Лента контента

Двадцать три года.

Таксидермией занимался Рауль Кинтана ровно столько — профессию не выбирают, она выбирает тебя, как он объяснял каждому, кто вдруг спрашивал, а спрашивали часто, потому что ателье располагалось в Барранко, том квартале Лимы, что считается богемным, где галереи соседствовали с какими-то кафе и вообще всей этой артистической суетой.

Туристы по ошибке заходили. Выходили бледные.

Мертвых животных — привык. Запах формальдегида? Запах и есть. Стеклянные глаза, которые вроде смотрят, но не видят, просто там, в черепе, есть — ко всему этому привык.

Кроме того, что случилось в марте.

Без предупреждения. Пришел клиент — маленький мужчина в сером пальто, странная вещь для Лимы, где холода нет, никогда не бывает. Коробка из-под обуви на стол. «Сделайте чучело.»

Открыл коробку. Птица. Черная, с голубя размером, но клюв — длинный, изогнутый, и перья переливались фиолетовым, красивые, мертвые.

«Какой вид?» — спросил Рауль.

«Не знаю. В горах нашел.»

«В каких горах?»

Молчание. Мужчина оставил деньги — наличные, без расписки — и уехал. Рауль записал номер. Позвонил вечером. Номер не существовал.

Ладно. Бывает.

Начал работу.

Первая странность — птица не разлагалась. Оставил на столе на ночь, без холодильника, без обработки, ничего. Утром ни запаха, ни изменений. Лежала так, словно умерла секунду назад, не больше.

Вторая странность — глаза. Они не стекленели; остались влажными, блестящими, живыми, вот это да. Дотронулся Рауль до одного. Мягкий. Упругий. И зрачок, ему показалось, чуть сместился.

Позвонил орнитологу. Знакомому из университета. Приехал, осмотрел и сказал: «Такого вида не существует.»

«Ну, это же просто птица...»

«Нет. Клюв не соответствует ни одному семейству. Перья — синтетика? Нет, натуральные, но структура... я никогда такого не видел. Где ты это взял?»

Рауль не знал. Орнитолог уехал, пообещав поискать в базах. Больше не звонил. Рауль набирал его номер — гудки уходили в никуда.

Третья странность произошла ночью.

Жил этажом выше. Проснулся от звука — тихого, на границе слышимости, как будто кто-то пытался свистнуть, но не мог, только шипение, прерывистое, жалкое.

Звук шел снизу. Из ателье.

Спустился, включил свет. Все на месте. Птица на столе. На полках — сова, лиса, два попугая, игуана. Как обычно.

Но звук не утих. Он был везде, из каждого чучела, тихий, почти неслышный, как если бы несколько десятков мертвых горл одновременно пытались вспомнить, как издавать звук.

Стоял и слушал. Вдруг в голове всплыла мелодия — «Над небом голубым есть город золотой...» — Гребенщиков пел откуда-то, из-за полок, из-за стеклянных глаз, из ртов, что были аккуратно зашиты.

Подошел к черной птице. Она лежала, как он оставлял. Но клюв был приоткрыт. Вечером точно был закрыт.

Наклонился. Из клюва — звук. Не свист. Не крик. Дыхание.

Птица дышала.

Отшатнулся, спиной ударился о полку. Сова упала, покачнувшись. Когда ударилась об пол, из неё вышел крик — настоящий, совиный, живой. Потом тишина.

Выбежал на улицу. Просидел на скамейке до рассвета. Вернулся — всё тихо. Птица с закрытым клювом. Сова на полке, будто не падала.

На столе. Перо. Фиолетовое, переливающееся. Свежее.

Еще неделя. Перьев больше. Везде — на полу, на подоконнике, в его кровати. Чёрные с фиолетовым отливом. И каждую ночь — звук. Громче. Отчетливей.

Чучела стали меняться.

Заметил не сразу. Лиса, набитая три года назад, стояла иначе — голова левее на два градуса. Попугай — крыло приподнято, хотя проволока не позволяла этого, не должна была позволять.

Все они — каждое чучело в ателье — постепенно поворачивались к черной птице.

Попытался выбросить. В мешок, на свалку. Вернулся — птица сидела на столе. Не лежала. Сидела, крылья расправлены, клюв открыт.

Той ночью услышал не шепот, не дыхание. Услышал слово. Одно. На языке, который не знал, но понял.

«Собери.»

Месяц спустя Рауль закрыл ателье. Уехал в Арекипу. Официант теперь. Животных не трогает, даже живых не трогает.

Но иногда, говорит, по утрам на подушке находит — чёрное перо. И тишина вокруг него другой стала. Густая. Словно звуки мира проходят через фильтр, который отнимает у них что-то важное.

Что-то, что он отдал той ночью, когда впервые услышал это слово.