Лента контента

В Лиме осень — это туман. Не легкий, не утренний — а плотный, серый, который висит с июня по октябрь и называется «гаруа». Местные говорят: «небо плачет, но не до конца». Я работаю архивариусом на старом кладбище Пресбитеро Маэстро, в районе Барриос-Альтос. Это самое старое муниципальное кладбище Латинской Америки — основано в 1808 году. Мраморные ангелы, склепы с витражами, аллеи кипарисов. Туристы приходят днем. Ночью — только я и сторож, старый Эулохио.

Меня зовут Рауль Кампос. Мне сорок пять.

Я родился в Уанкайо, в горах, но переехал в Лиму в восемнадцать и больше не возвращался. Не люблю горы. Слишком много неба. Здесь, в Лиме, неба нет — есть только гаруа.

Мой кабинет — в подсобном здании за капеллой. Стеллажи от пола до потолка, на полках — папки, тетради, конверты. Записи всех захоронений с 1808 года. Кто, когда, в какой квадрант, кто оплатил, кто пришел на отпевание. Бумага желтеет, чернила выцветают, иногда я нахожу записи, сделанные чем-то, похожим на сепию — может быть, это и есть сепия, я не химик.

Я пью кофе черный, без сахара, со щепоткой соли — старая привычка моей бабки из Уанкайо. Она говорила: соль не дает горечи уйти. Не знаю, что это значит. Но привычка осталась.

Ем тамалес. Каждый вторник покупаю у сеньоры Кармен на углу Хирон-Анкаш и Хирон-Уальяга. Она их заворачивает в банановые листья, и пар идет из-под обертки, как из маленькой жизни.

В марте я начал сортировать тетради восьмидесятых годов.

Это была инициатива нового директора — оцифровать архив. Я выпросил себе работу — сидеть со старыми тетрадями, переписывать в компьютер. Платят немного больше. Меньше людей вокруг. Идеально.

Тетрадь номер сорок три.

Я помню ее — обычная, в черном дерматине, год 1982. Записи аккуратные, синими чернилами, почерк я узнал — это Густаво Перейра, архивариус, работавший здесь до меня. Он умер в девяносто седьмом. От сердца.

Я листал тетрадь — обычные записи. Имя, дата, квадрант, плательщик. И вдруг — на странице семьдесят второй — заметка на полях. Карандашом, мелко: «№ 17 — без документов. Полиция. См. список».

Я перевернул несколько страниц. Еще одна заметка: «№ 23 — без документов. Полиция. См. список».

Я пролистал всю тетрадь. Двенадцать таких отметок. Все — захоронения 1982-1983 годов. Все — без документов. Все — переданы полицией.

В архиве должен был быть список. Я начал искать.

Нашел — в самом нижнем ящике, в конверте без подписи. Двенадцать листов, на каждом — фотография тела (я отвел глаза, я не патологоанатом), пол, примерный возраст, описание одежды, место обнаружения.

Все — молодые. От двенадцати до восемнадцати лет.
Все — найдены в разных районах Лимы: Аугустино, Сан-Хуан-де-Луриганчо, Эль-Агустино.
Все — за период с октября 1982 по август 1983.

Двенадцать.

Я положил конверт обратно. Сел. Долго смотрел в окно — за окном была гаруа, и в гаруа стояли мраморные ангелы, серые, как тени.

Я открыл интернет. Поискал. Ничего. Никаких упоминаний о серии убийств подростков в Лиме в 82-83 годах. Полное молчание. Как будто этого не было.

Но двенадцать тел — было.

Вечером я остался дольше обычного. Эулохио заглянул в кабинет:
— Дон Рауль, вы домой?
— Скоро.
— На улице туман густой. Берегите себя.

Он ушел, стуча палкой по плитам. Я остался один.

Включил радио. Я люблю старое радио — у меня приемник «Грундиг», ловит длинные волны. Поймал какую-то ночную станцию, диктор по-испански объявлял русскую группу. Иногда так бывает — кубинская волна цепляет советские записи. Заиграло.

«Группа крови — на рукаве,
Мой порядковый номер — на рукаве.
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне...»

Я не знал испанского перевода. Но я узнал мелодию.

Я снова открыл конверт.

И заметил — на обороте одного из листов, того, что под номером семь, было что-то написано карандашом. Тем же почерком, что и заметки в тетради. Густаво Перейра.

«Приходил человек. Спрашивал, где квадрант. Я не сказал. Боюсь».

Дата — 15 ноября 1983 года.

Я перевернул другие листы. На обороте номера девять — снова запись:

«Приходил опять. Принес цветы. Я делал вид, что не помню. Он улыбался».

Дата — 3 декабря 1983 года.

Я собрал все. Положил в папку. Понес к директору утром.

Директор, дон Альфонсо, выслушал. Долго смотрел в окно. Потом сказал:

— Рауль. Положите все обратно. Туда, где взяли.
— Но...
— Положите обратно. Это старые дела. Семьи давно похоронили. Не нужно поднимать.
— Это были убийства, дон Альфонсо. Двенадцать детей.
— Это было сорок три года назад, Рауль.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни злости, ни страха. Только усталость.

— Идите работать.

Я положил конверт обратно. В тот же ящик. И продолжаю работать.

Но иногда, когда я задерживаюсь допоздна, и гаруа давит на окно, и Эулохио уже ушел, — я слышу шаги. По плитам, медленно, как у старого человека с палкой. Они приближаются к моему кабинету. Останавливаются у двери.

Я не открываю.

Я знаю — если открою, увижу человека, который улыбается. Который приносил цветы. Который ушел от Густаво Перейры и сорок три года ждал, что кто-то снова откроет тетрадь.

Я закрыл ее. Я больше не буду открывать.

Но тетрадь — лежит.

И ждет.

Двадцать три года.

Таксидермией занимался Рауль Кинтана ровно столько — профессию не выбирают, она выбирает тебя, как он объяснял каждому, кто вдруг спрашивал, а спрашивали часто, потому что ателье располагалось в Барранко, том квартале Лимы, что считается богемным, где галереи соседствовали с какими-то кафе и вообще всей этой артистической суетой.

Туристы по ошибке заходили. Выходили бледные.

Мертвых животных — привык. Запах формальдегида? Запах и есть. Стеклянные глаза, которые вроде смотрят, но не видят, просто там, в черепе, есть — ко всему этому привык.

Кроме того, что случилось в марте.

Без предупреждения. Пришел клиент — маленький мужчина в сером пальто, странная вещь для Лимы, где холода нет, никогда не бывает. Коробка из-под обуви на стол. «Сделайте чучело.»

Открыл коробку. Птица. Черная, с голубя размером, но клюв — длинный, изогнутый, и перья переливались фиолетовым, красивые, мертвые.

«Какой вид?» — спросил Рауль.

«Не знаю. В горах нашел.»

«В каких горах?»

Молчание. Мужчина оставил деньги — наличные, без расписки — и уехал. Рауль записал номер. Позвонил вечером. Номер не существовал.

Ладно. Бывает.

Начал работу.

Первая странность — птица не разлагалась. Оставил на столе на ночь, без холодильника, без обработки, ничего. Утром ни запаха, ни изменений. Лежала так, словно умерла секунду назад, не больше.

Вторая странность — глаза. Они не стекленели; остались влажными, блестящими, живыми, вот это да. Дотронулся Рауль до одного. Мягкий. Упругий. И зрачок, ему показалось, чуть сместился.

Позвонил орнитологу. Знакомому из университета. Приехал, осмотрел и сказал: «Такого вида не существует.»

«Ну, это же просто птица...»

«Нет. Клюв не соответствует ни одному семейству. Перья — синтетика? Нет, натуральные, но структура... я никогда такого не видел. Где ты это взял?»

Рауль не знал. Орнитолог уехал, пообещав поискать в базах. Больше не звонил. Рауль набирал его номер — гудки уходили в никуда.

Третья странность произошла ночью.

Жил этажом выше. Проснулся от звука — тихого, на границе слышимости, как будто кто-то пытался свистнуть, но не мог, только шипение, прерывистое, жалкое.

Звук шел снизу. Из ателье.

Спустился, включил свет. Все на месте. Птица на столе. На полках — сова, лиса, два попугая, игуана. Как обычно.

Но звук не утих. Он был везде, из каждого чучела, тихий, почти неслышный, как если бы несколько десятков мертвых горл одновременно пытались вспомнить, как издавать звук.

Стоял и слушал. Вдруг в голове всплыла мелодия — «Над небом голубым есть город золотой...» — Гребенщиков пел откуда-то, из-за полок, из-за стеклянных глаз, из ртов, что были аккуратно зашиты.

Подошел к черной птице. Она лежала, как он оставлял. Но клюв был приоткрыт. Вечером точно был закрыт.

Наклонился. Из клюва — звук. Не свист. Не крик. Дыхание.

Птица дышала.

Отшатнулся, спиной ударился о полку. Сова упала, покачнувшись. Когда ударилась об пол, из неё вышел крик — настоящий, совиный, живой. Потом тишина.

Выбежал на улицу. Просидел на скамейке до рассвета. Вернулся — всё тихо. Птица с закрытым клювом. Сова на полке, будто не падала.

На столе. Перо. Фиолетовое, переливающееся. Свежее.

Еще неделя. Перьев больше. Везде — на полу, на подоконнике, в его кровати. Чёрные с фиолетовым отливом. И каждую ночь — звук. Громче. Отчетливей.

Чучела стали меняться.

Заметил не сразу. Лиса, набитая три года назад, стояла иначе — голова левее на два градуса. Попугай — крыло приподнято, хотя проволока не позволяла этого, не должна была позволять.

Все они — каждое чучело в ателье — постепенно поворачивались к черной птице.

Попытался выбросить. В мешок, на свалку. Вернулся — птица сидела на столе. Не лежала. Сидела, крылья расправлены, клюв открыт.

Той ночью услышал не шепот, не дыхание. Услышал слово. Одно. На языке, который не знал, но понял.

«Собери.»

Месяц спустя Рауль закрыл ателье. Уехал в Арекипу. Официант теперь. Животных не трогает, даже живых не трогает.

Но иногда, говорит, по утрам на подушке находит — чёрное перо. И тишина вокруг него другой стала. Густая. Словно звуки мира проходят через фильтр, который отнимает у них что-то важное.

Что-то, что он отдал той ночью, когда впервые услышал это слово.