Лента контента

В Лиме осень — это туман. Не легкий, не утренний — а плотный, серый, который висит с июня по октябрь и называется «гаруа». Местные говорят: «небо плачет, но не до конца». Я работаю архивариусом на старом кладбище Пресбитеро Маэстро, в районе Барриос-Альтос. Это самое старое муниципальное кладбище Латинской Америки — основано в 1808 году. Мраморные ангелы, склепы с витражами, аллеи кипарисов. Туристы приходят днем. Ночью — только я и сторож, старый Эулохио.

Меня зовут Рауль Кампос. Мне сорок пять.

Я родился в Уанкайо, в горах, но переехал в Лиму в восемнадцать и больше не возвращался. Не люблю горы. Слишком много неба. Здесь, в Лиме, неба нет — есть только гаруа.

Мой кабинет — в подсобном здании за капеллой. Стеллажи от пола до потолка, на полках — папки, тетради, конверты. Записи всех захоронений с 1808 года. Кто, когда, в какой квадрант, кто оплатил, кто пришел на отпевание. Бумага желтеет, чернила выцветают, иногда я нахожу записи, сделанные чем-то, похожим на сепию — может быть, это и есть сепия, я не химик.

Я пью кофе черный, без сахара, со щепоткой соли — старая привычка моей бабки из Уанкайо. Она говорила: соль не дает горечи уйти. Не знаю, что это значит. Но привычка осталась.

Ем тамалес. Каждый вторник покупаю у сеньоры Кармен на углу Хирон-Анкаш и Хирон-Уальяга. Она их заворачивает в банановые листья, и пар идет из-под обертки, как из маленькой жизни.

В марте я начал сортировать тетради восьмидесятых годов.

Это была инициатива нового директора — оцифровать архив. Я выпросил себе работу — сидеть со старыми тетрадями, переписывать в компьютер. Платят немного больше. Меньше людей вокруг. Идеально.

Тетрадь номер сорок три.

Я помню ее — обычная, в черном дерматине, год 1982. Записи аккуратные, синими чернилами, почерк я узнал — это Густаво Перейра, архивариус, работавший здесь до меня. Он умер в девяносто седьмом. От сердца.

Я листал тетрадь — обычные записи. Имя, дата, квадрант, плательщик. И вдруг — на странице семьдесят второй — заметка на полях. Карандашом, мелко: «№ 17 — без документов. Полиция. См. список».

Я перевернул несколько страниц. Еще одна заметка: «№ 23 — без документов. Полиция. См. список».

Я пролистал всю тетрадь. Двенадцать таких отметок. Все — захоронения 1982-1983 годов. Все — без документов. Все — переданы полицией.

В архиве должен был быть список. Я начал искать.

Нашел — в самом нижнем ящике, в конверте без подписи. Двенадцать листов, на каждом — фотография тела (я отвел глаза, я не патологоанатом), пол, примерный возраст, описание одежды, место обнаружения.

Все — молодые. От двенадцати до восемнадцати лет.
Все — найдены в разных районах Лимы: Аугустино, Сан-Хуан-де-Луриганчо, Эль-Агустино.
Все — за период с октября 1982 по август 1983.

Двенадцать.

Я положил конверт обратно. Сел. Долго смотрел в окно — за окном была гаруа, и в гаруа стояли мраморные ангелы, серые, как тени.

Я открыл интернет. Поискал. Ничего. Никаких упоминаний о серии убийств подростков в Лиме в 82-83 годах. Полное молчание. Как будто этого не было.

Но двенадцать тел — было.

Вечером я остался дольше обычного. Эулохио заглянул в кабинет:
— Дон Рауль, вы домой?
— Скоро.
— На улице туман густой. Берегите себя.

Он ушел, стуча палкой по плитам. Я остался один.

Включил радио. Я люблю старое радио — у меня приемник «Грундиг», ловит длинные волны. Поймал какую-то ночную станцию, диктор по-испански объявлял русскую группу. Иногда так бывает — кубинская волна цепляет советские записи. Заиграло.

«Группа крови — на рукаве,
Мой порядковый номер — на рукаве.
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне...»

Я не знал испанского перевода. Но я узнал мелодию.

Я снова открыл конверт.

И заметил — на обороте одного из листов, того, что под номером семь, было что-то написано карандашом. Тем же почерком, что и заметки в тетради. Густаво Перейра.

«Приходил человек. Спрашивал, где квадрант. Я не сказал. Боюсь».

Дата — 15 ноября 1983 года.

Я перевернул другие листы. На обороте номера девять — снова запись:

«Приходил опять. Принес цветы. Я делал вид, что не помню. Он улыбался».

Дата — 3 декабря 1983 года.

Я собрал все. Положил в папку. Понес к директору утром.

Директор, дон Альфонсо, выслушал. Долго смотрел в окно. Потом сказал:

— Рауль. Положите все обратно. Туда, где взяли.
— Но...
— Положите обратно. Это старые дела. Семьи давно похоронили. Не нужно поднимать.
— Это были убийства, дон Альфонсо. Двенадцать детей.
— Это было сорок три года назад, Рауль.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни злости, ни страха. Только усталость.

— Идите работать.

Я положил конверт обратно. В тот же ящик. И продолжаю работать.

Но иногда, когда я задерживаюсь допоздна, и гаруа давит на окно, и Эулохио уже ушел, — я слышу шаги. По плитам, медленно, как у старого человека с палкой. Они приближаются к моему кабинету. Останавливаются у двери.

Я не открываю.

Я знаю — если открою, увижу человека, который улыбается. Который приносил цветы. Который ушел от Густаво Перейры и сорок три года ждал, что кто-то снова откроет тетрадь.

Я закрыл ее. Я больше не буду открывать.

Но тетрадь — лежит.

И ждет.

3 ноября

Пишу, потому что не знаю, кому рассказать.

Лив Хауген — вот как я представляюсь людям, когда они спрашивают. Шестьдесят один год. Тридцать лет я сидела в архиве газеты «Selbu-Posten», и не просто сидела, конечно — работала, разбиралась с подшивками, микрофишами, всем этим, знаете, архивным барахлом. Газета закрывается в декабре. Последний номер перед Рождеством. Сто сорок лет — представляете? — и вот конец. Моя работа: разобрать все это добро, решить, что музей получит, что выбросить, что... я честно не знаю, что с этим делать.

Началось все с подшивки за 1907 год. Просто так.

6 ноября

Нашла странное объявление. Раздел «Знакомства и переписка» — типичная затея начала века, вы представляете? Одинокие фермеры невест ищут, вдовы рабочих ищут. Обычный шум.

Но одно выделяется. Крупная рамка, шрифт витиеватый: «Состоятельная вдова, владелица хозяйства, ищет порядочного мужчину для серьезных намерений. Писать с указанием имущественного положения». Абонентский ящик в Тронхейме.

А вот что странного — оно повторяется. С марта по ноябрь. Восемь раз подряд, слово в слово.

10 ноября

Проверила подшивки соседних лет. Похожие объявления есть в 1905, 1906, 1908. Не совсем одинаковые, но по одной формуле: вдова, хозяйство, серьезные намерения, укажите имущество. Абонентские ящики в разных городах. Тронхейм, Берген, Кристиания.

Что-то щелкнуло во мне. Любопытство ли, профессиональная привычка, или просто тридцать лет в архиве — когда начинаешь видеть связи везде, даже где их нет, — но я решила посмотреть местную хронику за те же годы.

Осень — это ветер, играющий рваными листьями. Строчка из русской песни. Слышала я ее в Петербурге восемь лет назад, на конференции архивистов. Бородатый мужик пел на сцене, гитара, зал молчал. «Что такое осень — это камни, это ветер, это холод.» Помню точно, каждое слово. Пишу об этом сейчас, потому что пытаюсь оттянуть момент. Потому что дальше начинается то, отчего я с тех пор не могу спокойно работать в этой части архива. Потому что воздух в здании изменил вкус.

14 ноября

Хроника. Заметки о пропавших.

Темнота.

Мужчины — фермеры с хуторов вокруг города. Выехали по делам, к знакомым, по приглашению. Никто из них не вернулся.

1906: Ханс Педерсен, сорок семь лет, хутор Мюрдал. Октябрь. Сказал соседям, едет в соседнюю коммуну к знакомой. Исчез.

Эйнар Бергсет. Хутор Стурвик. 1907 год. Продал корову, сказал, что устраивается. Декабрь. Ни одного следа.

Торстейн Ли. Неррегорд. Сентябрь 1908. Сорок четыре года. Та же история, как копия.

Все одинокие. Все с землей в собственности. Все пропали осенью, видите ли.

Я начала считать даты. Объявления публикуются весной в газете. Мужчины исчезают осенью. Никогда — зимой. Зимой в Сельбу и окрестностях снегом дороги заносит по пояс, каждое движение заметно, каждый след читается неделями. Зимой не скроешься, как бы ты ни старался.

Кто-то был умен. Очень умен. Кто-то знал ритм этого края так, как фермер знает ритм сева и жатвы, плуга и серпа.

20 ноября

Семнадцать имен. Семнадцать мужчин за четыре года, ответивших на объявление про вдову с хозяйством, и все они уехали, все исчезли, и никто из них не вернулся домой, никогда, ни разу. В полицейских отчетах — если их так вообще можно назвать — одна и та же пометка, одна и та же лень в решении: «Предположительно эмигрировал в Америку». Удобно, верно? Полстраны тогда за океан уходила, и никто особо не расспрашивал.

Но я проверила пароходные реестры. Листал часы в онлайн-базах, списки пассажиров из Тронхейма, Бергена, Кристиании. Ни одного из семнадцати.

Они не уехали.

24 ноября

Обнаружила, что в подшивке за 1909 год вырезаны две страницы. Аккуратно — лезвием, по самому корешку. Это сделал не случайный читатель, не вандал, разбивающий стекло. Это сделал кто-то, кто знал, что именно нужно найти и уничтожить.

Проверила другие годы. 1910 — тоже вырезаны. Три страницы на этот раз. Раздел хроники, как мне кажется, хотя точно не скажу.

26 ноября

Сегодня в архиве погас свет. Я сидела в темноте — минут десять, может быть, пока автоматика не перезапустила генератор. Здание старое, возраст у него, такое иногда случается. Но в темноте я почувствовала запах. Земляной, тяжелый, сырой, как в конце осени, когда плугом пласт переворачивают. Его не должно было быть в сухом кирпичном помещении с центральным отоплением. Но он был.

Когда свет вернулся, на моем столе лежал конверт. Старый, пожелтевший, без марки и адреса. Внутри — фотография. Ферма: большой дом, амбар, огород ухоженный. На обороте женский почерк, карандаш, аккуратный: «Добро пожаловать. Здесь хорошо».

Я помню точно — вчера этого конверта не было. Я работала с подшивкой 1908 года, я была бы заметила. Уверена.

Через три часа позвонили из муниципалитета. Отдел культуры, представились. Спросили, как продвигается разборка архива. А потом — голос был мягкий, но с какой-то жесткостью внутри, как сталь под тканью — попросили утилизировать все, что не представляет «очевидной исторической ценности». Подшивки объявлений, уточнили они, к такой ценности не относятся.

Я положила трубку. Смотрю на семнадцать имен в блокноте. На конверт. На фотографию фермы.

Что такое осень? Это камни, под которыми лежат семнадцать ответов на объявления, отправленные из Сельбу в осенние месяцы и так никогда не доставленные адресату.

Или доставленные. Именно адресату.