Он завещал издать роман по частям. Наследники ослушались — и не прогадали
23 года назад, 15 июля 2003-го, в барселонской больнице умер человек, который последние десятилетия жизни то мыл посуду в ресторанах, то сторожил кемпинг по ночам, то торговал бижутерией на блошиных рынках. Спустя год после его смерти вышла книга почти на девятьсот страниц, которую критики скопом назвали главным романом XXI века. Совпадение? Ну да, что-то вроде. Просто он умер вовремя — цинично звучит, зато честно.
Звали его Роберто Боланьо. Родился в Чили, детство провёл в Мексике, в 1973-м вернулся на родину — аккурат к перевороту Пиночета. Его арестовали. По одной из версий — спасли бывшие одноклассники, служившие охранниками в тюрьме, узнавшие своего. По другой — просто повезло. Сам Боланьо потом эту историю то раздувал, то принижал в интервью, будто сомневался, стоит ли она внимания.
Бедность. Настоящая, не литературная.
Он вернулся в Мексику, сколотил с приятелем Марио Сантьяго Папаскьяро поэтическую банду под названием «инфрареализм» — и они срывали выступления маститых поэтов, орали с задних рядов, устраивали то, что сейчас назвали бы перформансом, а тогда называли хулиганством. Стихов почти никто не покупал. Потом — Испания, Каталония, продавец на рынке, ночной охранник, отец двоих детей, которому катастрофически не хватало денег. Писал он по ночам. Проза оказалась выгоднее поэзии — во всяком случае, так он сам объяснял переход, без особой романтики, чисто по-бухгалтерски.
В 1998-м вышли «Дикие сыщики» — и всё изменилось. Роман получил премию Эрральде, через год — Ромуло Гальегоса, латиноамериканский аналог не то Букера, не то признания «свой среди классиков». Книга о двух молодых поэтах, которые ищут по всему миру бесследно исчезнувшую поэтессу двадцатых годов; на деле — плохо замаскированная автобиография его мексиканской юности, только с именами, изменёнными ровно настолько, чтобы не подавали в суд.
А через два года — «Ночью в Чили». Тонкая книга, один длинный монолог священника и литературного критика на смертном одре. Оправдывается, юлит, вспоминает светские вечера в доме некой сеньоры Марии Канальес — там читали Сорделло, обсуждали стиль, было изысканно. Внизу, в подвале того же дома, в те же вечера пытали пленных времён Пиночета. Священник знал. Или не знал. Или знал, но предпочёл не знать — вот в этом зазоре, собственно, и весь роман.
Он ведь не обличитель. Он — соучастник молчания, каких много, слишком много.
К началу двухтысячных Боланьо был болен — цирроз, печень отказывала, требовалась пересадка, очередь на которую он не успевал выстоять. И вот тут начинается самое интересное — а заодно и самое неудобное. Он знал, что умирает. И вместо того чтобы сбавить темп, начал писать «2666» — роман-чудовище в пяти частях, задуманный как энциклопедия ужаса XX века с центром в вымышленном мексиканском городе Санта-Тереса, списанном с реального Сьюдад-Хуареса, где годами убивали женщин, а полиция годами делала вид, что расследует.
Он успел не всё. Черновик пятой части остался в разрозненном виде; часть текста существовала в нескольких версиях, часть — только в набросках. И вот здесь — то самое место, о котором обычно молчат в юбилейных статьях. Боланьо оставил распоряжение: издать «2666» как пять отдельных книг, по одной в год, чтобы вдова и дети получали гонорары дольше, а не одним махом. Расчёт бедняка, если называть вещи своими именами.
Его литературный душеприказчик Игнасио Эчеварриа решил иначе. Опубликовали одним томом, в 2004-м. Одна выплата — зато цельная вещь, зато сенсация, зато Букеровский шорт-лист позже, зато статус «главного романа десятилетия» от New York Times и кого угодно ещё. С точки зрения литературы — правильно, наверное. С точки зрения последней воли конкретного нищего чилийца, умиравшего в тревоге за семью, — вопрос открытый. Кто-то называет это спасением романа. Кто-то — присвоением чужого решения задним числом.
После смерти, кстати, началось и то, что критики окрестили без всякой нежности «индустрией Боланьо»: издательства принялись выпускать всё найденное в архивах — черновики, письма, ранний роман «Третий рейх», написанный ещё в восьмидесятых и пролежавший в столе. Одни считают это заботой о наследии. Другие — выжиманием бренда из мёртвого автора, который уже не может сказать «нет, это черновик, не публикуйте». Спорить можно долго. Проверить у автора — уже никак.
И вот при всём при этом — при циничной посмертной кухне, при спорах наследников — сами тексты продолжают работать так, как задумано. «2666» до сих пор разбирают по кускам студенты филфаков, находят в нём что-то новое каждый год. «Дикие сыщики» стали настольной книгой для целого поколения латиноамериканских авторов, пишущих сейчас, — тех, кому надоел магический реализм с его вечными бабочками и надоела обязательная политическая ангажированность старших. Боланьо предложил третий путь: писать про поэзию, насилие и провал без утешительной морали в конце.
Особенно забавно, что сегодня его читают там, где он бы меньше всего ожидал, — в TikTok и BookTok, среди двадцатилетних, для которых «Дикие сыщики» — это роман про поиск смысла, а не про конкретную мексиканскую богему семидесятых. Контекст стирается, книга остаётся. Собственно, это и есть работающая классика — то, что переживает не только автора, но и его эпоху.
Он умер, не дожив до пятидесяти одного, так и не увидел тираж «2666», так и не узнал, что издатели ослушаются его последней просьбы. Возможно, это и к лучшему. А возможно — нет. Спросить уже некого, и в этом вся горькая соль истории: величайшие книги иногда рождаются из решений, которые их автор бы не одобрил.
Загрузка комментариев...