Глубокая фаза

Спать я умею. По-настоящему, до звона. Проваливаюсь за минуту, лежу камнем до будильника — жена раньше завидовала. Пока была жена.

Меня зовут Валера. Сторож на складе строительной химии в Коврове: сутки через двое. Вся работа — не спать, когда нельзя, и спать, когда можно. Смешно ведь. За это и платят.

Точнее — платили. Пока не появилась «Смена».

Штука простая. Браслет на запястье, тонкий, серый, как аптечная резинка. Ночью он ловит ту самую фазу — когда мозг уходит на дно, в глубокий сон. Знаете это утро, когда встал — и вдруг думаешь: а жизнь-то, в общем, ничего? Вот это она и есть. Самая дорогая фаза.

И ее можно отдать.

Приложение упаковывает твой глубокий сон и переливает другому. Тому, кто платит. Донор утром встает — живой, ходячий, руки-ноги на месте. Только не отдохнувший. Как будто всю ночь ворочался, хоть и спал без задних ног.

Богатые не спят, это давно известно. Бессонница у них дорогая, тревога импортная, таблетки уже не берут. И вот они покупают чужой сон — как раньше чью-то почку, только теперь легально, без крови и очередей. А мы, у кого сна с горкой, продаем. Рынок. Все честно.

Мелким шрифтом там, правда, была строчка. Что вместе со сном иногда уходит и то, что в нем снилось. Но кто ж читает мелкий шрифт в шесть утра, когда за квартиру пора, а на карте четыреста рублей и гордость.

Я подписался из-за Сониных зубов.

Дочке четырнадцать, брекеты — девяносто тысяч, и Марина сказала это таким голосом, будто я уже виноват, что не сходил и не родил их сам. Я и пошел. К браслету.

Пять ночей в неделю я теперь сплю на чужие деньги. Днем, на складе, в каморке с чайником и календарем за позапрошлый год. Ложусь, браслет мигает зеленым — принял. Встаю — как из ямы. Голова чугунная, во рту вата. Зато на карту капает: то восемьсот, то тысяча двести, смотря какая ночь удалась. За глубокий сон платят щедрее, чем за мою же жизнь.

Соня, кстати, брекеты поставила. Улыбается теперь осторожно, губами. Красиво.

А потом я заметил, что мама перестала приходить.

Мама умерла четыре года назад. Тихо, во сне — сама ушла в ту фазу и не вернулась. И с тех пор она приходила ко мне только там, на дне. Не как призрак, не пугала — просто была. Резала антоновку тонкими дольками, напевала под нос ту песню про рябину, поправляла мне воротник, будто мне снова семь. Я знал, что сплю. И все равно каждый раз в груди что-то дергалось — как рыба на крючке, — когда я видел ее живой.

Так вот она пропала.

Продал я, выходит, не только отдых. Продал и ее.

Первую неделю думал — совпадение. Устал, пересплю, вернется. Отменил на три ночи подписку, спал для себя, до одури, до слюны на подушке. Пусто. Черный колодец без дна и без мамы. Оказалось, купить назад свой сон нельзя. Можно купить чужой — сколько угодно, — но чужой глубокий сон приходит с чужими снами. Или без всяких. Один раз я взял ночь у какого-то парня из Твери — и всю ее строил гараж, которого в глаза не видел, с тоской по инструментам, которых у меня отродясь не было. Не мое. Пустое.

В приложении есть графа — «получатель может оставить благодарность». Обычно там смайлик или «спасибо, выспалась». А у меня однажды висело длинное. От женщины, ник — Отрада.

«Не знаю, кто вы, но мне четвертую неделю снится ваша мама. Она зовет меня Танечкой и учит вязать пятку у носка. Я не умею вязать. Я плачу каждое утро и не могу перестать. Спасибо вам».

Я перечитал раз десять.

Списались. Оказалось — Электросталь, недалеко. Валентина Сергеевна, пятьдесят восемь, двадцать лет бессонницы, живет одна, кот и таблетки. Купила мой сон на пробу, дешевый, ночной, с распродажи. И получила в нагрузку мою маму.

Мы встретились в кафе у вокзала. Она рассказала мне про родинку у мамы под левым ухом. Про то, как та щурит правый глаз, когда врет, что не устала. Про песню — «то не ветер ветку клонит». Все точно. До самой мелкой мелочи, которую я и сам-то почти забыл, а она — знала. Потому что теперь мама жила у нее.

— Продайте назад, — сказал я. Прямо, по-хамски, без подхода. — Я заплачу. Сколько скажете.

Валентина Сергеевна поставила чашку. Посмотрела на меня — долго, как на дурачка.

— Милый, — говорит. — У меня двадцать лет никто по имени не звал. А она — Танечкой. Каждую ночь. Вы правда думаете, я это продам? За ваши тысячи?

И я понял, что не продаст. Никогда. Что мама моя эмигрировала — тихо, во сне, как всегда все делала, — к чужой одинокой женщине, которой она нужнее. И там ей, может, теплее, чем на дне у сына, который ее же и заложил ради брекетов.

Домой я ехал на электричке, лбом в холодное стекло. Соня прислала фотку — улыбается уже во весь рот, металл сняли, зубы ровные, как по линейке. Красивая у меня дочь.

Браслет я не снял. Смысла нет: возвращать нечего, а деньги нужны всегда.

Просто теперь, засыпая на складе среди канистр с грунтовкой, я иногда прошу — тихо, одними губами, в чугунную свою пустоту: мам, ты там повяжи ей пятку. Научи. Она хорошая. И — если не трудно — напой ей про рябину.

За меня.