Лента контента

Колокол честнее человека. Человек тебе — «доброго здоровья», а глаза мимо; колокол как ударишь, так и ответит — без лести и без обиды. Двадцать шесть лет я поднимаюсь на звонницу Софии, и ни один из них меня ни разу не обманул.

По голосу я знаю каждый. Большой, вечевой, гудит нутром — до самых пяток достает. Подзвонные повизгливее, бабьи какие-то. А есть один, треснувший еще невесть когда, с фальшинкой. Такие положено снимать. Я не даю. Жалко. Врет — а поет.

Полоцк отсюда — как на ладони. Западная Двина лежит внизу тяжелой оловянной лентой, Нижне-Покровская тонет в липах, Красный мост горбится над водой. Осенью, когда с реки натягивает туман, город будто отвязывается от земли и плывет куда-то. Красиво.

Только я на красоту почти не гляжу. Я гляжу на дорогу.

Дорога на Витебск уходит от окраины прямой серой стрелой и растворяется в полях. Вечерами по ней идут — с автобуса, с попуток, с электрички. Бабы больше. С сумками, с бидонами, платки повязаны низко на самые брови. Идут по обочине, по краешку, потому что асфальт узкий, а фуры не тормозят ни перед кем.

И вот с некоторых пор я стал замечать там одного.

Он выходит из посадки всегда в одно и то же время — когда солнце уже сядет, но фонари еще не зажгли. Час серый, пустой. Час, когда лица не разобрать. Мужичок неприметный, аккуратный, в сером плаще; на рукаве — красная повязка дружинника. И вот что странно. Он никогда не идет по дороге. Он вдоль нее стоит. Ждет.

У меня внизу, на площадке звонницы, транзистор «Спидола». Хрипит, ловит одну волну через раз. В тот вечер он поймал ясно, как никогда, и по всей округе, до самой реки, поплыло:

«Я хочу быть с тобой,
я так хочу быть с тобой,
я буду с тобой…»

А внизу, на обочине, серый человек шагнул к женщине с бидоном. Что-то сказал ей — коротко, показал на повязку. И она пошла с ним. Доверчиво так пошла, будто с милиционером. Повязка — она ведь как погоны. Ей веришь.

Они свернули в посадку. Туда, где темно.

Я ударил. Не в лад, не по чину — просто ударил в большой, во всю руку, чтоб гудело, чтоб слышали от Задвинья до самого монастыря. Тревогу. Люди на Нижне-Покровской задирали головы: с чего это звонарь среди буден бьет? А посадка молчала. Стемнело окончательно, и я уже ничего не различал — только серую полосу дороги и черноту по краям.

Наутро в «Витебском рабочем» была заметка. Маленькая, в углу. Нашли женщину. И письмо — редакция письмо не печатала, но слух пошел по всему городу. Кто-то написал в газету от руки, аккуратными буквочками, что чистит, мол, землю от гулящих и распутных, что он — санитар, а не убийца, и подписался: «Патриот».

А через месяц взяли Гришу-конюха. Свезли в Витебск, судили быстро. Гриша все отпирался, кричал, что не он, что был в ту ночь на ферме. Ему не поверили. Говорят, в тюрьме он ослеп — то ли от побоев, то ли от горя, кто теперь разберет.

Серый человек на обочине не пропал. Он и на суд, наверное, ходил. С повязкой. Дружинники всегда на виду, всегда при деле — им первым верят и последними подозревают.

Я теперь звоню каждый вечер. В тот самый серый час, когда лиц не разобрать. Не по чину, не по уставу — меня уж и настоятель отчитывал. А я звоню. Пусть знают: наверху кто-то не спит. Кто-то смотрит на дорогу.

Вчера транзистор снова поймал ту песню. И пока она играла, серый человек стоял внизу и — я готов поклясться — задрал голову вверх, на звонницу. Прямо на меня. Постоял. И помахал мне рукой. По-приятельски.

Рукой с красной повязкой.

Я ударил в набат. Бил, пока руки не отнялись. А он все стоял и махал.

Врет мой треснутый колокол. Фальшивит. А все поет, поет, поет — один за весь город, потому что честнее его тут никого не осталось.