Тот, кто живет этажом выше

Сантехник знает про дом то, чего не знает никто. Люди прячут секреты в шкафах — а все лишнее смывают в трубу. И труба все помнит. Труба несет это ко мне, в подвал.

Витек я, слесарь-сантехник ЖЭКа, Новокузнецк, Кузнецкий район, старые пятиэтажки-хрущевки у дороги, за которыми дымит комбинат, и по утрам на подоконниках рыжий налет. Город тяжелый, честный, работящий. Люблю его, чужому не отдам.

Я лазаю по подвалам, где вечная сырость, где трубы в лохмотьях изоляции и крысы смотрят на тебя, не убегая, — примелькался. Пью я по такому делу только водку, грамм пятьдесят после смены, для сугреву и чтоб запах подвальный из ноздрей выбить. А еще чай со смородиновым листом — жена сушит.

Есть в моем хозяйстве дом, где на пятом этаже одна квартира портит мне жизнь. Стояк там забивается через раз. И не как у людей — не тряпкой, не памперсом детским. Забивается жиром. Плотным, белым, как сало. И волосами. Много волос. И еще — костной трухой, мелкой, будто кто-то что-то пилил и смывал.

Живет там парень. Молодой, лет двадцати пяти, бледный, тихий, глаза в пол, все время в наушниках. И мать при нем. Мать — вот кто главный в доме. Крупная, властная баба, встречает меня всегда сама, в дверях, дальше прихожей ни ногой: «Мы сами, вы только в подвале крутите». И нервничает, если я к их стояку с квартиры подступаюсь. Один раз я попросился глянуть под ванну — так она грудью встала: «Там ремонт. Нельзя».

Про эту семью по дому шептались нехорошее. Соседи говорили: ходят к парню девушки, студенточки, из общаги напротив, поодиночке, вечером. А обратно — никто их не видит. Заходят — и все. И у подъезда потом объявления клеят: «Пропала девушка, кто видел».

В тот раз стояк забило намертво. Я полез в подвал, вскрыл ревизию под их квартирой. И оттуда пошло. Простите за подробность, но из работы слова не выкинешь: жир, волосы, а в жиру — то, чего в канализации быть не должно. Я не эксперт. Но я мясо от не-мяса отличаю. Меня замутило прямо там, в подвале, под гул труб.

В наушниках у меня играло — на всю смену ставил, чтоб не так тоскливо, — «Кино»:

«Мама, мы все тяжело больны. Мама, я знаю, мы все сошли с ума».

И тут наверху, по стояку, я услышал: вода. Кто-то пустил воду на пятом. И — звук. Ритмичный, глухой, с потягом. Так пилят. Ножовкой. По чему-то плотному. Тук-вжик, тук-вжик. Прямо надо мной, через перекрытие, через трубу, что все доносит.

Я, как был, с разводным ключом, поднялся на пятый. Позвонил. Долго не открывали. Наконец — мать, в клеенчатом фартуке, мокром. За ее спиной, в глубине квартиры, шумела вода в ванной. И оттуда, из ванной, тянуло тем же, что из ревизии: жиром, кровью, хлоркой.

«Чего тебе? — сказала она, загораживая проем. — Мы воды не лили».

Лила. Труба не врет.

А из-за ее плеча, из полутемного коридора, выглянул он. Сын. Бледный, спокойный, в резиновых перчатках по локоть. В одной руке — ножовка. Посмотрел на меня без злости, с любопытством даже. И тихо, ласково, совсем по-детски спросил у матери, не сводя с меня глаз:

«Мам. А сантехника — можно? Он же тоже один. Его тоже никто не хватится. Он все равно в подвале целый день, в темноте».

Мать не ответила сразу. Она меня оглядела — с ног до головы, прикидывающе, как мясник тушу. И это было страшнее ножовки в руках у сына. Потому что она думала. Всерьез думала.

Я попятился. Сказал, что напарник ждет внизу в машине, сейчас поднимется, мы вдвоем. Соврал — я один был. Но слово «вдвоем» ее остановило. Двое — это свидетель. Свидетеля им не надо.

«Иди, — сказала мать сыну, отступая и закрывая дверь. — Иди, сынок, не отвлекайся. У тебя там не докончено».

Дверь щелкнула. А за дверью снова пустили воду. И — тук-вжик. Тук-вжик.

Я скатился вниз, доехал до конторы и позвонил куда следует, откуда-то из телефонной будки, не своим голосом. Квартиру вскрывали с ОМОНом. Что там нашли — в газетах писали глухо, в двух строчках, а по городу потом год не могли отойти.

Мать все на суде твердила: сын больной, невменяемый, она только убиралась за ним, порядок наводила. Мать. Наводила порядок.

А я после того случая в подвалы спускаюсь только вдвоем с напарником. И когда чую в ревизии жир с волосом — не лезу разбираться. Пишу заявку и жду милицию. Потому что труба, она все помнит и все несет вниз. Вопрос только — что именно тебе принесет сегодня стояк из квартиры этажом выше.