На скорой привыкаешь ко всему.
К чужим подъездам без лифта. К пятому этажу с носилками, когда напарник сзади сипит, а ты спереди считаешь ступеньки, чтоб не думать о спине. К бабушкам, которые вызывают в три ночи «померить давление и поговорить». К пьяным, к панике, к тому, что человек — очень хрупкая штука, куда более хрупкая, чем кажется, пока он на ногах.
Рустам работал фельдшером в Казани восьмой год и думал, что его уже ничем не проймешь.
Зря думал.
Вызов был будничный, каких за смену десяток. Улица Гоголя, во дворе мужчина, без сознания, прохожие вызвали. Ноябрь, слякоть, фонари в мутных нимбах. Он выскочил из машины, крикнул водителю «я гляну!», подхватил укладку — тяжелую, оранжевую, всю в его руке насквозь родную — и рванул через дворовую арку.
И в арке что-то мигнуло. Синим.
Как проблесковый маячок. Резко, коротко, в самые глаза. Только не было там никаких маячков — темно, кирпич, лужа, окурки.
Шаг. Еще шаг. А выхода из арки — нет.
Вместо двора — поле. Серое небо, мокрая трава, ветер с запахом дыма и лошадей. И тишина; не городская, с ее вечным подгуживанием, а настоящая, ватная, от которой в ушах звенит.
Рустам остановился. Постоял. Посмотрел назад — арки тоже не было. Была разбитая проселочная дорога, уходящая к темной кромке леса.
— Так, — сказал он вслух. Голос прозвучал глупо и одиноко. — Спокойно. Диспетчер, у нас тут... нештатная ситуация.
Диспетчера не было. Рации не было связи — только шип. Телефон показывал «нет сети» с таким невозмутимым видом, будто это он тут был не при делах.
А потом он услышал стон.
Профессия — она в человеке сидит глубже страха. Рустам еще сам не понял, куда его занесло и как, а ноги уже несли на звук, а глаза уже искали пострадавшего. И нашли.
В канаве у дороги лежал мужик. Здоровенный, бородатый, в кожаном доспехе с нашитыми железными пластинами — и весь этот доспех был темным от крови. Рядом валялся меч. Настоящий. Не бутафория с фестиваля — Рустам таких на фестивалях навидался, а этот был другой, тяжелый, зазубренный, рабочий.
— Ну е-мое, — выдохнул фельдшер.
Но руки уже работали. Пульс — есть, частит, нитевидный. Дыхание — есть, поверхностное. Кровопотеря — вон ее сколько, целая лужа под боком. Рана в боку, ниже ребер, длинная. Кровит толчками.
— Мужик, слышишь меня? Как звать?
Бородач разлепил веки. Мутный взгляд, но живой.
— Кто... ты, — прохрипел он на языке, которого Рустам знать не знал, но понимал каждое слово, будто с рождения. — Знахарь? Откуда... в такой... хламиде?
— Фельдшер я. Скорая. Считай, знахарь, да. Молчи давай, силы береги.
Он вскрыл укладку прямо в грязи, на колене. И вот тут, впервые за весь этот бред, ему стало спокойно. Потому что укладка была своя. Родная. Бинты, жгут, гемостатик, физраствор, ампулы, шприцы, перчатки, ножницы. Целый маленький кусок его нормального мира — в оранжевом пластике.
Перед глазами вдруг проступили буквы. Прямо в воздухе, бледные.
[Обнаружен носитель Знания. Класс: Целитель-без-Дара.]
[Внимание: у вас нет магии. У вас есть руки и голова. Действуйте.]
— Спасибо, я в курсе, — буркнул Рустам строчке. И полез в рану.
Без магии. Как всю жизнь.
Он зажал сосуд. Наложил гемостатик, туго затампонировал, забинтовал — плотно, крест-накрест, как учили, как делал сотни раз в кузове трясущейся машины. Поставил катетер — вену нашел с первого раза, руки не подвели даже здесь, в грязи и на ветру. Капал физраствор, поднимая давление. Согревал. Говорил, говорил не переставая — потому что человек в сознании цепляется за голос, как за веревку.
— Терпи, борода. Терпи. Ты у меня не помрешь, я сегодня не в настроении бумажки писать.
Бородач терпел.
К тому времени, как из-за леса показались всадники, кровь Рустам остановил. Пульс выровнялся — не хорошо, но жить будет, если довезти да не растрясти.
Всадников было пятеро. Хмурые, при оружии, в таких же кожаных доспехах. Первый спрыгнул с коня раньше, чем тот встал, упал на колени рядом с бородачом, схватил его за плечи.
— Воевода! Живой?!
— Живой, — прохрипел бородач. И, слабо шевельнув рукой в сторону Рустама: — Он. Из ниоткуда. Заткнул мне дыру в боку голыми руками. Без Дара. Без единого заклятья.
Пятеро уставились на фельдшера. Молча. И взгляды эти Рустаму сильно не понравились — так смотрят или на святого, или на колдуна, а колдунов, он подозревал, тут не жаловали.
— Я просто медик, — сказал он, поднимая руки в перчатках, испачканных чужой кровью. — Мимо проходил.
— Никто не проходит мимо через Серые Поля, — тихо сказал старший из всадников. И в голосе его было не то восхищение, не то угроза. Или все сразу.
Воеводу увезли — осторожно, на плаще, натянутом меж двух коней, как Рустам показал. Его самого посадили на седло за спину молчаливого воина. Ехали долго. Он держался за ремни, смотрел на чужой закат — красный, огромный, неправильный — и в груди у него ворочалось что-то холодное и колючее. Не страх даже. Тоска. По серому казанскому ноябрю, по остывшему кофе из термоса, по ворчливому напарнику, по пятому этажу без лифта — по всему тому, чего он раньше терпеть не мог и что теперь отдал бы, не задумываясь.
Крепость стояла на холме. Огни, стены, стража. Их ждали.
Воеводу занесли внутрь, и старуха-лекарка — местная, с руками в травяных пятнах — глянула на повязку Рустама, размотала краешек, снова замотала и посмотрела на фельдшера долгим, тяжелым взглядом.
— Так не вяжут, — сказала она. — И крови столько теряют — не выживают. А этот выживет. Кто тебя учил, чужак?
— Университет, — честно сказал Рустам. — И десять тысяч вызовов.
Она не поняла. Но кивнула, будто поняла.
Цена нашлась быстро.
К утру, когда воевода уже сидел, бледный, и требовал каши, — в крепость въехал человек в черной рясе с серебряным знаком. Он посмотрел на Рустама так, как смотрит инспектор на просроченную лицензию.
— Исцеление без Дара, — сказал он мягко. И от мягкости этой у Рустама заныло под ребрами. — Это либо чудо. Либо ересь. Ты пойдешь со мной. Совет должен решить, кто ты.
Воевода начал было подниматься, багровея, — но фельдшер положил ему руку на плечо. Мягко. Как больному, которого нельзя волновать.
— Сиди, борода. Швы разойдутся. — И повернулся к человеку в рясе, вытирая руки о полотенце. — Пошли, чего уж. Решайте. Только по дороге объясни мне одну вещь.
— Какую?
— У вас тут люди от ран мрут, потому что вязать не умеют и рук не моют. А исцеляют — по большим праздникам, за большие деньги, кому Дар достался. Так?
Ряса чуть помедлила.
— Так.
— Тогда у меня для вашего Совета, — сказал Рустам, закидывая на плечо оранжевую укладку, ставшую вдруг легкой, — деловое предложение. Потому что мыть руки, мужики, умеет каждый. Этому и Дар не нужен.
Перед глазами тихо вспыхнула последняя за это утро строчка.
[Задание получено: «Дойти до Совета живым».]
[Побочная цель (скрытая): научить этот мир вязать бинты.]
[Путь домой: не найден. Продолжайте.]
Рустам усмехнулся, поправил лямку и шагнул за черной рясой в утренний туман.
Вызов был принят.
Загрузка комментариев...