Лента контента

В 1815 году польский граф Ян Потоцкий вызвал к себе священника не для исповеди. Для другого. Он попросил освятить серебряный шарик, отпиленный от крышки сахарницы. Священник освятил — видимо, решил, что это богоугодно. Граф вставил шарик в ружьё. И выстрелил в себя.

Вот и всё предисловие к «Рукописи, найденной в Сарагосе» — самому странному роману, который вы, скорее всего, никогда не держали в руках. Потоцкий писал его двадцать лет. По-французски, хотя сам был поляком. Публиковал фрагментами, отдельными частями, без видимого порядка. Умер, так и не собрав текст в единое целое. Полный вариант нашли и сложили только в середине XX века, когда польские литературоведы окончательно уняли академические споры о том, что вообще считать каноническим. Страшно законченная книга, как выяснилось.

Кто такой этот Потоцкий — вопрос на добрый час. Граф, путешественник, военный, полиглот, масон, любитель мистики и острых ощущений. Он лазал по египетским пирамидам в те времена, когда это было реально опасно, а не инстаграмно. Изучал кавказские языки. Написал первую серьёзную научную работу о праславянских народах. А потом — как-то между делом — создал один из самых изощрённо устроенных романов в истории мировой литературы. Это называется иметь широкий кругозор.

Сложно — не то слово.

Представьте: испанский офицер Альфонс ван Ворден едет через горы Сьерра-Морена. Ночует в заброшенной гостинице. Просыпается — рядом два трупа повешенных. На следующую ночь всё повторяется. Засыпает нормально, просыпается в компании мертвецов, которые, впрочем, оказываются вполне разговорчивыми. Потом выясняется, что это его кузины из Туниса. Или нет. Или это джинны в их облике. Или вообще всё — многослойный сон, из которого Альфонс так и не выходит на поверхность.

Альфонс не знает. Читатель не знает. Это не баг — это фича.

Дальше начинается то, за что Умберто Эко называл Потоцкого учителем, а Борхес говорил о романе с таким восторгом, что позавидовал бы любой живой писатель: рассказы внутри рассказов внутри рассказов. Каббалист излагает историю. В той истории — персонаж, который рассказывает другую. В той другой — ещё одну. Причём через дюжину слоёв вложенности сюжетные линии вдруг сталкиваются, персонажи пересекаются; то, что казалось случайным упоминанием на двести пятидесятой странице, оказывается ключом к сцене на четырёхсотой. Читаешь и думаешь: подождите — этот человек... он же был там, три истории назад? Да. Именно там. Именно он.

Технически это называется «рамочный нарратив». Но у Потоцкого он доведён до такого предела, что литературоведы до сих пор не могут договориться, сколько в романе уровней. Кто-то насчитал семь. Кто-то — девять. Один польский профессор, судя по всему, посвятил этому вопросу всю карьеру и так и не пришёл к итогу — что само по себе как-то по-потоцковски.

Роман тяжёлый? Честно — да. Первые сто страниц некоторые читатели преодолевают с усилием, потому что пространство повествования постоянно расширяется и не желает сжиматься обратно. Как будто заходишь в дверь — а за ней другая. И ещё. И ещё. Потом оглядываешься назад и понимаешь: двадцать комнат прошёл, ни разу не заметив как.

Что делает всё ещё интереснее — в 1965 году польский режиссёр Войцех Хас снял по роману трёхчасовой фильм. Мартин Скорсезе лично участвовал в его реставрации, потому что считал картину одной из важнейших в истории кино. Джерри Гарсиа из Grateful Dead возил кассету с собой повсюду и показывал всем подряд. Да, тому самому Джерри Гарсиа — человеку с несколько специфическим представлением о нормальном досуге.

Мир тесен. Особенно когда в центре его стоит книга, которая не отпускает.

Стоит ли читать? Если хочется чего-то лёгкого — нет, категорически нет, возьмите детектив. «Рукопись» требует участия и готовности к тому, что вы будете временами теряться; Потоцкий не собирался никого тянуть за руку. Но если вы из тех, кто получает что-то похожее на физическое удовольствие от момента, когда сложный нарратив вдруг складывается — если «Имя розы» для вас не просто название, а Борхес не просто человек, которого надо упоминать, а автор, которого вы читали — тогда «Рукопись» станет одним из тех текстов, которые не забываются ни через год, ни через десять.

Знаете, что самое странное? Потоцкий всю жизнь увлекался мистикой, демонами, оборотнями, природой реальности. Написал роман, в котором никто — ни герои, ни читатель — не может понять, что настоящее, а что сон. И застрелился серебряной пулей — единственным средством от оборотней, если верить фольклору.

Случайность. Наверное.

Есть книги, про которые знают все. Достоевский, Толстой, Булгаков — имена, которые вы слышали ещё в школе, даже если не читали ни строчки. А вот «Рукопись, найденная в Сарагосе» польского графа Яна Потоцкого — совсем другая история. Её не проходят в школе. В большинстве российских библиотек она не стоит на полке. И — вот это важно — полный текст книги опубликовали только в 2006 году. В две тысячи шестом, когда уже был YouTube и айфон был на подходе.

Потоцкий — это отдельный тип человека, который в наши дни превратился бы в блогера-путешественника с парой миллионов подписчиков. Польский граф, родившийся в 1761 году, успел: полетать на воздушном шаре (один из первых поляков-воздухоплавателей, между прочим), объездить Марокко, Египет, Монголию и Кавказ, написать несколько серьёзных научных трудов по истории и этнографии, поучаствовать в приключениях, которые приличному человеку и описывать-то неловко, — и параллельно, так, между делом, двадцать с лишним лет сочинять роман. На французском языке. Хотя сам был поляком. Почему на французском? Ну, потому что граф. Потому что эпоха. Потому что Потоцкий.

Зачем он вообще её писал?

А вот это хороший вопрос, и ответа на него нет — по крайней мере, нет внятного. Книга начиналась как лёгкий авантюрный роман: молодой валлонский офицер по имени Альфонс ван Ворден едет через испанские горы Сьерра-Морена, попадает в заброшенный постоялый двор и вдруг обнаруживает себя лежащим в постели с двумя мавританскими принцессами. Которые, кажется, вампиры. Или суккубы. Или просто очень странные женщины с непрозрачными намерениями. Потоцкий не торопится объяснять — это, надо сказать, его фирменная черта.

Дальше начинается структурный ужас, который при ближайшем рассмотрении оказывается структурным восторгом. Ван Ворден слушает истории от всех встречных; те персонажи рассказывают истории про других людей, которые тоже рассказывают истории про третьих. Шестьдесят шесть дней — шестьдесят шесть вложенных нарративов. Матрёшка, написанная на испанском перевале, начинённая кабалистическими рассуждениями, математическими головоломками, богословскими диспутами, изрядной эротикой и грандиозным мистическим заговором, суть которого проясняется только в самом конце, когда все нити разом сходятся в один узел. Хорхе Луис Борхес читал «Рукопись» взахлёб и не скрывал восхищения. Это, в общем, рекомендация получше любой литературной премии.

Теперь честно — потому что вы это заслуживаете. Читать сложно. Не потому что скучно: скучно там почти нигде, книга умеет держать за горло и не отпускать. А потому что структура требует от читателя того, что можно назвать «рабочей памятью в режиме перегрузки». Представьте: вы смотрите сериал, и в середине третьего сезона один персонаж начинает пересказывать другому историю третьего, который когда-то рассказал четвёртому про пятого. И вам нужно помнить всех пятерых, зачем каждый из них здесь и как это связано с мавританскими принцессами из первой главы. Это требует концентрации. Закладок. И, желательно, нескольких выходных без планов.

История с рукописями — отдельный детектив, и там больше драмы, чем в самом романе. Потоцкий писал, переписывал, уничтожал куски текста, снова писал. Фрагменты публиковались: в 1804 году вышло десять глав, в 1813–1814-м — ещё несколько. Но полного текста не существовало в природе. Рукописи были разбросаны по частным коллекциям и архивам, часть исчезла, часть просто никому не была нужна. Французский писатель Роже Кайуа собрал в 1958 году всё найденное и опубликовал неполную версию — которую до 2006 года весь мир принимал за полную. А в 2006-м французский филолог Доминик Триэр выпустил реконструированный полный текст. Двести лет ждали. Двести.

Теперь про то, что с автором случилось в финале его собственной жизни — без этого картина неполная. В последние годы Потоцкий начал подозревать, что он оборотень. Граф, учёный, путешественник, энциклопедист — и вот такое. Он отломал серебряную пуговицу от крышки сахарницы своего чайного сервиза, сам отлил из неё пулю, каждый день носил к священнику на освящение и в 1815 году застрелился. Это не красивая легенда и не выдумка биографов: факт, зафиксированный в письмах и воспоминаниях современников. Человек, создавший один из сложнейших нарративных лабиринтов в истории мировой литературы, в конце оказался заперт в собственном. Причём буквально.

Серебряная пуля. От сахарницы. Пусть это осядет.

В 1965 году польский режиссёр Войцех Хас снял по книге фильм. Три с половиной часа. Чёрно-белый. Такой же лабиринтный, как первоисточник. Фильм практически исчез: большинство копий было уничтожено или потеряно. И тут — момент, который я особенно люблю в этой истории — Мартин Скорсезе и Джерри Гарсиа из Grateful Dead объединились и скинулись деньгами на реставрацию. Да. Режиссёр «Таксиста» и гитарист психоделической рок-группы вместе спасали польский авангардный фильм по книге, которую двести лет не могли прочитать полностью. История просто требует, чтобы её рассказывали.

Так читать или нет? Прямой ответ: зависит от того, что вы ищете. Если нужен уютный роман с понятным сюжетом, чётким финалом и персонажами, с которыми хочется пить чай, — нет, идите куда-нибудь ещё, Потоцкий не об этом. Если же вам знакомо ощущение, когда текст больше вас, когда вы теряетесь внутри него и перестаёте понимать, где заканчивается история и начинается что-то другое, — тогда «Рукопись» именно то, что нужно. Она делает с головой что-то специфическое. Неудобное, интересное, долгоиграющее.

На русском книга существует в переводе Нины Хотинской — издание 1990-х, несколько раз переиздавалось. Найти можно: букинистические магазины, библиотеки, электронные версии. Это не те книги, которые продаются в аэропорту — но оно и к лучшему.

Потоцкий написал роман, где все шестьдесят шесть историй в итоге складываются в одну. Понимаешь это только в самом конце, когда нити вдруг сходятся туго и неожиданно — и мерзкий холодок под рёбрами говорит тебе, что ты только что прочёл что-то большее, чем собирался. Это либо гениально, либо невыносимо претенциозно. Скорее всего, и то, и другое сразу — что, в общем-то, и есть признак настоящей литературы.

В груди что-то дёрнется при финале. Не скажу, что именно. Читайте сами — это честнее.