Тёмная романтика

Ночная смена в видеопрокате — это работа для того, кто разлюбил живых людей и полюбил их тени на пленке.

Меня зовут Костя. Пятнадцать лет назад я уехал из России и застрял в Японии, в пригороде Токио — тихий район в префектуре Сайтама, где узкие улочки, автоматы с горячим кофе на каждом углу, синие черепичные крыши и всегда пахнет дождем и жареным тестом из лавки на углу. Я люблю это место. Вечером зажигаются бумажные фонари над входом в храм, кошки бесшумно перетекают по заборам, и все такое маленькое, аккуратное, будто игрушечное.

Я смотритель в крохотном видеопрокате «Мэгуми» — две комнаты, стеллажи до потолка, запах пыльной пластмассы и старого винила. Днем тут дети берут аниме, а ночью — я один, лампа, чайник и мои кассеты. Я коллекционирую VHS, старые, редкие. Пью я зеленый чай, но по-русски, вприкуску с сушками, что мне мать присылает бандеролями. И слушаю в наушниках русское, чтоб не одичать. В ту ночь — Земфиру:

«Хочешь, я убью соседей, что мешают спать? Хочешь, буду до утра стихи тебе читать?»

Есть у нас постоянный клиент. Молодой, тихий, всегда улыбается, кланяется. Приходит поздно, когда никого. Странный: руки у него скрючены, изуродованы, будто с рождения, — он неловко держит кассеты, прижимает к груди. Берет всегда одно и то же: детские передачи, съемки утренников, мультики, все про маленьких девочек. И сдает свои — самодельные записи, без этикеток, просто черные кассеты с номерами маркером. «Мои съемки, — улыбается. — Хобби. Я снимаю деток. Они такие чистые».

По району в те месяцы творилось страшное. Пропадали девочки. Маленькие, четыре, пять, семь лет — с детской площадки, по дороге из садика, у автомата с газировкой. Весь пригород гудел, на столбах — листовки с фотографиями, матери дежурили у школ. Полиция сбилась с ног, но зацепиться было не за что: свидетелей нет, только — кто-то видел молодого человека с камерой. Кто-то — фургончик. Кто-то — просто тень.

В ту ночь он принес новую кассету. Без номера. Протянул скрюченной рукой: «Костя-сан, посмотрите. Моя лучшая работа. Свежая совсем». И улыбнулся — так широко, так по-детски, что у меня под ребрами прошел мерзкий холодок.

Я вставил кассету в служебный магнитофон, за стойкой, когда он ушел в глубь зала, к стеллажам. На экране — детская комната, игрушки, и девочка. Та самая, с последней листовки на столбе у храма. Живая. Испуганная. Смотрит в камеру. А за кадром — его голос, ласковый: «Не бойся. Ты теперь будешь всегда. Ты теперь на пленке. Пленка не стареет. Я тебя сохраню».

Пленка не стареет. Он их коллекционировал. Как я — свои кассеты. Только я собирал чужие тени. А он — забирал живых, чтобы сделать из них тени. Навсегда.

Меня замутило. И тут я почувствовал: он стоит у меня за спиной. Тихо подошел, бесшумно, как здешние кошки. Смотрит на экран через мое плечо. И на скрюченных руках у него — не кассета. Провод. Тонкий, аккуратный, обмотанный вокруг искалеченных пальцев.

«Вам понравилось, Костя-сан? — прошептал он у самого уха. — Вы понимаете. Вы тоже собираете. Мы с вами одинаковые. Только вы собираете пленку, а я — тех, кто на ней. Хотите, я и вас сохраню? Вы такой одинокий. Вас тоже никто не хватится. Иностранец, ночью, один».

Всех. Одинокий. Никто не хватится. Я в жизни на трех континентах слышал эти слова от разных людей — а суть одна.

Я схватил чайник с кипятком — единственное, что было под рукой, — и плеснул назад, не глядя. Он взвизгнул — тонко, по-детски, отшатнулся. Я выскочил из-за стойки, вылетел в ночь, под бумажные фонари, к автомату с кофе, где горел живой свет, замолотил в стекло круглосуточной лавки, где старик-хозяин как раз протирал прилавок.

Полиция приехала быстро. В прокате его уже не было — только на полу валялся тот провод и его черные кассеты без этикеток, аккуратным рядком. Их забрали. По ним, говорят, и распутали все. Что было на пленках — газеты не писали, а следователь, что снимал с меня показания, всю ночь потом сидел на улице и курил, не в силах вернуться внутрь.

Его взяли через неделю. Тихого, улыбчивого, со скрюченными руками. Он и не отпирался. Говорил: он их не убивал. Он их сохранял. На пленке. Навсегда.

Видеопрокат «Мэгуми» закрылся. А я больше не коллекционирую кассеты. Мне теперь страшно вставлять в магнитофон пленку без этикетки. Потому что я знаю: где-то на свете лежат еще его записи, черные кассеты с номерами маркером. И на каждой — живет девочка, которую он «сохранил». Смотрит в камеру. Ждет зрителя. Пленка ведь не стареет.

Сантехник знает про дом то, чего не знает никто. Люди прячут секреты в шкафах — а все лишнее смывают в трубу. И труба все помнит. Труба несет это ко мне, в подвал.

Витек я, слесарь-сантехник ЖЭКа, Новокузнецк, Кузнецкий район, старые пятиэтажки-хрущевки у дороги, за которыми дымит комбинат, и по утрам на подоконниках рыжий налет. Город тяжелый, честный, работящий. Люблю его, чужому не отдам.

Я лазаю по подвалам, где вечная сырость, где трубы в лохмотьях изоляции и крысы смотрят на тебя, не убегая, — примелькался. Пью я по такому делу только водку, грамм пятьдесят после смены, для сугреву и чтоб запах подвальный из ноздрей выбить. А еще чай со смородиновым листом — жена сушит.

Есть в моем хозяйстве дом, где на пятом этаже одна квартира портит мне жизнь. Стояк там забивается через раз. И не как у людей — не тряпкой, не памперсом детским. Забивается жиром. Плотным, белым, как сало. И волосами. Много волос. И еще — костной трухой, мелкой, будто кто-то что-то пилил и смывал.

Живет там парень. Молодой, лет двадцати пяти, бледный, тихий, глаза в пол, все время в наушниках. И мать при нем. Мать — вот кто главный в доме. Крупная, властная баба, встречает меня всегда сама, в дверях, дальше прихожей ни ногой: «Мы сами, вы только в подвале крутите». И нервничает, если я к их стояку с квартиры подступаюсь. Один раз я попросился глянуть под ванну — так она грудью встала: «Там ремонт. Нельзя».

Про эту семью по дому шептались нехорошее. Соседи говорили: ходят к парню девушки, студенточки, из общаги напротив, поодиночке, вечером. А обратно — никто их не видит. Заходят — и все. И у подъезда потом объявления клеят: «Пропала девушка, кто видел».

В тот раз стояк забило намертво. Я полез в подвал, вскрыл ревизию под их квартирой. И оттуда пошло. Простите за подробность, но из работы слова не выкинешь: жир, волосы, а в жиру — то, чего в канализации быть не должно. Я не эксперт. Но я мясо от не-мяса отличаю. Меня замутило прямо там, в подвале, под гул труб.

В наушниках у меня играло — на всю смену ставил, чтоб не так тоскливо, — «Кино»:

«Мама, мы все тяжело больны. Мама, я знаю, мы все сошли с ума».

И тут наверху, по стояку, я услышал: вода. Кто-то пустил воду на пятом. И — звук. Ритмичный, глухой, с потягом. Так пилят. Ножовкой. По чему-то плотному. Тук-вжик, тук-вжик. Прямо надо мной, через перекрытие, через трубу, что все доносит.

Я, как был, с разводным ключом, поднялся на пятый. Позвонил. Долго не открывали. Наконец — мать, в клеенчатом фартуке, мокром. За ее спиной, в глубине квартиры, шумела вода в ванной. И оттуда, из ванной, тянуло тем же, что из ревизии: жиром, кровью, хлоркой.

«Чего тебе? — сказала она, загораживая проем. — Мы воды не лили».

Лила. Труба не врет.

А из-за ее плеча, из полутемного коридора, выглянул он. Сын. Бледный, спокойный, в резиновых перчатках по локоть. В одной руке — ножовка. Посмотрел на меня без злости, с любопытством даже. И тихо, ласково, совсем по-детски спросил у матери, не сводя с меня глаз:

«Мам. А сантехника — можно? Он же тоже один. Его тоже никто не хватится. Он все равно в подвале целый день, в темноте».

Мать не ответила сразу. Она меня оглядела — с ног до головы, прикидывающе, как мясник тушу. И это было страшнее ножовки в руках у сына. Потому что она думала. Всерьез думала.

Я попятился. Сказал, что напарник ждет внизу в машине, сейчас поднимется, мы вдвоем. Соврал — я один был. Но слово «вдвоем» ее остановило. Двое — это свидетель. Свидетеля им не надо.

«Иди, — сказала мать сыну, отступая и закрывая дверь. — Иди, сынок, не отвлекайся. У тебя там не докончено».

Дверь щелкнула. А за дверью снова пустили воду. И — тук-вжик. Тук-вжик.

Я скатился вниз, доехал до конторы и позвонил куда следует, откуда-то из телефонной будки, не своим голосом. Квартиру вскрывали с ОМОНом. Что там нашли — в газетах писали глухо, в двух строчках, а по городу потом год не могли отойти.

Мать все на суде твердила: сын больной, невменяемый, она только убиралась за ним, порядок наводила. Мать. Наводила порядок.

А я после того случая в подвалы спускаюсь только вдвоем с напарником. И когда чую в ревизии жир с волосом — не лезу разбираться. Пишу заявку и жду милицию. Потому что труба, она все помнит и все несет вниз. Вопрос только — что именно тебе принесет сегодня стояк из квартиры этажом выше.

Сторожить мертвый пионерлагерь — работа для человека, который не боится прошлого. А я боюсь. Просто деваться некуда: пенсия маленькая, а тут комнатка, печка и оклад.

Лагерь «Горный», предгорья Ставрополья, за Невинномысском, где Кубань шумит по камням и с гор тянет разнотравьем. Когда-то тут были горны, барабаны, линейки, «Взвейтесь кострами». Теперь — ржавые качели, что скрипят на ветру сами по себе, облупленные корпуса с надписями на стенах, столовая без крыши и клуб. Каменный клуб с колоннами, а внутри — сцена, ряды деревянных кресел и киноаппаратная. В аппаратной до сих пор стоит проектор, «Украина», тяжелый, черный, с бобинами.

Я пью крепкий чай с чабрецом — тут его на буграх море — и грызу сухари. По вечерам топлю печь и слушаю приемник. Тишина в горах густая, только Кубань да качели: скрип-скрип, скрип-скрип.

В подвале клуба я нашел коробки. Жестяные, круглые, с пленкой. Любительская, восьмимиллиметровая. И журнал, тетрадка в клеенке, аккуратным почерком: списки. Имена мальчишек, даты, напротив — галочки. А напротив некоторых — крестик. И приписка: «сеанс».

Я вспомнил. Про этот лагерь ходила глухая, страшная слава. Был тут вожатый — образцовый, любимец начальства, кружок киносъемки вел, «Зарницу», походы. Уводил ребят в горы «снимать кино». Возвращались не все. А милиция долго не верила: как же, активист, орденоносец, с детьми возится. Пока не открыли эти вот коробки.

Я пленку смотреть не стал. Не смог. Спрятал коробки обратно в подвал, придавил дверь ломом.

А ночью в клубе застрекотало.

Я проснулся от звука — характерного, ни с чем не спутаешь: щелк-щелк-щелк, лента бежит через проектор, бобина крутится. В пустом клубе. Где я час назад сам все запер.

Пошел. Ноги ватные. Печка за спиной, а впереди — черный клуб, и в нем — луч. Пыльный конус света из аппаратной бьет на экран. Проектор работает сам. На экране — горы, тропа, мальчишки идут гуськом, машут в камеру, смеются беззвучно. А за кадром, я знаю, идет он. Тот, кто снимает.

В приемнике, что я забыл выключить в сторожке, далеко-далеко пел Цой:

«И две тысячи лет война, война без особых причин. Война — дело молодых, лекарство против морщин».

Кресла в клубе были пусты. И вдруг — заскрипели. Одно за другим, ряд за рядом, будто на невидимые сиденья кто-то садился. Дерево прогибалось под невидимым весом. Полный зал. Полный зал тех, кого приводили сюда «на последний сеанс».

А проектор все стрекотал. И на экране мальчишки на тропе вдруг остановились. Обернулись. Все разом. И посмотрели — не в старую камеру. На меня. В зал. Сквозь пленку, сквозь тридцать лет.

Потом пленка кончилась, хвост защелкал вхолостую: щелк-щелк-щелк. И в этом стрекоте, за спиной, у самой двери аппаратной, кто-то тихо, по-взрослому, довольно вздохнул. Как режиссер, который доволен материалом. И ласковый голос сказал в темноту: «Хороший кадр. Еще бы одного. Как раз тебя не хватает в кадре, сторож».

Я развернулся — в аппаратной никого, только проектор, еще теплый, и запах горячей пленки, ацетоновый, едкий. И бобина крутится вхолостую. Кто ее запустил? Кто вздохнул?

Я вышел, не бегом — на ватных ногах, — запер клуб на все замки и до утра сидел у печки с ломом. Кресла в клубе скрипели до рассвета. Полный зал. Аплодисментов, слава богу, не было.

Пленку я на другой день отвез в район, сдал, где положено. Что на ней — мне не сказали, а по лицу принимавшего я понял: лучше и не знать.

В лагерь теперь никто не ходит. Качели скрипят. А по ночам, говорят охотники, в горах над «Горным» иногда виден на скале пыльный конус света — будто кто-то крутит кино под открытым небом. Собирает зрителей. И ждет, пока кого-нибудь опять не хватит в кадре.

Ночной портье — это профессия для тех, кто дружит с тишиной. Днем в гостинице гвалт, чемоданы, дети орут. А ночью холл мой. Только я, лампа под зеленым абажуром, доска с ключами да старинные часы, что бьют так гулко, будто вокзал внутри.

Семен я. Служу в «Волжской», гостинице в старом центре Нижнего, у откоса, где Волга разворачивается под тобой во всю ширь и по ночам гудят баржи. Дом дореволюционный, купеческий, с толстыми стенами, витой чугунной лестницей и подъемником — старый гидравлический лифт, что ползет с натужным вздохом. Я его люблю. И запах люблю — воск, пыль, старое дерево.

Пью я какао, обязательно на молоке, с корицей — с детства, бабушка варила, когда болел. Кофе — днем, для бодрости, а ночью какао, для покоя. И читаю за стойкой толстые книги, чтоб дотянуть до утра.

Владелец у нас новый, купил «Волжскую» пару лет назад. Обходительный, лощеный, с перстнем. Все что-то достраивает, перестраивает: то стену сдвинет, то коридор перегородит, то новые номера нарежет там, где раньше был один большой. Особенно на третьем. Третий этаж он переделал так, что я в его плане путаюсь: коридор с поворотом, глухие двери, один номер — без окон вовсе, зачем такой? «Для экономных, — улыбается хозяин. — Кому спать, тому окна ни к чему. И, Семен, голубчик, в конец коридора не суйся. Там ремонт. Опасно».

Постояльцев на третьем он селит сам. Одиноких. Проезжих. Тех, кого никто не провожает и не встречает. Командированные, дальнобои, женщины с одним чемоданом, едущие незнамо откуда незнамо куда.

И вот что странно. Такой постоялец заселится вечером — а утром его нет. Выехал. Но я всю ночь за стойкой, я один вход-выход вижу, мимо меня муха не пролетит. Через холл он не выходил. А ключ — вот он, на доске, висит. И теплый. Будто минуту назад в руке был.

Однажды ночью на третьем что-то стукнуло. Глухо, будто мешок с песком уронили. Потом — механический вздох подъемника: он поехал вниз, в подвал, хотя кнопку никто не жал. А из радио на стойке негромко тянул Наутилус:

«Гудбай, Америка, о-о, где я не буду никогда. Прощай навсегда, возьми банджо, сыграй мне на прощанье».

Я, дурак, пошел смотреть. Поднялся на третий. Свернул за поворот, в тот конец, куда не велено. Коридор сужался, будто дом меня заглатывал. Дошел до глухой двери без номера. Из-под нее тянуло — известью, сыростью и чем-то еще, тяжелым, мясным. И полоска света.

Я толкнул. За дверью не номер. За дверью — каморка, а в полу люк, и рядом какие-то трубы, вентили, шланг, уходящий вниз, в подвал, куда уехал подъемник. Стены выложены кафелем, свежим, с уклоном к стоку в полу. Как в морге. Или на бойне.

И там, в углу, стоял хозяин. В резиновом фартуке. С перстнем на пальце в резиновой перчатке. Спокойный.

«Семен, — сказал он ласково, без всякого испуга, — я же просил. В конец коридора не ходить. Любопытство — оно ведь как выезд без предупреждения. Раз — и постояльца больше нет, и никто не хватился».

Он шагнул ко мне. Я — назад. Он — еще шаг, все так же мягко, а рука потянулась к вентилю на стене. И я понял: коридор, что сужается, дом-лабиринт, глухие номера, люки, стоки — все это построено с одной целью. Чтобы одинокий человек, забредший не туда, не нашел дороги обратно. Гостиница-ловушка. Купеческий дом с потайной механикой, чтобы гости выезжали вниз, а не через холл.

Я побежал. По памяти, по гулким доскам, наугад в лабиринте, а сзади вздыхал подъемник и звучал ласковый голос: «Куда же вы, голубчик. У нас всем места хватает». Всем.

Я скатился по чугунной лестнице в холл, выскочил на откос, к Волге, к барже, что как раз гудела внизу, к живым огням, к людям.

Милиция «Волжскую» закрыла. В подвале нашли механизм, стоки, печь. Сколько одиноких постояльцев «выехало» через тот люк — считать не стали или не смогли: их же никто не искал.

Хозяин пропал. Гостиницу заколотили. А я иногда прохожу мимо по откосу и вижу: на третьем этаже, в глухом номере без окон, по ночам горит свет. Кто-то опять зарегистрировался. И некому предупредить его, чтобы не совался в конец коридора.

Почтальон в деревне — фигура важнее участкового. Участковый приезжает раз в месяц, а я к каждому в дом хожу. Я знаю, кто кому пишет, кто ждет пенсию, кто — повестку, а кто — письмо, которое все не идет.

Анатолий я, для всех — Толя-почтальон, хотя мне под семьдесят. Сорок лет с сумкой по тамбовским деревням: Пахотный Угол, Малиновка, дальние хутора, где по три двора и петух вместо будильника. Люблю свои дороги. Летом идешь — вишни цветут, пахнет прогретой пылью и коровьим теплым духом. Зимой — тропу торю по целине, один на всю белую степь.

Пью я чай с чабрецом — сам собираю на буграх, сушу за печкой. И конфеты «Дунькина радость», подушечки слипшиеся, обожаю с детства.

На самом дальнем хуторе живет Вера Пална. Вдова, тихая, ласковая, лет пятидесяти пяти, дом — картинка: наличники крашеные, сад ухоженный, георгины в рост человека, грядки как по линейке. И земля у нее жирная, черная, рыхлая — что ни воткни, все прет. «Секрет, Толя, — говорит, — в удобрении. Свое, органическое, самое лучшее».

К Вере ездят женихи. Она дает объявления в районку: «Вдова, хозяйственная, ищет спутника жизни, одиноких прошу писать». И едут — немолодые, одинокие мужики со всей области, кто с пенсией, кто с машиной, кто с деньгами от проданной квартиры. Приезжают с чемоданом, счастливые.

А потом им перестает приходить почта.

Сначала-то родня пишет: «Как ты, батя, доехал, как невеста?» Я эти письма Вере отдаю — жениху, мол, передайте. Она берет, улыбается: «Спасибо, Толюшка, он в саду, картошку окучивает». А проходит месяц — и родня уже другое пишет, тревожное: «Отзовись, не молчи». А потом и вовсе: адресат, дескать, куда делся. И на конверте я пишу казенное: «выбыл». Куда выбыл — бог весть.

И так уже которого жениха. Пятого? Седьмого? Я, дурак, со счета сбился, а надо было считать.

В тот день я принес Вере посылку — семена из города. Она угощала меня чаем на терраске, играло старенькое радио, «Сплин»:

«Мое сердце остановилось, мое сердце замерло».

Вера подпевала, помешивая варенье, спокойно так, по-домашнему. А я смотрел в ее сад. И вдруг понял: георгины у нее в этом году поднялись стеной именно на новых грядках. На тех, что в прошлом году были ровным местом. Каждый год — новая грядка. И каждый год — на одного жениха меньше.

В груди у меня похолодело, будто чабрец кипятком сменили на лед.

«Вера Пална, — говорю осторожно, — а последний твой, Григорий, что из Кирсанова, — уехал?»

Она на меня посмотрела. Ласково, но глаза — стоячая вода. «Уехал, Толя. Все уезжают. Не сошлись характером». И подвинула мне пирог: «Ешь. С мясом. Сама делаю фарш, магазинному не верю».

Я на пирог посмотрел — и не смог. Отставил.

Она это заметила. Улыбка не дрогнула, но рука с ножом, которым она варенье снимала с ложки, замерла. И она сказала, тихо, глядя мне прямо в лицо: «Толя, ты почту носишь. Ты много писем читаешь глазами по конвертам, я знаю. Много знаешь. А одинокому человеку в наших краях пропасть — раз плюнуть. Кто хватится-то? Родня в городе, письма приходят и приходят, а человека уж и нет».

Она не грозила. Она размышляла вслух. Про меня. Одинокого. У которого тоже — только сумка да казенная пенсия.

Я встал, поблагодарил за чай, руки не подал — сунул в карманы, чтоб не видела, как дрожат. Пошел к калитке через сад, мимо георгинов в рост человека, и всей спиной чуял ее взгляд из окна террасы. А земля под ногами была мягкая, теплая, рыхлая. Свое удобрение. Самое лучшее.

Милицию я поднял. Приезжали, копались вяло: мало ли, разъехались женихи, дело житейское. Веру не тронули — улыбчивая, приветливая, чаем напоила. Уехали.

А я на тот хутор больше писем не ношу — отдаю через соседку. И знаете, что не дает мне спать? Объявление в районке я на прошлой неделе снова видел. То же самое, слово в слово: «Вдова, хозяйственная, ищет спутника жизни». Значит, грядка под новые георгины уже готова. Ждет.