Лента контента

Почтальон в деревне — фигура важнее участкового. Участковый приезжает раз в месяц, а я к каждому в дом хожу. Я знаю, кто кому пишет, кто ждет пенсию, кто — повестку, а кто — письмо, которое все не идет.

Анатолий я, для всех — Толя-почтальон, хотя мне под семьдесят. Сорок лет с сумкой по тамбовским деревням: Пахотный Угол, Малиновка, дальние хутора, где по три двора и петух вместо будильника. Люблю свои дороги. Летом идешь — вишни цветут, пахнет прогретой пылью и коровьим теплым духом. Зимой — тропу торю по целине, один на всю белую степь.

Пью я чай с чабрецом — сам собираю на буграх, сушу за печкой. И конфеты «Дунькина радость», подушечки слипшиеся, обожаю с детства.

На самом дальнем хуторе живет Вера Пална. Вдова, тихая, ласковая, лет пятидесяти пяти, дом — картинка: наличники крашеные, сад ухоженный, георгины в рост человека, грядки как по линейке. И земля у нее жирная, черная, рыхлая — что ни воткни, все прет. «Секрет, Толя, — говорит, — в удобрении. Свое, органическое, самое лучшее».

К Вере ездят женихи. Она дает объявления в районку: «Вдова, хозяйственная, ищет спутника жизни, одиноких прошу писать». И едут — немолодые, одинокие мужики со всей области, кто с пенсией, кто с машиной, кто с деньгами от проданной квартиры. Приезжают с чемоданом, счастливые.

А потом им перестает приходить почта.

Сначала-то родня пишет: «Как ты, батя, доехал, как невеста?» Я эти письма Вере отдаю — жениху, мол, передайте. Она берет, улыбается: «Спасибо, Толюшка, он в саду, картошку окучивает». А проходит месяц — и родня уже другое пишет, тревожное: «Отзовись, не молчи». А потом и вовсе: адресат, дескать, куда делся. И на конверте я пишу казенное: «выбыл». Куда выбыл — бог весть.

И так уже которого жениха. Пятого? Седьмого? Я, дурак, со счета сбился, а надо было считать.

В тот день я принес Вере посылку — семена из города. Она угощала меня чаем на терраске, играло старенькое радио, «Сплин»:

«Мое сердце остановилось, мое сердце замерло».

Вера подпевала, помешивая варенье, спокойно так, по-домашнему. А я смотрел в ее сад. И вдруг понял: георгины у нее в этом году поднялись стеной именно на новых грядках. На тех, что в прошлом году были ровным местом. Каждый год — новая грядка. И каждый год — на одного жениха меньше.

В груди у меня похолодело, будто чабрец кипятком сменили на лед.

«Вера Пална, — говорю осторожно, — а последний твой, Григорий, что из Кирсанова, — уехал?»

Она на меня посмотрела. Ласково, но глаза — стоячая вода. «Уехал, Толя. Все уезжают. Не сошлись характером». И подвинула мне пирог: «Ешь. С мясом. Сама делаю фарш, магазинному не верю».

Я на пирог посмотрел — и не смог. Отставил.

Она это заметила. Улыбка не дрогнула, но рука с ножом, которым она варенье снимала с ложки, замерла. И она сказала, тихо, глядя мне прямо в лицо: «Толя, ты почту носишь. Ты много писем читаешь глазами по конвертам, я знаю. Много знаешь. А одинокому человеку в наших краях пропасть — раз плюнуть. Кто хватится-то? Родня в городе, письма приходят и приходят, а человека уж и нет».

Она не грозила. Она размышляла вслух. Про меня. Одинокого. У которого тоже — только сумка да казенная пенсия.

Я встал, поблагодарил за чай, руки не подал — сунул в карманы, чтоб не видела, как дрожат. Пошел к калитке через сад, мимо георгинов в рост человека, и всей спиной чуял ее взгляд из окна террасы. А земля под ногами была мягкая, теплая, рыхлая. Свое удобрение. Самое лучшее.

Милицию я поднял. Приезжали, копались вяло: мало ли, разъехались женихи, дело житейское. Веру не тронули — улыбчивая, приветливая, чаем напоила. Уехали.

А я на тот хутор больше писем не ношу — отдаю через соседку. И знаете, что не дает мне спать? Объявление в районке я на прошлой неделе снова видел. То же самое, слово в слово: «Вдова, хозяйственная, ищет спутника жизни». Значит, грядка под новые георгины уже готова. Ждет.

Объявление я вырезал из районной газетки, из тех, где рядом — «продам сепаратор» и «отдам котят». «Хутор в степи, требуется работник по хозяйству. Жилье, полный стол. Одинокой женщине-хозяйке тяжело. Не пьющих просят. Возможны серьезные отношения».

Я — пасечник. Гриша. Вдовец второй год. Пчелы да пустая изба — вот и вся моя жизнь была. А тут — хозяйство, женщина, степь. Чего терять.

Хутор Стешин стоит далеко за Соль-Илецком, где земля уже плоская до самого Казахстана и небо давит на нее, как крышка на кастрюлю. Ковыль седой до горизонта. Ветер не унимается никогда — воет в проводах, гонит по двору перекати-поле. Ближайшее село — двенадцать верст, автобус два раза в неделю, да и то не всегда доедет.

Стеша встретила меня как родного. Баба видная, крепкая, руки как у мужика, а улыбка мягкая. Накрыла стол — и я аж опешил: гусь, картошка на смальце, соленья, а к ним медовуха своя, темная, густая. Пасека у нее большая, ульев тридцать, мед гречишный, липовый, с донника. Я в меде понимаю — мед у нее царский.

— Ешь, Гриш, ешь, — подкладывает. — Худой ты. Откормлю.

И откармливала. Каждый день — как на убой. Блины со сметаной, сало, медовуха эта. Я и не заметил, как штаны в поясе жать стали. А Стеша только радуется, щиплет за бок: «Вон, наел бочок, теперь и человек».

По радиоле у нее вечерами хрипел ДДТ. Одну песню она особенно любила, ставила снова и снова:

Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками…

Пела вполголоса, посуду мыла и пела. Хорошо было. Тепло.

Про прежних работников она обмолвилась не сразу. Как-то за медовухой:

— До тебя тут Николай жил. Хороший был мужик, да непутевый — собрался и уехал. И Петр до него. Все уезжают. Одна я на хуторе, как перст.

И вздохнула так, что сердце защемило.

А потом я стал замечать.

В сенях, за ларем — сапоги. Мужские, добротные, кирзовые, только каблук стоптан. Николаевы, что ли. Уехал, а разутый уехал? В степь, в распутицу — босиком?

В комоде, когда искал нитку пуговицу пришить, — паспорт. Чужой. Петр Савельевич, фотка блеклая. Уехал человек, а паспорт бросил? Без паспорта нынче и до села не доедешь.

А за баней, где Стеша не велела ходить — «там яма выгребная, провалишься», — я все же прошел. Ночью, с фонариком.

Бугорки. Земляные. Продолговатые, ровные, аккуратно обложенные дерном, чтоб не бросались в глаза. Три штуки. И один — совсем свежий, земля еще темная, не осела.

Я считал ульи, но тут посчитал бугорки. И у меня похолодело в животе — не от степного ветра.

За спиной хрустнул ковыль.

— Гриша? — Стеша стояла в дверях бани, теплая керосинка в руке, а в другой руке — лопата. Штыковая, наточенная, я такую в сарае видел. — Ты чего тут ночью бродишь, простудишься. Идем в дом, я медовухи подогрела.

Улыбается. Мягко. По-матерински.

И так спокойно шагает ко мне через двор, будто и не видит, что я стою над свежим холмиком, а фонарик в руке ходуном.

— Ты ж обещал остаться, — говорит ласково. — На зиму. Все обещали остаться. И оставались. Насовсем.

Ветер прижал ковыль к земле. Двенадцать верст до села. Автобус через два дня. Небо давит крышкой.

А она все идет. И лопата в ее крепкой руке поблескивает под луной, как тот стоптанный каблук в сенях, как паспорт в комоде, как все, что осталось от тех, кто до меня согласился остаться зимовать.