Лента контента

Сторож при гаражах — работа тихая, если только гаражи сами тихие. А наши тихие. Пятьсот боксов в четыре ряда под Одинцовом, у самой окружной; ржавые крыши идут в ряд, как позвонки какого-то издохшего зверя. Днем тут гам, лязг, мужики под «Жигулями» лежат, матерятся ласково. А ночью — только я, чайник со свистком да Бим, пес дворовой породы «какая была».

Я эту работу люблю за что: тут все понятно. Масло пахнет маслом, ржавчина ржавчиной, а человек, который среди ночи копается в моторе, — либо не спится ему, либо жена из дому выгнала. Простые причины. За двадцать лет ни одной сложной.

Кроме одного бокса.

Крайний в третьем ряду, у самой лесополосы. Дверь на нем железная, в два слоя, а с изнанки — я как-то заглянул, когда открыта была — обшита войлоком. Толстым, серым. Такой войлок берут, чтоб не выпускать звук наружу. Или внутрь.

Хозяин — Валентин. Инженер, вроде, с птицефабрики «Рассвет». Приезжает всегда поздно, за полночь, на бежевом «Москвиче». Всегда один. Всегда трезвый, аккуратный, в чистой рубашке под курткой. Со мной здоровается по имени-отчеству, руку жмет сухую. Хороший человек, если по лицу судить. А по лицу мы все и судим, дураки.

Здоровается — и уходит в бокс. И до утра там свет в щели под дверью. Тихо. Только иногда — не поверите — оттуда музыку слышно. Через войлок, глухо, будто со дна. Он там любит слушать одну и ту же. Я даже слова разобрал, стоя рядом и прикидываясь, что Бима выгуливаю:

«Тем, кто ложится спать —
спокойного сна.
Спокойная ночь…»

Бим при этой музыке всегда садился и начинал скулить. Тонко, в нос. И на бокс не смотрел — отворачивался. Собаки, они ведь не по лицу судят. Они по-другому чуют.

А за лесополосой — лагерь. Пионерский, теперь просто «детский оздоровительный», «Чайка» называется. Пацаны оттуда лазят к нам через дыру в заборе — за гаражами хорошо прятаться, курить, в карты резаться. Гоняю я их, а все равно лезут.

И вот какая штука. Я не сразу заметил, потому что кто ж считает чужих пацанов. А как заметил — так и заснуть перестал.

Каждый раз, как ночью приезжает Валентин, — назавтра в лагере переполох. Вожатые бегают, милиция под вечер, родителей вызывают. Опять кого-то недосчитались. «Сбежал», говорят. «Домой уехал, не отпросившись». Один сбежал, другой сбежал. К концу смены будто ветром выдуло.

А бежевый «Москвич» после таких ночей уезжал под утро тяжело. Задом просаживался. Валентин что-то возил в багажнике, укрытое брезентом. Мешки, наверное. С фабрики. Комбикорм. Я себе так и говорил: комбикорм.

Прошлой ночью он приехал в третьем часу. Поздоровался. И — впервые — пацан с ним был. Мальчишка лет тринадцати, доверчиво так рядом идет, куртка лагерная, на плече значок «Чайки». Валентин ему что-то втолковывал, ласково, про мотоцикл вроде, что покажет, прокатит. Мальчишка кивал.

Они вошли в бокс. Дверь закрылась — тяжело, с двойным щелчком, как сейф.

Я стоял под дверью. Бим рядом лег и завыл — впервые в голос, во всю глотку, так, что по всему кооперативу отдалось. А из-за войлока, глухо, со дна, поднималась музыка:

«Спокойная ночь…»

Я дернул ручку. Заперто изнутри. Я застучал кулаком по железу — глухо, будто в землю бью. И крикнул: «Валентин! Валентин, ты чего?!» — а сам уже понимал, что кричу в войлок, в вату, в никуда.

Свет в щели под дверью погас.

Я побежал к сторожке, к телефону, рвал диск, орал в трубку про третий ряд, про мальчишку, про войлок. Дежурный сонно спрашивал адрес.

Когда приехали — под утро уже, — бокс был пуст. Чисто прибран. Пахло хлоркой и почему-то — почему-то птицефабрикой, той особой вонью, комбикорм с чем-то еще. Ни мальчишки, ни Валентина, ни «Москвича». В углу, на верстаке, стоял кассетник. И пленка в нем была домотана до конца, до тихого шипения.

Милиционер спросил меня, точно ли я видел ребенка. Я сказал — точно. Он записал. Устало так записал, будто заранее знал, что «сбежал».

Валентин больше не приезжал. Бокс стоит пустой, дверь нараспашку — теперь-то бояться нечего, теперь войлок ничего не держит. А я все равно каждую ночь хожу мимо и заглядываю. И каждую ночь мне кажется, что где-то там, в глубине, под слоем серого войлока, еще играет тихо-тихо:

«Тем, кто ложится спать…»

Бим ту ночь не пережил. Утром лежал у сторожки холодный, без единой раны. Просто сердце. Собаки, они по-другому чуют. Может, оно и к лучшему, что по-другому. Человеку с таким чутьем — как жить.

Сторожить мертвый пионерлагерь — работа для человека, который не боится прошлого. А я боюсь. Просто деваться некуда: пенсия маленькая, а тут комнатка, печка и оклад.

Лагерь «Горный», предгорья Ставрополья, за Невинномысском, где Кубань шумит по камням и с гор тянет разнотравьем. Когда-то тут были горны, барабаны, линейки, «Взвейтесь кострами». Теперь — ржавые качели, что скрипят на ветру сами по себе, облупленные корпуса с надписями на стенах, столовая без крыши и клуб. Каменный клуб с колоннами, а внутри — сцена, ряды деревянных кресел и киноаппаратная. В аппаратной до сих пор стоит проектор, «Украина», тяжелый, черный, с бобинами.

Я пью крепкий чай с чабрецом — тут его на буграх море — и грызу сухари. По вечерам топлю печь и слушаю приемник. Тишина в горах густая, только Кубань да качели: скрип-скрип, скрип-скрип.

В подвале клуба я нашел коробки. Жестяные, круглые, с пленкой. Любительская, восьмимиллиметровая. И журнал, тетрадка в клеенке, аккуратным почерком: списки. Имена мальчишек, даты, напротив — галочки. А напротив некоторых — крестик. И приписка: «сеанс».

Я вспомнил. Про этот лагерь ходила глухая, страшная слава. Был тут вожатый — образцовый, любимец начальства, кружок киносъемки вел, «Зарницу», походы. Уводил ребят в горы «снимать кино». Возвращались не все. А милиция долго не верила: как же, активист, орденоносец, с детьми возится. Пока не открыли эти вот коробки.

Я пленку смотреть не стал. Не смог. Спрятал коробки обратно в подвал, придавил дверь ломом.

А ночью в клубе застрекотало.

Я проснулся от звука — характерного, ни с чем не спутаешь: щелк-щелк-щелк, лента бежит через проектор, бобина крутится. В пустом клубе. Где я час назад сам все запер.

Пошел. Ноги ватные. Печка за спиной, а впереди — черный клуб, и в нем — луч. Пыльный конус света из аппаратной бьет на экран. Проектор работает сам. На экране — горы, тропа, мальчишки идут гуськом, машут в камеру, смеются беззвучно. А за кадром, я знаю, идет он. Тот, кто снимает.

В приемнике, что я забыл выключить в сторожке, далеко-далеко пел Цой:

«И две тысячи лет война, война без особых причин. Война — дело молодых, лекарство против морщин».

Кресла в клубе были пусты. И вдруг — заскрипели. Одно за другим, ряд за рядом, будто на невидимые сиденья кто-то садился. Дерево прогибалось под невидимым весом. Полный зал. Полный зал тех, кого приводили сюда «на последний сеанс».

А проектор все стрекотал. И на экране мальчишки на тропе вдруг остановились. Обернулись. Все разом. И посмотрели — не в старую камеру. На меня. В зал. Сквозь пленку, сквозь тридцать лет.

Потом пленка кончилась, хвост защелкал вхолостую: щелк-щелк-щелк. И в этом стрекоте, за спиной, у самой двери аппаратной, кто-то тихо, по-взрослому, довольно вздохнул. Как режиссер, который доволен материалом. И ласковый голос сказал в темноту: «Хороший кадр. Еще бы одного. Как раз тебя не хватает в кадре, сторож».

Я развернулся — в аппаратной никого, только проектор, еще теплый, и запах горячей пленки, ацетоновый, едкий. И бобина крутится вхолостую. Кто ее запустил? Кто вздохнул?

Я вышел, не бегом — на ватных ногах, — запер клуб на все замки и до утра сидел у печки с ломом. Кресла в клубе скрипели до рассвета. Полный зал. Аплодисментов, слава богу, не было.

Пленку я на другой день отвез в район, сдал, где положено. Что на ней — мне не сказали, а по лицу принимавшего я понял: лучше и не знать.

В лагерь теперь никто не ходит. Качели скрипят. А по ночам, говорят охотники, в горах над «Горным» иногда виден на скале пыльный конус света — будто кто-то крутит кино под открытым небом. Собирает зрителей. И ждет, пока кого-нибудь опять не хватит в кадре.