Лента контента

Смерть. Боланьо боялся не её самой — а того, что не успеет. Пятнадцатого июля две тысячи третьего сердце чилийского поэта и прозаика остановилось в барселонской клинике, в очереди на пересадку печени, которую он так и не дождался. Ему было пятьдесят. Прошло двадцать три года. И вот что странно: чем дальше, тем громче звучит его имя — как будто смерть была не концом, а хитрым издательским ходом.

Он бы посмеялся над этим сравнением. Боланьо вообще не любил, когда его называли гением — ещё меньше он любил тех, кого гениями называли до него.

Возьмём Маркеса. Магический реализм, бабочки, столетнее одиночество — вся эта латиноамериканская мифология, на которой выросло не одно поколение читателей. Боланьо считал её... ну, декорацией. Красивой, прибыльной, лживой. Он называл коммерческую прозу континента «литературой для туристов» — и включал в список не только третьесортных авторов, но и живых классиков. Изабель Альенде однажды получила от него определение, которое ни один переводчик не рискнёт смягчить: «gacetillera», то есть строчила, борзописец. По-испански звучит ещё обиднее.

При этом сам он в двадцать с небольшим был нищим поэтом в Мехико, спал по друзьям, воровал книги в магазинах (сам признавался — воровал, но только хорошие) и вместе с приятелем Марио Сантьяго Пападакьяро основал течение под названием инфрареализм. Смысл движения был прост и по-подростковому яростен: явиться на литературный вечер маститого автора и сорвать его. Буквально — выкрикивать, перебивать, портить праздник. Однажды они сорвали выступление Октавио Паса. Через двадцать лет Боланьо получит премию, названную в честь другого латиноамериканского классика, — и мир решит, что это ирония судьбы. Хотя, по-моему, это просто судьба, ирония тут ни при чём.

Потом — Испания. Бланес, маленький прибрежный городок, случайные заработки, работа ночным сторожем на кемпинге. Стихи не кормили. Романы начали приносить деньги только тогда, когда врачи сказали: печень отказывает. И вот тут начинается настоящая история.

Узнав диагноз, Боланьо не остановился — он ускорился. Понимая, что жить осталось немного, он затеял пятитомный роман под названием «2666», задуманный так, чтобы после его смерти каждая часть выходила отдельно и приносила доход его детям. Расчёт был циничный и по-отечески трогательный одновременно: он буквально планировал зарабатывать книгами из могилы. Полностью план он не завершил — но успел написать почти девятьсот страниц текста, центр которых — цепочка нераскрытых убийств женщин в вымышленном мексиканском городе Санта-Тереза (списанном с реального Сьюдад-Хуареса, где действительно продолжают исчезать и погибать сотни женщин, и это не метафора, а хроника).

Издатели, вопреки его завещанию, выпустили роман целиком, одним томом. Через год после смерти автора. «2666» тут же начали называть одним из главных романов двадцать первого века — притом что сам автор так толком и не издал его при жизни.

Забавно, да? Нет, не забавно. Скорее — горько. Но Боланьо, думаю, оценил бы чёрный юмор ситуации.

«Дикие сыщики» вышли раньше, в девяносто восьмом, и принесли автору сразу две крупнейшие премии испаноязычного мира — Эрральде и Ромуло Гальегоса. Роман о двух поэтах, которые ищут пропавшую основательницу давно забытого литературного течения, — по сути автопортрет самого Боланьо и его инфрареалистской юности, только растянутый на два континента и двадцать лет. «Ночью в Чили» — короткий, злой монолог умирающего священника-критика, исповедь почти без единого абзаца на сто пятьдесят страниц; читаешь и физически не можешь остановиться, потому что автор не даёт передышки — ни одной точки с абзацем, только гонка предложений, как будто у самого текста тоже кончается время.

На английский язык его начали переводить только с две тысячи седьмого — через четыре года после смерти. И вот парадокс: именно американская и британская критика создала культ Боланьо, которого при жизни в испаноязычном мире знали хорошо, но без придыхания. Джеймс Вуд в «Нью-Йоркере» назвал его крупнейшим латиноамериканским автором со времён бума шестидесятых. Сравнение с Маркесом стало неизбежным клише каждой рецензии. Тот самый Маркес, которого Боланьо, мягко говоря, не боготворил. История будто нарочно подстроила ему последнюю злую шутку.

Почему это всё имеет значение сегодня, в две тысячи двадцать шестом? Потому что Боланьо писал про насилие, которое не заканчивается, — про женщин, которых продолжают убивать в приграничных мексиканских городах прямо сейчас; про диктатуры, оправданные хорошими манерами и литературными вечерами (это буквально сюжет «Ночью в Чили» — священник, обучающий Пиночета марксизму на досуге и не замечающий в этом ничего странного); про писателей, готовых обслуживать любую власть, лишь бы их печатали. Он не предсказывал будущее. Он просто смотрел на настоящее внимательнее, чем остальные, и не отводил взгляд.

Двадцать три года. Ни одной законченной пятитомной саги, ни одного нобелевского лауреата из его поколения латиноамериканцев, который бы затмил его посмертную славу. Только нищий чилиец, укравший книги в юности и вернувший долг литературе с процентами — уже после того, как перестал существовать.

Опять в ленте кто-то написал книгу и теперь «просто получает деньги, пока спит». Знакомая история, да? Она звучит настолько красиво, что хочется бросить всё, сесть за ноутбук и настрочить роман за выходные.

Стоп.

Давайте для начала разберёмся, что здесь правда, а что — просто красивая обёртка, придуманная ради лайков.

Пассивный доход в классическом понимании — это деньги, которые продолжают поступать уже после того, как основная работа выполнена: инвестиции приносят дивиденды сами по себе, квартира сдаётся в аренду без ежедневного вашего участия, а книга, однажды написанная и опубликованная, теоретически должна продавать себя дальше — пока вы, условно говоря, пьёте кофе на веранде и вообще о ней не думаете.

Теоретически. На практике всё чуть сложнее, и вот почему.

Написание книги — это далеко не пассивный этап. Это месяцы, а иногда и годы работы: черновик, вычитка, редактура, обложка, форматирование под разные площадки, аннотация, которая должна цеплять за три секунды — иначе читатель просто пролистает дальше. И только после всего этого начинается та самая «пассивная» часть, когда книга висит на полке маркетплейса и — да — действительно может продаваться без вашего прямого участия.

Ключевое слово здесь — «может». Просто выложить текст и надеяться на чудо так не работает. Полки электронных магазинов забиты под завязку; конкуренция огромная, и без минимального продвижения даже хорошая книга рискует остаться незамеченной. Так что настоящий пассивный доход от писательства — это не про один роман, а про систему: библиотеку из нескольких книг, которые поддерживают друг друга и вместе создают устойчивый поток читателей.

Вот тут и кроется секрет тех самых авторов, которые «просто получают деньги». У большинства из них за спиной не одна книга, а пять, десять, двадцать. Каждая новая работа поднимает интерес к предыдущим — так называемый бэклист начинает работать сам на себя. Одна повесть много не заработает. А вот серия, выпускаемая стабильно, — уже другая история.

Значит, вопрос не «написать книгу», а «написать книги». Много. Быстро. Без потери качества — задача, мягко говоря, нетривиальная для человека, который пишет по вечерам после основной работы.

Именно здесь и начинают помогать современные инструменты. Платформы вроде яписатель заметно ускоряют черновой этап — от разработки структуры и персонажей до генерации самого текста — так что автор тратит время не на муки чистого листа, а на редактуру и доводку идеи до готового произведения. Для тех, кто мечтает о серии из нескольких книг, а не об одной случайной удаче, это существенно меняет темп работы.

Но и с инструментами доход остаётся, скорее, «полупассивным», чем полностью автоматическим. Нужно следить за отзывами. Обновлять описания. Иногда — менять обложку, если продажи проседают. Запускать промо на новую книгу, чтобы подтолкнуть продажи старых. Это не требует восьми часов в день, но требует внимания хотя бы раз в неделю. Кто-то называет это «пассивным доходом с обслуживанием» — и, пожалуй, так честнее всего.

Возьмём условную Анну из Новосибирска: три года назад она выпустила первую книгу в жанре young adult и заработала за первый месяц смешную сумму — что-то около полутора тысяч рублей. Не бросила. Написала вторую, третью. К седьмой книге серии её ежемесячный доход от роялти стал сопоставим с зарплатой на полставки — и продолжает капать даже в те месяцы, когда она вообще ничего не пишет, а просто путешествует. Вот это уже похоже на настоящий пассивный доход. Но добраться до него пришлось через семь книг и три года.

Так что если резюмировать: миф не в том, что пассивный доход от писательства существует — существует, и вполне реально. Миф в том, что он появляется быстро и без усилий. На деле это отложенный результат системной работы: несколько книг, регулярность, минимальный, но постоянный уход за уже опубликованными текстами. Инструменты вроде яписатель могут заметно сократить время на создание каждой следующей книги — а значит, ускорить путь к тому моменту, когда роялти начинают работать без вашего постоянного участия.

Если у вас давно лежит идея книги, но пугает объём работы — возможно, стоит попробовать не «написать бестселлер», а начать с малого: одной короткой истории, доведённой до публикации. А дальше — как пойдёт.

Пропадало у меня масло. Не то чтобы много — а обидно.

Держал я его, как все честные люди, в кухонном шкафчике — общем, на семь семей, с фанерными дверцами, которые не запирались отродясь. Положу с вечера фунт, а к утру — уже вроде и не фунт. Вроде поменьше. Кусочек будто кто ножичком снял, аккуратненько, по краешку.

Сначала я думал — мерещится. Мало ли. Может, я сам с вечера прошелся ножом да забыл. Со всяким бывает, братцы.

Но масло таяло. Таяло с упорством прямо-таки научным — по грамму, по два, но неуклонно. И тут, я вам доложу, во мне проснулся исследователь. А может, и не исследователь. Может, просто жадность. Кто их разберет, эти чувства, когда они все разом под ребра лезут.

Поехал я на рынок и купил весы. Пружинные, круглые, с крючком да стрелочкой, рубль двадцать. Торговец, дядька в кожаном фартуке, сунул мне их и говорит: «Бери, гражданин, не пожалеешь. Точность — аптечная». Аптечная так аптечная. Взял.

Прихожу домой, вешаю масло. Триста семьдесят грамм. Записал карандашом на дверце шкафа: «Масло. 370 гр. Понедельник». Как в лаборатории. Как ученый человек, а не абы кто.

Во вторник — триста пятьдесят.

Я, что называется, похолодел. Двадцать грамм за ночь! Это ж, ежели так дальше пойдет, к субботе меня без масла оставят, а к воскресенью, гляди, и без шкафа.

И вот тут бы мне, дураку, остановиться. Так нет.

Вышел я утром на кухню, встал над примусом и всех оглядываю. Пристально. С намеком. Сосед Гусев чай себе наливает, а я на него — глазами, глазами. Он на меня. Марья Васильевна котлеты жарит, а я и к ней с прищуром. Тишина такая на кухне повисла — хоть режь. Гулкая, нехорошая тишина, в которой все все понимают, а сказать боятся.

Не выдержал Гусев.

— Ты, — говорит, — Егор Палыч, чего на людей смотришь, как ревизор на растрату?

— А того, — отвечаю я с достоинством, — что у меня масло уходит. По двадцать грамм. И я, между прочим, теперь все записываю. На весах. Аптечных.

Тут, братцы мои, и началось.

Потому как Марья Васильевна, вместо того чтоб обидеться, вдруг задумалась. И говорит: а у меня, дескать, сахар тоже как-то быстро расходится. И тоже, поди, кто-то по ложечке. Гусев говорит: а у меня селедка. Полселедки было, а стало — четверть. И все разом посмотрели друг на друга уже совсем по-другому. По-новому. По-родственному, можно сказать, — как родственники на похоронах смотрят, прикидывая, кому диван достанется.

К четвергу мои весы висели на кухне на гвозде — общественные. Очередь к ним стояла. Гусев вешал селедку. Марья Васильевна — сахар в узелке. Старушка Пелагея из угловой комнаты приволокла взвешивать полбуханки хлеба, дважды в день, утром и вечером, и разницу записывала на календаре. Кухня превратилась не то в лабораторию, не то в весовую при станции. Семь семей, и каждая друг дружку взвешивает и в тетрадку заносит.

Масло у меня к тому дню похудело до трехсот двадцати.

И вот в субботу — развязка.

Принес я с рынка свежий фунт. Продавщица при мне отрезала, при мне на своих весах, гирьками, честь по чести: ровно фунт, четыреста грамм, вот вам, гражданин, и бумажка. Несу домой торжественно. Думаю: сейчас повешу свежий, при всех, зафиксирую точку отсчета — и уж тут-то вора и поймаю, голубчика.

Собралась вся кухня. Гусев, Марья Васильевна, Пелагея с календарем, детишки Гусевские под ногами. Вешаю. Стрелка дрогнула, поползла и стала.

Триста восемьдесят.

Молчание.

— Как триста восемьдесят? — говорю. — Продавщица при мне фунт клала. Гирей. Четыреста.

А Гусев, надо отдать ему должное, человек был технический, при заводе. Взял он мои весы, покрутил, за крючок подергал, ногтем по стрелке щелкнул. И говорит спокойно, будто приговор читает:

— Так они у тебя, Егор Палыч, врут. На двадцать грамм в меньшую сторону тянут. Пружина слабая. Тут не вор — тут рубль двадцать виноват.

И тишина сделалась уже не гулкая, а какая-то стыдная. Липкая. Семь семей стоят и смотрят на меня. А я стою и смотрю на свои весы, за которые полквартиры перессорил, — стрелочка дрожит и врет, врет и в ус не дует.

Выходит, никто масла у меня и не крал. Это весы мои каждую ночь по двадцать грамм у меня воровали — из воздуха, из ничего, из чистой пружинной подлости. А я на живых людей глазами водил.

Пелагея молча порвала календарь. Гусев допил свой чай. Марья Васильевна убрала сахар и на меня даже не глянула — а это, братцы, хуже всякой ругани.

Поехал я на рынок весы сдавать. Нашел дядьку в фартуке.

— Врут, — говорю, — весы твои. На двадцать грамм.

А он повесил на них связку баранок, глянул, крякнул довольно и говорит:

— Это у тебя, гражданин, врут. А у меня — самый цимес. У меня они, вишь, в большую сторону тянут. Каждому по потребности.

И денег, само собой, не вернул.

Масло я с тех пор держу дома, на подоконнике. И не вешу. Пущай себе тает. Оно, может, и тает — да зато соседи со мной здороваются. А это, я вам доложу, братцы мои, любого фунта дороже.

Рукопись состояния странного. Одна и та же фраза. На первой странице. На второй. На третьей. Потом — то же самое, но с иными словами. Потом — снова то же самое, теперь другим стилем.

Это черновики историка Тимофея Грановского, найденные в московском архиве. Десятки листов с одной мыслью, повторенной десятки раз.

Мысль была такой: «История — это жизнь человечества, учитываемая в моментах, когда отдельный человек осознает, что он часть целого».

Грановский переписал эту фразу более пятидесяти раз.

Почему?

Филологи сначала подумали: черновики для лекции. Но нет. Это не подготовка к выступлению. Это... одержимость.

Рукопись датирована 1850 годом. Это был год, когда Грановский переживал личный кризис: его возлюбленная отказала ему, смерть подруги потрясла его, политическая обстановка в России становилась все мрачнее. В этом году он написал мало. Но переписал много.

На полях своих повторений Грановский оставлял пометки: «Неправильно», «Слабо», «Ужасно», «Попытка снова». Словно пытался поймать какую-то мысль, которая постоянно ускользала.

Одна из поздних версий содержала приписку: «Я уже писал это. Я напишу это снова. Потому что я не уверен, что это истина. Может быть, если я напишу достаточно раз, я поверю в это сам».

Записка датирована тремя датами, как если бы Грановский забывал, когда он ее писал, и переписывал, думая, что это новая мысль.

Психиатры, консультировавшие архивистов, предположили: депрессия. Возможно, ранние признаки невротического расстройства. Стремление повторять — способ создавать иллюзию контроля.

Но есть и другая интерпретация. Может быть, Грановский просто ценил слово больше, чем кто-либо. Понимал, что фраза — это не просто контейнер идеи, а способ мышления. И если переписать ее иначе, мысль изменится. И если переписать снова — изменится опять.

В одной из поздних рукописей есть маргиналия, почти невидимая: «Может быть, это болезнь. Может быть, это честность».

Судьба персонажа может повернуться из-за маленькой вещи. Не из-за грома божьего, а из-за потертой монеты, забытого письма, пуговицы, которая оторвалась в неправильный момент. Предмет становится точкой опоры, изменяющей весь вектор событий. Не нужна магия. Нужна правда: большие последствия растут из малых вещей.

Большие жизни нередко поворачиваются из-за маленьких вещей. Не из-за грома божьего или великого решения, а из-за потертой монеты, забытого письма, пуговицы, которая оторвалась в неправильный момент.

Вот. Персонаж собирается в дорогу. Надевает пальто. Пуговица оказывается сломана. Вместо того чтобы идти сразу, он ищет иголку, нитку, садится и чинит ее. Теплый, бытовой момент. Никакой драмы. Но из-за этой задержки на пять минут он не встречает в кафе человека, который был бы его спасением. Или его гибелью. История переходит в совершенно другое русло.

Предмет становится точкой опоры, изменяющей весь вектор судьбы. Не волшебная вещь. Просто вещь в нужном месте в нужный момент. Или в неправильном. Это не магический реализм. Это суть случайности.

Практический примерThe. Персонаж находит в кармане пальто чужое письмо. Оно забыто там десять лет назад. Письмо меняет его понимание собственного прошлого. Меняет его отношение к человеку, который его носил. И весь его путь становится другим. Все из-за забытого письма. Из-за куска бумаги, который должен был остаться потерянным, но нашелся.

Почему это работает? Потому что читатель видит: жизнь не линейна. Жизнь не логична. Жизнь поворачивается на малых вещах. И когда предмет несет такой вес, это кажется честнее, чем любой философский анализ судьбы.

Практический совет: в следующем романе найди малую вещь, которая сломает весь план. Не волшебную, не фантастическую. Просто вещь. Потертую монету, оторванную пуговицу, забытый платок. И позволь ей измениться судьбе персонажа. Читатель поверит в такую судьбу больше, чем в величественное решение.

Представьте: женщина, которая тридцать лет объясняла студентам Оксфорда, что такое добро — идеальное, почти платоновское Добро с большой буквы. А в свободное время выстраивала любовные геометрии, которым позавидовал бы любой её собственный персонаж: треугольники, четырёхугольники, и, чего уж скрывать, фигуры посложнее. Сегодня Айрис Мёрдок исполнилось бы 107 лет. Повод разобраться, почему одна из умнейших женщин двадцатого века писала романы, будто нарочно испытывая на прочность собственную этическую теорию.

Родилась в Дублине в 1919-м. Ирландка по паспорту, англичанка по сути — семья перебралась в Лондон, когда девочке было несколько недель. Классическое образование, латынь, греческий, Оксфорд. Ничего пока не предвещает.

А потом — война. Мёрдок работала в администрации ООН по делам беженцев, объезжала лагеря перемещённых лиц в Австрии и Бельгии сразу после сорок пятого года; видела то, что не укладывается в аккуратные философские схемы про долг и добродетель. Именно тогда, по её собственным словам, она поняла: этика — это не про правила. Это про то, способен ли человек вообще увидеть другого человека, а не проекцию собственных страхов.

Дальше — Оксфорд, но уже с другой стороны кафедры. Тьютор по философии в Сент-Энн-колледже. В 1953-м выходит её книга о Сартре — первая монография об экзистенциализме на английском языке вообще. Серьёзная академическая карьера, сухие статьи, коллоквиумы. Скука?

Ничуть.

Потому что параллельно, тайком, будто стыдясь, она писала романы. Первый — «Под сетью» (Under the Net), 1954 год — вышел неожиданно легко, почти как анекдот: плутовская история о неудачливом писателе, слоняющемся по Лондону и Парижу. Критики ждали от философа сухого трактата в беллетристической обёртке. Получили комедию с погонями за собаками, кражами рукописей и пьяными спорами в пабах. Никто не понял, как это сочетается с лекциями о Платоне. Оказалось — прекрасно сочетается.

За следующие сорок лет она напишет двадцать шесть романов. Двадцать шесть. Для сравнения: у большинства писателей за карьеру наберётся десяток, и то с натяжкой. У Мёрдок это была ежегодная привычка — как у других людей уборка перед Рождеством.

Главная тема почти всегда одна: власть одного человека над сознанием другого. Она называла таких персонажей «зачарователями» — enchanters. Харизматичные, обаятельные, часто внешне безобидные манипуляторы, вокруг которых выстраивается целая свита зависимых, влюблённых, обманутых. В «Чёрном принце» (The Black Prince, 1973) рассказчик настолько ненадёжен, что к финалу читатель уже не понимает, кто кого использовал. В «Море, море» (The Sea, the Sea, 1978) — той самой книге, за которую она получила Букера, — стареющий театральный режиссёр Чарльз Эрроуби уединяется на скалистом побережье, чтобы писать мемуары о своём величии, а вместо этого одержимо преследует женщину, в которую был влюблён сорок лет назад. Кончается, разумеется, катастрофой. У Мёрдок хорошо не кончается почти никогда — слишком уж она была философом, чтобы позволить себе happy end без иронии.

И вот тут — самое интересное. Её собственная жизнь была устроена ровно по тем же лекалам, что и её проза. Романы с философом Франом Штайнером. Сложные, почти невротические отношения с писателем Элиасом Канетти — тем самым, нобелевским лауреатом, который, по её дневникам, обращался с ней властно и жёстко, но именно он, кажется, и стал прототипом для нескольких её enchanters. При этом в 1956-м она выходит замуж за литературоведа Джона Бейли — брак странный, почти асексуальный по описаниям современников, но продлившийся сорок три года без единого развода. Как совместить филигранную этическую теорию добра с личной биографией, полной манипуляций и путаницы? Сама Мёрдок, кажется, не пыталась. Она просто писала об этом. Честно, без прикрас, без самооправдания.

Философия её при этом была вполне серьёзной, не побочным хобби. В трактате «Суверенность добра» (The Sovereignty of Good, 1970) она спорила с модной тогда идеей, что мораль — это набор произвольных решений воли, экзистенциальный выбор без опоры. Нет, говорила Мёрдок: нравственность — это дисциплина внимания. Умение по-настоящему смотреть на другого человека, а не сквозь него. Именно поэтому её романы населены таким количеством самовлюблённых, слепых персонажей — они и есть иллюстрация того, что бывает, когда внимание отказывает.

Потом случилось то, о чём тяжело писать без пафоса, но обойти нельзя. В середине девяностых у неё начала прогрессировать болезнь Альцгеймера. Женщина, чья философия строилась на способности ясно видеть и удерживать в сознании другого человека, постепенно теряла собственное сознание. Муж, Джон Бейли, написал об этом книгу — «Элегия для Айрис», без слащавости, жёстко и честно; по ней сняли фильм с Джуди Денч. Ирония получилась настолько точной, что кажется почти сконструированной. Только сконструировала её не Мёрдок. Жизнь.

Что осталось после неё? Влияние — огромное, хотя и подспудное. Без «Моря, моря» трудно представить современный британский роман с ненадёжным рассказчиком и медленным саспенсом вместо детективной интриги. Мартин Эмис, Иэн Макьюэн, А. С. Байетт — все так или иначе кланяются в её сторону, хотя сами признаются в этом неохотно. Философы-моралисты вроде Марты Нуссбаум до сих пор ссылаются на её идею внимания как этической категории.

Так вот, возвращаясь к началу. Была ли Мёрдок лицемеркой — философ добра с хаотичной личной жизнью? Нет, конечно. Было бы куда подозрительнее, если бы человек, двадцать шесть раз описавший всю мерзость и слепоту человеческих манипуляций, сам жил бы стерильно и правильно, как учебник по этике. Она просто честно смотрела туда, куда большинство предпочитает не смотреть — в том числе на саму себя. И за это её стоит перечитывать. Сегодня — особенно.

Вот говорят: пиши жалобу, гражданин, борись за порядок — и воздастся тебе. Дескать, ты не молчи, ты требуй, тебе за твою сознательность еще и спасибо скажут.

Врут, братцы мои.

Мне за один такой листок в жалобной книге воздалось так, что я потом три дня к родной своей конторе с черного хода подбирался, будто жулик к чужому амбару. И до сих пор, как вспомню, — уши горят.

А началось все, изволите видеть, с полного пустяка. С вахтера.

Служу я в конторе «Заготзерно», по учетной части. Место тихое, бумажное, штаны протирать да чернила изводить. И на входе у нас, при вертушке, сидел вахтер — Прокофьич. Старичок древний, теплый, как валенок, и весь мягкий. Он на своем посту не столько бдил, сколько дремал. Придешь утром — а он сидит, голову на грудь уронил, и посапывает. Хочешь — проходи, хочешь — вынеси весь несгораемый шкаф под мышкой, он и не почешется.

Меня это, надо сказать, всегда как-то задевало. За державу, что ли, обидно. Стоит человек на важном посту, охраняет, можно сказать, народное зерно, — а сам спит, как сурок в норе. Непорядок.

И вот в один прекрасный день лежит на столе у секретарши книга. Жалобная. Синенькая, с надписью. И карандашик на веревочке.

Меня, братцы, будто кто под локоть толкнул.

Взял я тот карандашик. Послюнил. И вывел разборчиво, с нажимом, как честный человек: «Вахтер Прокофьич на боевом посту спит, доверенный объект не блюдет, вход посторонним открыт настежь. Прошу принять меры к усилению бдительности. С уважением, сотрудник учетной части».

Подпись поставил. Число. И — домой, с чувством, знаете, глубокого внутреннего удовлетворения. Вроде как маленький, а подвиг совершил. Гражданский.

Ну и приняли меры.

Через неделю прихожу на службу — а Прокофьича-то и нету. Убрали старичка, на пенсию сплавили. А на его месте — новый. Молодой, литой, шея как у борова, глаза холодные, и на столе — журнал, ручка и печать. И надпись свежая, чернилами: «Проход строго по пропускам».

Подхожу я к вертушке этак по-свойски, привычно, плечом. А она — стоп. Не пускает.

— Пропуск, — говорит новый.

— Какой пропуск, — говорю, — милый человек? Я тут пятнадцатый год хожу. Вон мое место, у окна, третий стол от двери.

— Не знаю, — отвечает, — какое ваше место. Мне про столы не сообщали. Пропуск давайте.

А пропуска, братцы мои, у меня и нету. Их только-только ввели, я и получить не успел. И выходит такая, извиняюсь, картина: чтоб получить пропуск, надо пройти внутрь, в отдел кадров. А чтоб пройти внутрь — надо пропуск. Круг. Заколдованный, как у черта в ступе.

Стою я перед этой вертушкой, как баран перед новыми воротами. Сзади народ копится, дышит в затылок, ропщет.

— Товарищ, — говорю уже с дрожью, — да вы поймите. Я ж тут свой. Меня вся контора знает. Спросите любого!

— Мне спрашивать не положено, — отвечает боров и на меня и не смотрит уже, в журнал уткнулся. — Мне положено проверять. У нас усиление режима. По сигналу трудящихся. Какой-то тут сознательный гражданин жалобу накатал, что охрана плохо служит. Вот теперь и служим. Как положено.

Тут, братцы, у меня в груди что-то и осело. Тихо так осело, на самое дно.

Сознательный гражданин, значит. По сигналу трудящихся.

Я. Своей рукой. Послюнявленным карандашиком.

Стою я, а в голове одна мыслишка кружит, гадкая: молчал бы ты, дурак, про Прокофьича. Спал бы себе Прокофьич, и ты бы в тепле сидел, у третьего стола от двери.

Ну, я в тот день на службу так и не попал. Отправили меня в кадры за пропуском, а кадры — на четвертом этаже, за той самой вертушкой. Опять круг. Три раза я туда-сюда через весь город на трамвае мотался, справку какую-то возил, фотокарточку клеил. Начальник мне выговор влепил — за прогул, между прочим. За то, что на собственную службу не пробился.

А самое-то, братцы, обиднее всего вышло потом.

Висит через месяц на доске объявлений приказ. Читаю. «За проявленную бдительность и образцовое несение службы вахтеру такому-то объявить благодарность и премировать в размере оклада».

Это, значит, борову. За то, что меня, старого работника, к моему же столу не подпустил.

А пониже, помельче, приписочка. От месткома. «Отдельно отметить сотрудника учетной части, чей своевременный сигнал способствовал наведению порядка на объекте».

Меня, стало быть.

Выходит, наградили нас обоих. Одного — за то, что не пускал. Другого — за то, что нажаловался. И оба, если разобраться, друг об дружку.

Прихожу домой, сажусь. Супруга спрашивает:

— Ну что, борец, добился порядку?

— Добился, — говорю. — Полный теперь порядок. Даже я сам сквозь него пройти не могу.

С тех пор, братцы мои, я жалобную книгу обхожу за версту. Лежит она, синенькая, карандашик на веревочке качается, — так меня аж в озноб бросает. Потому как понял я одну важную, можно сказать, государственную вещь.

Прежде чем на спящего вахтера сигнал писать — ты сперва погляди: а сам-то ты как через ту вертушку ходить будешь? Не по чужому ли, часом, сну?