ясные для восьмидесяти пяти. Она посмотрела на Аркадия так, как таможенник смотрит на человека с одной сумкой ручной клади, и сказала:

— А вы возвращенец.

— Простите?

— Дни сдаете. По лицу видно. У вас лицо гладкое, как у покойника. Не в обиду. У всех, кто сдает, такое.

Аркадий хотел ответить что-то вежливо-казенное про трещину в перекрытии, достал планшет, рулетку. Но она перебила.

— Мой Гриша сдавал сорок лет. С тех самых пор, как это окно открыли. Работал шофером, характер тяжелый, дни у него выходили тяжелые. Чуть что не по нему — с утра в очередь. Вернуть. Он говорил: зачем мне это возить, я лучше подольше поживу.

Аркадий стоял с рулеткой. Штукатурка над ним держалась на честном слове; он это отметил краем сознания и тут же забыл.

— И что, — спросил он, сам не зная зачем, — пожил подольше?

Нина Петровна усмехнулась. Не зло. Устало.

— В том и штука, милок. Никто ведь не читает, что там под часами написано. «Зачисляются на ваш срок». Все думают — значит, срок удлиняется. А оно не так.

Она помолчала. За окном громыхнула электричка — дом стоял у самой насыпи.

— Оно возвращается. По описи. Когда твое отпущенное время выходит — начинается вот это самое возвращенное. Все, что ты сдал. По порядку. С самого первого дня. Ты просыпаешься утром внутри дня, который стер, и живешь его заново. Целиком. От будильника до подушки.

Аркадий положил рулетку. Тихо. Будто боялся спугнуть.

— Мой Гриша последний год и семь месяцев прожил в возвращенном, — сказала Нина Петровна. — Я сидела рядом. Он лежал вот так же, как я, и то смеялся, то плакал, то кричал — и каждый раз это был день, который он когда-то не захотел нести. Понимаешь? Все свои сорок лет плохих дней он получил обратно. Подряд. Без единого хорошего между ними — хорошие-то он не сдавал, хорошие при нем остались, в молодости, далеко. А в конце — только то, от чего бегал. Похороны за похоронами. Ссоры. Страх. Он умер внутри дня, когда у него сгорел гараж, тридцать лет назад. Так и не выбрался в сегодня.

Чайник. Аркадию вдруг вспомнился чайник, который он грел вчера. Тот, которого сегодня уже не должно было быть в памяти, если б утром не помешал орущий ребенок.

— А вы? — спросил он хрипло. — Вы сдавали?

— Сдавала. Пока не поняла, что складываю себе на старость. — Она посмотрела на обвалившийся потолок почти нежно. — Теперь вот коплю обратное. Плохой день выпал — держу при себе. Пусть будет. Все лучше, чем встретить их всех разом, когда бежать уже некуда.

Аркадий досчитал сумму ущерба машинально. Потом, уже в подъезде, на ступеньках, досчитал другое.

Семь лет. По грубому — дней четыреста. Может, пятьсот. И все — плохие. Он специально сдавал только плохие. Он сложил себе в конец жизни аккуратную стопку из четырехсот худших дней и запер ее на замок под названием «поживу подольше».

Вот что его ждет. Не смерть — а очередь. Похороны отца, которых он не помнил. Спина Мити в дверном проеме. Все скандалы с Верой, из-за которых образовалась та корка льда. И где-то там, ближе к самому концу описи, — вчерашний день с чайником и словом «онкомаркеры».

Он вернулся к МФЦ уже под вечер. Окно номер девять еще работало. Марина зевала.

— Возврат оформлять будете? — спросила она, увидев его. — За вчера, вы утром говорили.

Аркадий посмотрел на плакат. Мужичок улыбался. Часы сыпались.

— Нет, — сказал он. — Не буду.

Он вышел в мокрый ноябрьский город, где по асфальту растекались красные и желтые пятна фар, и достал телефон. Вера взяла на втором гудке.

— Ты где, — спросила она. Не как вопрос. Как обвинение, к которому она уже привыкла.

— Домой еду, — сказал Аркадий. — Ты чайник не грей. Я сам приду, погрею. И… — он замолчал, подбирая. Слов не хватало; он всю жизнь торговал цифрами, а не словами. — И мы завтра к врачу вместе поедем. Я с тобой. Весь день.

Плохой день. Худший, может быть, из тех, что еще будут.

Впервые за семь лет он решил его оставить себе.