Ночные ужасы

Серёга не любил зимние вызовы.

Летом всё как по расписанию — жир, волосы, те дерьмовые влажные салфетки (ненавидел их душой и телом; производителей надо бы месяц сантехником работать, вот поумнели бы). Один раз вытащил динозавра из слива. Жёлтого, пластмассового, хвост откушен. Два дня потом ломал голову: как, в какой момент, ребёнок смог туда это протолкнуть.

Зимой — другое совсем.

Чугун. Промёрзшие трубы, стояки, подвалы, где хочется курить беспрерывно, любым дымом, лишь бы обоняние забить. Вода ледяная, пальцы за минуту деревенеют. И везде — эта чёрная безнадёжность, ноябрь с декабрём и январь, один сплошной мрак.

Вызов пришёл без четверти одиннадцать. Диспетчерша Тамара, голос прокуренный, эмоций ноль (женщина для этой работы идеальная), продиктовала адрес: Войковская, дом 14, корпус 2. Старый кирпичный фонд, пять этажей.

«Жалобы на запах. С первого по третий. Третий вызов за неделю.»

Серёга чай пил. Остывший. Впрочем, даже горячим он был паршиво — пакетик «Гринфилда», второе заваривание.

«Третий?»

«Третий. Михалыч ездил дважды. Говорит — прочистил. Воняет.»

Михалыч. Мужик советской закалки, руки разводные ключи. Если Михалыч не справился — дело паршивое. Или... и эта мысль зацепилась, не отпустила — дело не в трубах совсем.

Собрался: трос, вантуз, фонарь, ведро. Перчатки две пары. Респиратор. Бахилы пять пар (оптом брал; жена смеялась, что в прихожей бахил больше, чем обуви).

* * *

Дом на углу стоял — декабрьская темнота придавила его, пятиэтажный, кирпичный, штукатурка осыпалась. Фонарь у подъезда не просто светил — моргал, неровно, как задыхался.

Запах на первом этаже едва уловил. На втором отчётливо. Кисло-сладкий, плотный, с привкусом, которому слово не подобрал сразу. Двадцать лет в профессии — Серёга знал запахи. Жир из уловителя жёлтый, рыхлый, мягкий. Этот был другой. Со структурой. С прожилками. Тяжелее. Навязчивый, как чужие духи в лифте.

На третьем этаже женщина лет шестидесяти в халате с маками. Глаза красные — не слёзы, бессонница.

«Наконец-то. Я три раза звонила. Дышать невозможно, из ванной прёт. Окна открываю — декабрь, минус восемнадцать — и всё равно.»

Ванная. Стандарт: совмещённый, эмаль битая. Слив работает, вода уходит неохотно, лениво. Запах тянет из стояка. Не снизу. Сверху.

«Кто над вами?»

«На четвёртом Кравченки. Нормальные, семья. На пятом Олег Борисович. Тихий. Один живёт. Библиотекарь, кажется. Или в архиве — не помню. Вежливый, здоровается всегда.»

«Давно?»

«Лет семь.» Помолчала. «Или восемь. Тихий», — повторила она, и слово повисло, как объяснить что-то должно было.

Серёга поднялся. Четвёртый — Кравченки не открыли. Спят. Запах крепчал с каждой ступенькой. На площадке между четвёртым и пятым респиратор натянул.

Пятый.

Одна дверь. Дерматин коричневый, потёртый. Позвонил. Тишина. Ещё раз.

Шаги — шаркающие, неспешные. Щелчок. Дверь чуть приоткрылась.

«Да?»

Мужчина лет пятидесяти. Лицо бледное, вытянутое, очки в тонкой оправе. Рубашка застёгнута до верхней пуговицы. В двенадцать часов ночи. За спиной прихожая вылизанная. Обои цветочком. На вешалке пальто одно, шарф один.

И музыка. Еле-еле, из глубины. Плёнка шуршит, звук плывёт.

Цой.

«...я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды...»

«Сантехник. Аварийная. Жалобы на запах в стояке. Ванную осмотреть нужно.»

Олег Борисович моргнул. Медленно, как человека посредине мысли окликнули.

«Конечно. Минуту.»

Дверь закрылась. Цепочка. Открылась заново.

«Проходите. Обувь оставить можете.»

Серёга вошёл.

Чисто. Неестественно чисто. Пылинки нет, пятна нет. На кухне сушилка пустая, столешница белая, ни крошки. Книжные полки до потолка — корешки по размеру. Порядок такой, что першит в горле.

Фотографии на полке. Олег Борисович с молодым парнем — улыбка во все зубы. Другой — постарше, с гитарой. Третий. В свитере грубой вязки, взгляд вбок. Четвёртый. Пятый.

«Друзья?» — спросил Серёга. Просто так спросить.

«Были. Разъехались. Люди приходят и уходят — вы знаете, как это.»

Улыбка вежливая, ровная, пустая. Как столешница.

«Чаю?»

«Спасибо. Я на вызове.»

«...я ходил по всем дорогам и туда и сюда, обернулся — и не смог разглядеть следы...»

Ванная. Крохотная, как везде в хрущёвках. Серёга вскрыл ревизионный лючок, и запах ударил — плотный, мокрый, сладковатый, как перезрелый фрукт в пакете неделю. Хуже.

Жир.

Белёсый, волокнистый, плотный — налипший на стенки толстым слоем. Двадцать лет смотрит — знает кулинарный: жёлтый, рыхлый, мягкий. Этот был другой. Со структурой. С прожилками. И мелкие фрагменты в массе — не то хрящ, не то что.

Он убрал фонарь.

На бортике ванны литровый флакон «Белизны». Под раковиной ещё два, початые. На полочке губка, пропитанная хлоркой; вся квартира как операционная, вымоченная.

Три литра отбеливателя. Один тихий человек.

«Олег Борисович.»

«Да?»

Он стоял в дверях. Руки перед собой сложены, пальцы переплетены. Спокойный. Терпеливый. Как человек, привык ждать.

«Что-нибудь сливаете? Жир, пищевые отходы?»

«Я мало готовлю. Бульон иногда. Костный. Варю подолгу — часов по шесть. Когда живёшь один, это... успокаивает. Процесс.»

Бульон. По шесть часов.

«...но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день...»

«Мне нужно в подвал. Стояк проверить снизу.»

«Конечно. Спасибо, что зашли. Заходите ещё.»

На лестнице между четвёртым и пятым Серёга остановился. Респиратор снял. Руки подрагивали. Мелко; заметил не сразу, а когда заметил — нехорошо стало, потому что руки не тряслись никогда. Ни после крысы в вентшахте. Ни после того прорыва, когда фекалии по пояс поднялись.

А сейчас — тряслись.

В подвале стояк нашёл. Ведро подставил. Ревизию вскрыл.

Хлынуло.

Мутная жижа, белёсые комья плотного жира, волокнистого, живого на ощупь. И в этой каше мелкое что-то.

Серёга присел. Посветил вплотную.

Пуговица.

Белая, пластмассовая, четыре дырочки. Рядом ещё одна, поменьше. И обрывок — ткань? нитка? — вплавленный в жировую массу.

Телефон. Тамару.

«Чего?»

«Тамара. Войковская, четырнадцать.»

Молчание. А сказать — что? Что засор подозрительный? Жир не похож на кулинарный? Пуговицы в стояке ненормально? Бред. Или нет. Бред звучит. Серёга не знал, и от незнания в груди что-то дёрнулось — тупо, коротко, как зубная боль.

«Перекинь вызов на утро. Мне нужно подумать.»

«Серёг, ты там живой?»

«Живой.»

Повесил трубку. На корточки сел рядом с ведром. В подвале капает вода — мерно, глухо. Где-то наверху, за пятью потолками и двенадцатью квартирами, Олег Борисович ставил вариться бульон.

Костный. Шесть часов.

* * *

На улице стоял декабрь. Минус восемнадцать. Фонарь всё так же мучился — моргал неритмично, как подбитый мотылёк.

Серёга закурил.

Из форточки пятого этажа едва-едва долетал Цой. Плёнка шуршала, как песня выцветала прямо сейчас, теряла звук.

«...значит всё не так уж плохо на сегодняшний день...»

Он достал телефон. Контакты открыл. Палец над номером участкового завис.

Позвонить?

А сказать — что?

Он стоял, курил и смотрел на окно. Свет горел — жёлтый, домашний, тёплый. За тюлевой занавеской тень двигалась спокойно. Размеренно.

Серёга набрал участкового.

Гудок. Второй. Пятый. Седьмой.

Никто.

Он бросил окурок в снег. Сел в «Газель». Завёл. Печка загудела, обдала сухим теплом. В зеркале заднего вида дом уменьшался, и окно на пятом горело, горело, горело.

Потом погасло.

Разом.

Будто кто-то понял.

* * *

Утром Серёга позвонил. Участковый пришёл — бодрый, невыспавшийся, равнодушный. На пятый поднялся. Олег Борисович открыл — чисто выбрит, рубашка до верхней пуговицы. Квартира идеальный порядок. Ни пятна, ни запаха. Ничего.

Только фотографии на полке. Молодые люди, все улыбаются. Все уехали.

Участковый извинился и ушёл.

Через две недели Тамара позвонила снова. Войковская, четырнадцать. Запах. Четвёртый вызов.

На этот раз Серёга взял с собой не только трос.

Он взял пакет. Прозрачный, с замком-зиплоком.

Для образца.

Даниил приехал на Кубу. За сигарами, по его словам. На деле — за воздухом. Просто за воздухом. Московский февраль высосал из него всё подряд: сон, аппетит, слова нормальные (кроме матюков). Два развода — как две войны. А между ними мирного времени было ровно столько, чтобы купить квартиру на Патриарших и понять окончательно: жить в ней не с кем и, главное, зачем это вообще нужно.

Гавана встречает всех одинаково.

Ударом влажного тепла в лицо. Тридцать два градуса. Январь. Нормально для тамошних.

Habana Vieja — совсем другая планета. Колониальные фасады в четыре этажа, ободранные, красивые в своей разрухе; балконы с кованными решетками; белье на веревках между домами, как флаги капитуляции перед временем. Улица Обиспо узкая, крикливая, перенаселенная музыкой — из каждой двери сон, румба, что-то такое, от чего ноги начинают двигаться раньше, чем ты принял решение двигаться.

Рауль.

Его антикварная лавка стояла между баром «La Lluvia de Oro» и аптекой, превращенной в музей. Вывески не было. Дверь открыта. Внутри полумрак, запах старого дерева и табачного дыма, впитавшегося в стены за сто лет или даже больше.

Сам Рауль — коренастый, лысый, золотой зуб, манеры отставного дипломата. Продавал всё без разбора: от фарфоровых статуэток до советских телевизоров «Рекорд». Даниил заходил третий день подряд. Рауль не удивлялся; на Кубе никуда не торопятся, вот и все.

На четвертый день Даниил увидел его.

Портрет. Масло по холсту. Рама из красного дерева, простая, без затей. Стоял в углу, за пирамидой чемоданов «Samsonite» шестидесятых годов. Небольшой — сантиметров сорок на пятьдесят.

Женщина.

Молодая. Двадцать пять, может быть, двадцать семь. Кожа — цвета... как объяснить? Кофе с молоком, если молока мало, а кофе варили долго на слабом огне. Волосы черные, тяжелые, убраны назад, но одна прядь упала на лоб, и художник прописал ее так, что хотелось убрать пальцем — честное слово. Губы полные, чуть приоткрыты. Платье белое, простое, с одним голым плечом.

Но.

Глаза.

Глаза были зеленые. Не «зеленоватые», не «с зеленым оттенком» — зеленые, как бутылочное стекло на свет, как лист банана на полуденном солнце, как... нет, сравнения не работали до конца. Они существовали сами по себе. Точка.

— Это кто? — спросил Даниил.

Рауль пожал плечами.

— Пришла с домом. Купил я содержимое целого дома на Кайе Меркадерес восемь месяцев назад; старик умер, ни семьи, ни наследников, вот и остались мне его вещи. Кто она — черт его знает. Подпись на обороте есть, но я не разобрал.

Перевернули. Карандашом, полустершимся: «E.M., 1953, para siempre».

Навсегда. Даниил понял это сразу.

Купил. Не торговался, не прикидывался, просто купил. Рауль удивился — впервые за тридцать лет торговли.

***

Номер 403 в отеле «Ambos Mundos» — без вида на море, зато с балконом на Обиспо и потолочным вентилятором, который работал когда вздумается. Портрет Даниил повесил перед кроватью. Лег спать.

Проснулся в три ночи от запаха.

Жасмин. Густой, плотный, почти осязаемый — не из окна, не с улицы. Из комнаты. Он повернул голову. От портрета запах шел — точно от портрета.

Но вот здесь в груди у него что-то дёрнулось, как рыба на крючке — женщина на холсте смотрела не туда, куда смотрела днем. Днем ее взгляд был направлен чуть левее зрителя. Сейчас прямо. На него.

Встал. Подошел. Пол теплый под босыми ногами; на Кубе всё теплое, даже камень, даже металл. Приблизил лицо к холсту.

Мазки. Масло. Пигмент. Ничего живого.

Но жасмин шел от нее — точно от нее. Даниил наклонялся к волосам, к шее, к открытому плечу, как идиот, как собака, вынюхивая. Жасмин везде — от волос, от шеи, от плеча.

Лег обратно. До семи не спал.

***

Малекон.

Набережная Гаваны в закатный час — это отдельный жанр, отдельный мир. Волны бьются о бетонный парапет и обрушиваются на тротуар; пацаны ловят рыбу на спиннинги; влюбленные сидят, свесив ноги над Мексиканским заливом, ничего не говоря. Небо оранжевое, потом розовое, потом — за пятнадцать минут — фиолетовое. Быстро тут темнеет. Без прелюдий.

Даниил сидел на парапете и курил. Cohiba Siglo II — единственное хорошее, что вывез из этой поездки.

Она прошла мимо.

Не похожая. Не напоминающая. Она. Кожа того самого оттенка. Волосы черные, убранные, одна прядь на лбу. Платье белое, другое, современное, но белое.

Зеленые глаза скользнули по нему. На секунду. Может, на полторы.

— Espera! — крикнул он. Подождите.

Не остановилась. Растворилась в толпе на Малеконе — между рыбаками и парочками — как будто Гавана её проглотила целиком.

Даниил добежал до перекрестка Малекона и Прадо за три минуты. Мимо здания бывшего Президентского дворца, мимо отеля «Sevilla» с его мавританской башенкой. Нигде её.

Вернулся в номер.

Портрет. Женщина. Зеленые глаза — и на губах улыбка. Улыбка? Её не было раньше. Или была, но легче, тоньше. А сейчас отчетливо видна. Дразнящая улыбка.

— Ты кто? — спросил он холст.

Вентилятор на потолке скрипнул. Жасмин поплыл по комнате волнами.

***

Третий вечер. Даниил гулял по Кайе Меркадерес — по той самой улице, где стоял дом, из которого когда-то пришел портрет.

Нашел восьмой номер.

Колониальный фасад в три этажа, голубые ставни, облупившаяся штукатурка. Дверь на замке. Окна первого этажа заколочены.

Соседка Долорес — семьдесят с чем-то, в халате и бигудях — вышла на крыльцо, словно специально дожидалась.

— Вы про дом Альберто Мендеса? Умер. Портрет — его жена. Эстела. Эстела Мендес. Красивая была, не выговоришь. Умерла молодой — тысяча девятьсот пятьдесят четвёртый год, по-моему. Или пятый. Он до конца с ней разговаривал. С портретом то есть. Мы думали — loco.

Долорес затянулась сигаретой, выпустила дым через ноздри медленно, как фокусница.

— А потом... знаете... я сама однажды видела. Ночью. Свет в окне второго этажа и два силуэта. Альберто и женщина. А Альберто жил один с семьдесят восьмого года.

Даниил поблагодарил. Ушел. На углу Меркадерес и Ампаро остановился.

Она стояла через дорогу.

Белое платье. Зеленые глаза. Смотрела и не прятала этого. Прямо. Спокойно. Как на портрете, но живая. Живая, черт возьми.

Даниил перешел улицу. Машин в старом городе почти нет — только разноцветные «шевроле» и «бьюики» пятидесятых годов, которые ездят по туристическим маршрутам и фыркают выхлопом, как обиженные лошади.

Она не двинулась.

Он подошел на расстояние вытянутой руки.

Жасмин.

— Эстела? — сказал он.

Она подняла руку. Пальцы — теплые, настоящие, живые — коснулись его щеки. Провели линию от скулы до подбородка. Медленно. Как если бы она трогала холст. Как если бы он был портретом, а она — зрительницей, изучающей свою же работу.

— No me olvides, — сказала она тихо. Не забывай меня.

И ушла. Через дверь восьмого дома на Меркадерес — через заколоченную, запертую дверь. Вошла, как входят домой: привычно, не оглянувшись. Полосатая кошка, дремавшая на подоконнике, лениво приоткрыла один глаз и тут же закрыла — видела, видимо, не впервые.

Даниил стоял. Щека горела. На ней запах жасмина, въедливый, как татуировка.

***

Уехал через два дня.

Портрет взял с собой. Повесил в спальне на Патриарших, напротив кровати.

Каждую ночь жасмин.

Каждую ночь зеленые глаза, которые смотрят не туда, куда смотрели утром.

Каждую ночь ощущение, что кто-то сидит на краю кровати. Теплый. Настоящий.

Или нет.

Он перестал это выяснять. Февраль кончился. Квартира на Патриарших впервые за три года пахла не пустотой — жасмином. И этого, решил Даниил, было достаточно.

Аварию Евгений Маркович почти не помнил. Мокрая дорога. Фура. Потом — всё стёрлось, как старая плёнка.

Три недели комы. Когда очнулся — ничего особенного. Правая сторона работала идеально, левая тоже, но отдельно. Как две разные машины в одном теле.

Первый случай решили списать на последствия. Евгений Маркович завтракал — ничего экстраординарного, обычное утро: каша, кофе, газета. Правая рука несла ложку ко рту. В этот момент левая, как назло, смахнула тарелку на пол. Просто так. Осколки. Он смотрел на свою левую руку с изумлением человека, который застаёт незнакомца в собственной квартире; только это был он сам, но не совсем.

Нейрохирург объяснял долго, вымеренно:

— Мозолистое тело нарушено. При травме позвоночника возможны разрывы — связи между полушариями. Правое полушарие контролирует левую руку, причём автономно. Синдром чужой руки. Редко встречается, но, кхм, задокументировано.

Евгений Маркович был хирургом. Сам знал про этот синдром. Читал когда-то, между третьей операцией и кофе — или наоборот? — в ординатуре. Думал тогда, что курьёз. Какой-то забавный парадокс для конгресса. Теперь курьёз живёт в его теле, и до забавности уже было далеко.

Левая рука хулиганила.

Не по-детски. Серьёзно.

Тянулась к вещам, которых Евгений Маркович касаться не намеревался. Расстёгивала пуговицы, которые он только что — с трудом, правой рукой — застегнул. Однажды, на обходе, вдруг схватила медсестру за запястье. Крепко. Болезненно. Медсестра чуть не упала. Евгений извинился, пообещал невесть что, прижал левую правой к телу, как непослушного ребёнка, которого нужно утихомирить. Медсестра посмотрела на него странно — того типа взгляд, который говорит: вот скоро совсем съедет.

Он научился справляться. Носил левую в кармане халата (сначала казалось глупо, но потом привык). Садился на неё на совещаниях. Оперировать перестал — не из страха, нет, а потому что левая однажды потянулась к инструменту, который был совсем ни к чему на этом этапе. К скальпелю. Когда нужен был зажим. И Евгений понял: дальше так не пойдёт.

В июле рука начала писать.

Проснулся в три часа ночи от движения. Не сонного, не вялого — от резкого, осознанного движения. Левая рука шарила по тумбочке. Нашла ручку (откуда она там?), нашла блокнот. И начала писать — быстро, уверенно, без заминок, разборчивым почерком, который был похож на почерк Евгения только если очень постараться. Иностранный почерк. Чужой.

Свет включил. На странице было имя: «Раиса Т. Горелова, палата 412». Всё. Больше ничего. Только это.

Евгений работал в городской больнице (одна из лучших в городе, кстати, хотя что это меняет). Палата 412 — кардиология. Раиса Горелова; кажется, он её помнил смутно — поступила неделю назад. Мерцательная аритмия. Держали под наблюдением, казалось, стабильная.

Утром зашёл в кардиологию. Спросил у дежурного (толстый парень, всё забывает):

— Горелова, четыреста двенадцатая. Как дела?
— Горелова? Скончалась ночью. Тромбоэмболия лёгочной артерии. Внезапная.

Евгений вернулся в свой кабинет. Долго смотрел на блокнот. Потом положил его в стол. Потом вытащил. На странице — то же имя.

На следующую ночь рука написала другое: «Сергей П. Козлов, реанимация». Козлов умер к утру. Остановка сердца; кажется, инфаркт, хотя подробностей никто не рассказывал.

На третью ночь: «Анна М. Фёдорова, приёмный покой». Евгений не знал такой пациентки (никогда о ней не слышал), её привезли только днём. Перитонит. Запущенный. Не дожила до операции — умерла на столе в приёмном отделении.

Он ведёт учёт. За две недели — одиннадцать имён. Одиннадцать смертей. Совпадение, которое совпадением быть не может; процент поразительный. Рука писала между двумя и четырьмя часами ночи — всегда в этот промежуток. Полное имя, палата, иногда даже время. «В. А. Пригожин, 6-я хирургия, 11:40» — Пригожин рухнул на столе в 11:42. Ровно через две минуты.

Попытался привязать левую руку. Примотал бинтом к спинке кровати. Проснулся — бинт распутан, на блокноте новое имя. Правая рука спала, как и положено спать. Левая — нет.

Убрал из спальни всё: ручки, блокноты, бумагу, карандаши. Левая нашла карандаш для бровей жены в ванной (откуда она знала?) и написала имя прямо на зеркале. Жена увидела утром. Спросила, как всегда.

— Женя, что это?
— Ничего. Лунатизм, что ли.

Человек с зеркала умер в тот же день. Машина.

В августе Евгений принёс блокнот нейрохирургу — старому, авторитетному парню, который когда-то вытаскивал его на экзаменах.

— Смотри, — сказал. — Левая рука пишет имена. Пациентов. Которые потом умирают. Каждую ночь. Совпадения на сто процентов.

Нейрохирург долго листал, медленно, будто проверял реквизиты завещания. Потом положил блокнот и сказал:

— Женя. Слушай внимательно. Ты хирург. Ты работаешь в больнице — видишь карты, слышишь разговоры, запоминаешь лица, может быть, даже не осознанно. Правое полушарие обрабатывает всё это, обрабатывает фактически информацию, которую левое полушарие попросту игнорирует. Распознавание паттернов, статистика, подсознательный анализ прогноза. Рука просто выводит то, что мозг уже вычислил. Вот и всё.

— Фёдорову привезли через шесть часов после того, как рука написала имя.

— Совпадение.

Евгений забрал блокнот и вышел. Он знал, что врач не прав. Или, может быть, знал, что прав. Чёрт его разбери.

В сентябре рука написала имя, которое Евгений узнал сразу. Его собственная мать. «Тамара Е. Маркович, дом, 15:20». И всё. Время даже указано.

Позвонил в семь утра. Голос матери был сонный.

— Мама, как ты?
— Нормально, Женя. Давление прыгает, но это для меня нормально. Ты чего звонишь?
— Не вставай сегодня. Слышишь? Не вставай.
— Ты чего? С тобой всё в порядке?
— Просто не вставай. Пожалуйста.

Отпросился с работы. Приехал к матери. Сидел рядом весь день, читал газету, пил чай, делал вид, что всё нормально. В 15:15 мать побледнела. Лицо стало серым. Евгений уже набирал номер скорой. Острый инфаркт миокарда; позже врачи говорили, что ещё пять минут — и кончено. Скорая приехала в 15:25. Успели. Мать выжила.

Её спасли. Это странное слово — спасли. Как будто она была в огне, а он вытащил её.

В ту ночь рука не писала. Впервые за два месяца просто не писала ничего. Евгений лежал без сна, прислушивался к темноте, и чувствовал — чувствовал физически — как левая рука медленно, очень медленно сжимается в кулак. Сжимается сильно. Ногти вонзались в ладонь до крови. Он не пытался разжать. Только смотрел.

Она была недовольна.

В октябре рука начала писать по два имени за ночь. Потом по три. По четыре. Евгений не мог спасти всех — он не знал, кто эти люди, не знал, где их палаты, не всегда успевал найти отделение. Люди умирали. Рука писала. Он чувствовал себя стенографистом при смерти; может быть, даже причастником. Помощником в этом деле.

В ноябре, двенадцатого, рука написала одно имя. Крупно. На весь лист. Обведено три раза, почти до дыр:

«Евгений М. Маркович».

Без палаты. Без времени. Просто имя. Его имя.

Евгений смотрел на лист. Левая рука лежала на блокноте — расслабленная, спокойная, довольная, как кот после удачной охоты.

Спрятал блокнот. Лёг. Закрыл глаза.

Левая рука тихо поднялась. Легла ему на горло. Пальцы — тёплые, знакомые, его собственные — начали сжиматься. Медленно. Уверенно. Профессионально.

Правая метнулась перехватить. Левая была сильнее. Намного. Она всегда была сильнее — вот в чём штука; Евгений был левшой до аварии.

Двадцать три года.

Таксидермией занимался Рауль Кинтана ровно столько — профессию не выбирают, она выбирает тебя, как он объяснял каждому, кто вдруг спрашивал, а спрашивали часто, потому что ателье располагалось в Барранко, том квартале Лимы, что считается богемным, где галереи соседствовали с какими-то кафе и вообще всей этой артистической суетой.

Туристы по ошибке заходили. Выходили бледные.

Мертвых животных — привык. Запах формальдегида? Запах и есть. Стеклянные глаза, которые вроде смотрят, но не видят, просто там, в черепе, есть — ко всему этому привык.

Кроме того, что случилось в марте.

Без предупреждения. Пришел клиент — маленький мужчина в сером пальто, странная вещь для Лимы, где холода нет, никогда не бывает. Коробка из-под обуви на стол. «Сделайте чучело.»

Открыл коробку. Птица. Черная, с голубя размером, но клюв — длинный, изогнутый, и перья переливались фиолетовым, красивые, мертвые.

«Какой вид?» — спросил Рауль.

«Не знаю. В горах нашел.»

«В каких горах?»

Молчание. Мужчина оставил деньги — наличные, без расписки — и уехал. Рауль записал номер. Позвонил вечером. Номер не существовал.

Ладно. Бывает.

Начал работу.

Первая странность — птица не разлагалась. Оставил на столе на ночь, без холодильника, без обработки, ничего. Утром ни запаха, ни изменений. Лежала так, словно умерла секунду назад, не больше.

Вторая странность — глаза. Они не стекленели; остались влажными, блестящими, живыми, вот это да. Дотронулся Рауль до одного. Мягкий. Упругий. И зрачок, ему показалось, чуть сместился.

Позвонил орнитологу. Знакомому из университета. Приехал, осмотрел и сказал: «Такого вида не существует.»

«Ну, это же просто птица...»

«Нет. Клюв не соответствует ни одному семейству. Перья — синтетика? Нет, натуральные, но структура... я никогда такого не видел. Где ты это взял?»

Рауль не знал. Орнитолог уехал, пообещав поискать в базах. Больше не звонил. Рауль набирал его номер — гудки уходили в никуда.

Третья странность произошла ночью.

Жил этажом выше. Проснулся от звука — тихого, на границе слышимости, как будто кто-то пытался свистнуть, но не мог, только шипение, прерывистое, жалкое.

Звук шел снизу. Из ателье.

Спустился, включил свет. Все на месте. Птица на столе. На полках — сова, лиса, два попугая, игуана. Как обычно.

Но звук не утих. Он был везде, из каждого чучела, тихий, почти неслышный, как если бы несколько десятков мертвых горл одновременно пытались вспомнить, как издавать звук.

Стоял и слушал. Вдруг в голове всплыла мелодия — «Над небом голубым есть город золотой...» — Гребенщиков пел откуда-то, из-за полок, из-за стеклянных глаз, из ртов, что были аккуратно зашиты.

Подошел к черной птице. Она лежала, как он оставлял. Но клюв был приоткрыт. Вечером точно был закрыт.

Наклонился. Из клюва — звук. Не свист. Не крик. Дыхание.

Птица дышала.

Отшатнулся, спиной ударился о полку. Сова упала, покачнувшись. Когда ударилась об пол, из неё вышел крик — настоящий, совиный, живой. Потом тишина.

Выбежал на улицу. Просидел на скамейке до рассвета. Вернулся — всё тихо. Птица с закрытым клювом. Сова на полке, будто не падала.

На столе. Перо. Фиолетовое, переливающееся. Свежее.

Еще неделя. Перьев больше. Везде — на полу, на подоконнике, в его кровати. Чёрные с фиолетовым отливом. И каждую ночь — звук. Громче. Отчетливей.

Чучела стали меняться.

Заметил не сразу. Лиса, набитая три года назад, стояла иначе — голова левее на два градуса. Попугай — крыло приподнято, хотя проволока не позволяла этого, не должна была позволять.

Все они — каждое чучело в ателье — постепенно поворачивались к черной птице.

Попытался выбросить. В мешок, на свалку. Вернулся — птица сидела на столе. Не лежала. Сидела, крылья расправлены, клюв открыт.

Той ночью услышал не шепот, не дыхание. Услышал слово. Одно. На языке, который не знал, но понял.

«Собери.»

Месяц спустя Рауль закрыл ателье. Уехал в Арекипу. Официант теперь. Животных не трогает, даже живых не трогает.

Но иногда, говорит, по утрам на подушке находит — чёрное перо. И тишина вокруг него другой стала. Густая. Словно звуки мира проходят через фильтр, который отнимает у них что-то важное.

Что-то, что он отдал той ночью, когда впервые услышал это слово.