Лента контента

Мертвые терпеливы. Это живые вечно куда-то спешат.

За четырнадцать лет в подвале на Первомайской я усвоил одно: санитар в морге работает не руками. Ушами. Слушаешь, как гудят лампы дневного света, как капает из неплотно закрытого крана в цинковую ванну, как наверху, в приемном, кто-то тихо, по-бабьи, воет. Плачут все одинаково. А вот привозят — по-разному.

В ту осень восемьдесят восьмого их привозили из посадки.

Лесополоса. У нас в Ростове это слово знает каждый — узкие ленты акации да клена вдоль полей, вдоль насыпи, между станциями. Летом там пахнет пылью и полынью, пацаны рвут терн, влюбленные ищут, где потемнее. А по осени, когда зарядят дожди и чернозем делается как столярный клей, оттуда начали возить.

Женщин. И совсем молоденьких.

Я не следователь, боже упаси. Мое дело простое: раздеть, обмыть, описать, бирку на ногу. Термос со мной всегда — чай с чабрецом, привычка от матери; запах степной, живой, он один и перебивает формалин. На подоконнике кассетник, батарейки вечно на исходе, и Цой плывет как из-под воды: «Тем, кто ложится спать — спокойной ночи». Я подпевал. Мертвецам все равно, а мне не так одиноко.

Но в тех, из посадки, было одно и то же. Я это заметил раньше уголовки — им же некогда, у них план, у них Москва на проводе. А у меня руки и глаза, и целая ночь наедине.

У них у всех были повреждены глаза.

Про это не писали. Ни в «Вечернем Ростове», ни в сводках, что вешали у вокзала. Люди шептались про маньяка на электричках, про то, что ездит он от Шахт до Гуково, что берет на станциях — которые доверчивей, которые устали ждать поезда. Но про глаза не знал никто. Кроме меня. И кроме того, кто это делал.

Октябрь. Ночь под пятницу. За приямком хлюпает, мокрый лист скребет по асфальту Сельмаша, будто кто ногтем ведет. Я один. Электричество моргает.

И вдруг — шаги на лестнице. Не санитарские шаркающие. Не тяжелый милицейский шаг. Аккуратные. Вежливые, если у шагов бывает такое.

Мужчина.

Обыкновенный до оторопи. Плащ, кепка, очки в тонкой оправе, чуть запотевшие с холода. Под мышкой — портфель, из тех, коричневых, что таскают снабженцы да учителя географии. Он снял кепку в дверях. Культурный.

— Извините великодушно. Я по поводу... сестра, возможно, поступила. Из-под Новочеркасска.

Называет примету. Я говорю: приходите утром, в регистратуру, тут вам не приемные часы. А он не уходит. Стоит. И смотрит — мимо меня, на дальний стол, где под простыней лежит та, что привезли днем. Из посадки под Каменоломнями.

— А можно взглянуть? — говорит тихо. — Одним глазком.

И улыбается.

В груди у меня что-то дернулось — коротко, гадко, как рыба на крючке. Портфель. Очки. Тихий, интеллигентный голос человека, который ездит на электричках и никого не пугает — потому и садятся к нему, потому и идут за ним в посадку.

— А правда, — говорит он, все так же улыбаясь, — что им... глаза? Я слыхал, будто им глаза...

И тут в подвале сделалось очень тихо. Кассета докрутилась и щелкнула.

Про глаза не знал никто.

Я стоял, тряпка в руке, и не мог сообразить, что сказать этому вежливому человеку в запотевших очках, который сейчас, в час ночи, в морге на Первомайской, интересуется работой, которую знаю только я — и он.

— Утром, — выдавил я. — Все утром.

Он еще поулыбался. Кивнул, будто мы славно побеседовали. Надел кепку.

— И то верно. Мне ведь еще на электричку. Гуковская, последняя.

Я проводил его до двери — ноги сами. На улице пахло мокрой глиной и еще чем-то кислым, вокзальным. Он поднял воротник и пошел через пустырь — не к остановке, нет. Наискось. Туда, где за трансформаторной будкой начиналась черная стена акаций.

В посадку.

Утром привезли еще одну. С линии Гуково — Зверево. Молоденькая, ждала последнюю электричку, не дождалась.

У нее были повреждены глаза.

Я до сих пор работаю в подвале на Первомайской. Термос, чабрец, Цой на подоконнике. Только теперь, когда на лестнице раздаются аккуратные шаги, я перестаю дышать. И слушаю. Мертвые терпеливы. А живой — тот, вежливый, в очках — где-то еще едет. Между станциями. И у него всегда с собой портфель.

Ночной портье знает дом лучше хозяина. Хозяин спит, а я бодрствую. Я слышу, как в три часа скрипит лифт, как оседают половицы, как ветер бора — тот злой, сухой ветер, что срывается с карста и воет над Триестом всю зиму, — бьется в ставни отеля «Мирамаре».

Я русский. Занесло меня сюда давно, после всего, стоять по ночам за конторкой из мореного дуба, в старой гостинице над самой Адриатикой, где по утрам пахнет солью и жареным кофе, а вечерами с площади Унита долетает звон трамвая. Полюбил я этот город. Узкие улочки, лестницы к морю, кафе «Сан-Марко», где старики играют в шахматы. И отель полюбил — весь в мраморе, темный, с длинными коридорами и лабиринтом лестниц, которые архитектор, видно, чертил спьяну.

Работа простая. Выдать ключ. Принять ключ. Считать.

Портье всегда считает. Сколько вошло, сколько вышло. Двадцать лет цифры сходились.

За конторкой у меня магнитофончик, старая кассета, заслушанная до хрипа. Она мне из дома, из той жизни.

«Вот новый поворот, — пел он сквозь шум ленты, — и мотор ревет. Что он нам несет: пропасть или взлет, омут или брод…»

Омут. Про омут — это он верно пел.

Хозяин, синьор Больдрини, человек обходительный, тихий, всегда в перчатках — руки, говорит, мерзнут. Он мне дал одно правило: есть в отеле номера, которые я не открываю никогда. Тринадцатый. Двадцать первый. И тот, в конце восточного крыла, без цифры, просто дверь. «Технические, — сказал. — Газ, трубы. Не твоя забота, Никола. Забудь про них».

Я и забыл. Пока не перестали сходиться цифры.

Осенью, в мертвый сезон, стали заезжать одинокие постояльцы. Коммивояжер. Вдова. Студент с рюкзаком. Заселялись вечером, брали ключ. А наутро — ключ на доске, аккуратно на крючке, а номер пуст. Постель не смята. Чемодан исчез. И в книге — росчерк, будто человек выписался среди ночи, не разбудив меня. Меня, который не спит.

Один вошел. Ни один не вышел. Я считал. Я знаю.

По ночам в стенах что-то происходило. Бора выла — а сквозь вой пробивалось иное: шорох, будто волокут мешок; лязг заслонки; и запах. Сладковатый, с газом. Он тек из-под двери без номера, из восточного крыла, где «трубы».

Однажды под утро я не выдержал. Взял мастер-ключ. Пошел.

Коридор восточного крыла длинный, мрамор глушит шаги. Дверь без цифры. За ней — не котельная. Лестница вниз, узкая, и по ней — желоб, металлический, гладкий, как для угля. Только не для угля. Внизу тянуло газом так, что горло свело. И тьма. И в этой тьме, у стены, — чемоданы. Много. Аккуратным рядком. Коммивояжерский. Дамский. Студенческий рюкзак.

За спиной щелкнул замок.

Наверху, в проеме, стоял синьор Больдрини. В перчатках. Рука на медном вентиле — газовом, что торчал из стены.

— Любопытство, Никола, — сказал он мягко, почти грустно, — дурная черта для ночного портье. Хороший портье считает. И молчит.

И повернул вентиль. Зашипело. Внизу, где я стоял, воздух стал сладким и плотным, повело голову, поплыли чемоданы, поплыл желоб.

А из моего кармана, из включенного впопыхах магнитофона, слабо, будто из-под воды, тянуло:

«…что он нам несет: пропасть или взлет, омут или брод…»

Омут.

Я не помню, как выбрался. Помню только желоб — я полез вверх по нему, по гладкому железу, срывая ногти, туда, где сквозь решетку сочился серый свет утра и кричали чайки над Адриатикой. Помню, как вывалился в переулок и полз к площади, а бора рвала с меня одежду.

Полиция приехала. «Мирамаре» стоял пустой, тихий, приличный. Синьора Больдрини не нашли. И желоб не нашли — за ночь стену заложили свежим кирпичом, ровненько. Мне не поверили. Русский, ночной, пил, наверное.

Отель потом продали. Он и сейчас там, над морем, весь в мраморе, с темными коридорами. Туристы любят: вид, история, приемлемая цена.

Я мимо не хожу. И кассету ту выбросил.

Потому что каждый раз, как слышу про новый поворот, я вижу ряд чужих чемоданов в темноте под отелем и человека в перчатках, что стоит наверху и мягко спрашивает: сколько вошло — и сколько вышло?

Считайте сами. У меня больше не сходится.

Слесарь аварийки ходит по квартирам, как смерть по коридору больницы. Буднично. Мне открывают — я вхожу. «Газовая служба, плановая проверка». Волшебные слова: перед ними распахивается любая дверь. Старушки, детишки, доверчивый московский люд из старых домов Марьиной Рощи — все впускают человека в синей куртке с эмблемой.

Двадцать лет обхожу свои переулки. Знаю каждый подъезд от Шереметьевской до Октябрьской, каждую скрипучую лестницу, каждый двор-колодец, где зимой снег лежит нетронутый, синий от фонарей. Работа привычная: конфорки, шланги, тяга. Понюхаешь у плиты — я на запах чую утечку раньше прибора, натаскался. Кружку чая старушка нальет — с вареньем, смородиновым, я смородиновое люблю, оно кислит, а мне сладкого нельзя, сахар.

В дежурке у нас всегда бубнит приемник. Диспетчер, чай, я — и старенькая «Спидола».

«Под небом голубым есть город золотой, — пел кто-то тихо той зимой, — с прозрачными воротами и яркою звездой…»

Золотой город. А у нас — Марьина Роща, снег да фонари.

Началось перед Новым годом. Обхожу участок — и то там, то тут ловлю: в подъезде пахнет чужим табаком, «Примой», а я не курю. На снегу во дворе — следы сапог, ведут к тем подъездам, где я днем был. И бабки жалуются: «Так вы ж, милок, вечером заходили, второй раз проверять?» А я не заходил. Я днем был. Один раз.

Кто-то шел за мной. По моему участку. В такой же синей куртке. С такой же брезентовой сумкой. Стучал в те двери, что я уже проверил, — знал, что там уже впустили одного газовщика, впустят и второго, привычные. Говорил мои слова: «Газовая, проверка».

А наутро в квартире — тихо. Совсем тихо.

Первой была бабка Никитична, с четвертого, что смородиновым поила. Нашли через день. Милиция ходила, участковый жал плечами: разбой, мол, шатается кто-то под видом газовщиков, время такое. По району — паника. На дверях появились записки: «Газовщиков не впускать!» Люди стали бояться моей куртки. Меня, двадцать лет ходившего к ним с чаем, стали гнать с порога.

А он все ходил. Тенью. По пятам.

В тот вечер я делал вечерний обход — Двинцев переулок, дом семь. Поднялся на третий, а дверь квартиры, где я час назад был, — приоткрыта. Чуть-чуть. Полоска темноты. И оттуда — тепло, и запах «Примы», и что-то еще, тяжелое, железное.

Я толкнул дверь.

В прихожей, спиной ко мне, стоял человек. В синей куртке. С моей эмблемой на спине. С сумкой. Он что-то держал у бедра — короткое, с обухом. И тихо приговаривал, ласково, кому-то в глубине квартиры:

— Не бойтесь, бабуль. Я быстро. Только тягу проверю.

Он обернулся. Лица я не разглядел — свет из-за спины, тень. Но улыбку разглядел. И то, как он поудобнее перехватил свой инструмент. Как хирург.

— О, — говорит спокойно. — Коллега. Ты рано. Или я поздно. Заходи, вдвоем сподручнее.

В квартире, из кухонного приемничка, все лилось тонко и нежно:

«…а в небе голубом горит одна звезда. Она твоя, о ангел мой, она всегда твоя…»

Я заорал. На весь подъезд, на весь Двинцев, на всю Марьину Рощу. Захлопнул дверь, повис на ручке, держал, пока соседи не высыпали, пока не вызвали, пока не приехали.

Квартиру вскрыли. Старушка была жива — он не успел. А его — не было. Ни его, ни куртки, ни сумки. Окно на кухне открыто, а под окном — пожарная лестница в тот самый двор-колодец.

Его так и не нашли. Мою куртку он, видать, где-то раздобыл списанную. И ходит теперь по чьим-то переулкам, стучит в чьи-то двери и говорит волшебные слова, от которых открывается любой замок.

Я уволился. Не могу больше стучать в чужие двери. Потому что каждый раз, когда мне открывают, я думаю: а вдруг это не я первый. Вдруг он уже был. И ждет внутри — в синей куртке, с моим лицом.

«Газовая, — говорит. — Проверка».

Колодезник чует воду. Это не байка. Тридцать лет с лопатой — и я сквозь глину слышу, где она, вода, ходит: тянет холодком, отзывается в черенке дрожью. По всем Вятским Полянам, по деревням вдоль Вятки, меня знали: позовите Егорыча, Егорыч найдет жилу.

Работа под землей особая. Тихая. Ты в яме, над тобой квадрат неба, и мир сужается до звона капели да скрипа бадьи. Я привык. Люблю даже. Наверху — суета, а внизу — как в утробе. Спокойно. Возьму с собой в термос кипятку, заварю зверобою — горчит, зато душу греет, — сяду на дно передохнуть и слушаю землю.

Материал у меня простой: сруб, глина, песок, известь. И правило: копай честно, крепи хорошо, чтоб человека не завалило.

Вот про человека я тогда и не подумал.

Пришел ко мне мужичок — Валерий Аркадьевич, с виду тихоня, кладовщик не то технолог, при часах, при «Жигулях». Позвал копать под гаражом. Не колодец, говорит. Погреб. Но серьезный, глубокий — метра четыре, а лучше пять. И с секретом: лаз узкий, полметра, чтоб один человек протискивался, не больше. И труба — вентиляция, воздух подавать. И камеру внизу — просторную, обшить, чтоб сухо.

— Картошку хранить? — спрашиваю.

— Картошку, — кивает. И глаза такие… ровные. Как у сома в проруби.

Платил щедро, наличкой, вперед. И одно условие: молчать. Ни жене, ни в чайной, никому. Я и молчал — деньги не пахнут, а работа честная, копай да крепи.

В гараже у него из приемничка тянуло тихой музыкой, пока я долбил глину.

«Круговая порука мажет, как копоть, — пел голос глухо. — Скованные одной цепью, связанные одной целью…»

Я вырыл ему эту яму. Пять метров. Обшил, поставил лестницу съемную — чтоб, значит, вынул ее, и снизу уже не вылезешь. Труба, лаз, засов сверху. Массивный такой засов. Для картошки, ага.

Закончил, деньги забрал, забыл.

А по весне пошел слух. В Полянах стали пропадать люди — не пацаны даже, а взрослые, бездомные, приблудные, из тех, кого искать некому. И будто бы кто-то в округе валяет валенки — много, на продажу, — а сам их отродясь не катал. Откуда товар?

И тут меня как холодной глиной по хребту.

Вентиляция. Воздух на двоих. Лаз с засовом снаружи. Съемная лестница. Он не картошку туда спускал.

Я пошел к тому гаражу — сам не знаю зачем, ноги понесли. Вечерело. Дверь на замке. А из-под земли, из трубы, что торчала у стены, — тепло. И запах: мокрая шерсть, овчина, пар. Кто-то там, внизу, работал. Валял. Дышал.

И — сквозь бетон, еле-еле — стук. Кулаком. И голос, сорванный:

— Люди-и… тут люди… выпустите…

Я отшатнулся. А за спиной — он. Валерий Аркадьевич. Тихонький. С монтировкой в руке, вдоль ноги держит, буднично так.

— Егорыч, — говорит ласково. — Ты чего тут? Твоя ж работа. Хорошая яма. Крепкая. Пойдем, покажу, как обжилась.

И встал между мной и калиткой.

В гараже все бормотал приемник, и в засыпающих Полянах, над рекой, над черемухой, плыло глухо и страшно:

«…скованные одной цепью, связанные одной целью…»

Я его лопатой. Той самой, которой копал. Плашмя, по руке с монтировкой, и — через забор, огородами, к реке, а сзади лаяли собаки и он не гнался, он просто стоял и смотрел мне вслед своими сомьими глазами.

Милиция потом лестницу опускала в мою яму. Долго опускала. Кого достали живым — тех в больницу. Кого нет — тех тоже достали.

Я с тех пор колодцев не рою. Боюсь глубины. Не воды — тишины на дне, где кто-то может дышать за тебя.

И засовы. Ненавижу засовы снаружи. Дверь, которую нельзя открыть изнутри, — это ведь и есть могила. Только пока живая.

Киномеханик слышит зал раньше, чем видит. По кашлю, по шороху семечек, по тому, как дышат в темноте триста человек. Я это дыхание тридцать лет слушал из своей будки в кинотеатре «Родина», что на площади в Невьяновске — тихий городок на Ставрополье, где по вечерам пахнет жареными семечками и остывающим асфальтом, а фонари на бульваре качаются от степного ветра.

Будка — метр на два. Два аппарата, «Украина», старенькие, но я их люблю. Люблю запах горячей пленки — сладковатый, чуть с гарью. Люблю момент, когда меняешь бобину точно по метке, и зал не замечает шва. Пью чай из термоса — крепкий, до черноты, с тремя кусками сахара, потому что ночью иначе не выстоять. И кручу.

Пленку я еще и проявлял. Дома, в ванной, оборудовал уголок. За трешку, по-соседски — свадьбы, крестины, детишки на утренниках. Дело нехитрое.

По радио в те дни без конца гоняли одну вещь.

«Что такое осень — это небо, — хрипел приемник, — плачущее небо под ногами…»

Вот под эту осень он и пришел. Аркадий Тимофеевич. Вожатый из турклуба «Меридиан», гроза родительских собраний, портрет на Доске почета, значки, грамоты. Дети его обожали. Возил их в походы, учил вязать узлы, снимал про них фильмы — сам, любительской камерой. Уважаемый человек, каких поискать.

Принес восемь бобин.

— Проявишь? Только не смотри. Самодеятельность, стесняются пацаны.

Я проявил. Семь — как просил, не глядя, свернул, отдал. А восьмую… восьмую засветил краем, случайно, и пришлось перепроявлять, и волей-неволей глянул на просвет.

Лучше б я ослеп.

Кадры прыгали. Мальчишки, человек пять, в трусах, руки за спиной. Веревки. И он, Аркадий Тимофеевич, деловитый, спокойный, что-то показывает, будто узел объясняет. Только узел был — на шее. Он их подвешивал. А потом — я перематывал, не веря — снимал обратно, тряс, откачивал. Некоторых. Он это называл, наверное, репетицией. Игрой. «Обмороком за минуту».

В будке у меня всегда порядок. А тут руки затряслись так, что чуть пленку не порвал.

В турклубе на стене висели их кеды. Я потом узнал. Целая полка детской обуви — он собирал. Как трофеи. Кто в поход без обуви уйдет? А эти уходили. По области считалось — несчастные случаи. Мальчик утонул. Мальчик заблудился. Мальчик уехал к тетке и не доехал. Аж целая полка несчастных случаев.

Я пошел в милицию. Мне не поверили. Вожатый? Активист? Да ты, чучело киношное, пил, поди. Пленку — потерял по дороге, честное слово, потом искали, не нашли. Он свои бобины забрал в тот же вечер. Все восемь. Улыбался, руку жал:

— Спасибо. Выручил. Хороший ты человек.

А через неделю позвал меня в клуб — кино крутить на утреннике. Профессиональной, мол, руки надо. Я пришел — а в зале ни души. Только он. И проектор мой, из «Родины», уже стоит, и на экране — та самая, восьмая, крутится по кругу, без звука, только треск перфорации в темноте: та-та-та-та.

— Садись, — говорит из темноты. — Досмотрим вместе. Ты ж любишь кино.

И запер дверь на ключ. Изнутри. Ключ — в карман.

Экран мигал. Мальчишеские лица возникали из белизны и гасли. А он стоял у двери, покачивая на пальце обрезком веревки, туда-сюда, туда-сюда, и мурлыкал под нос, чуть фальшивя, ту самую, осеннюю:

«Осень, я давно с тобою не был…»

В окошко будки я вылез. Стекло вышибли табуреткой, изрезался весь, свалился в кусты сирени под окном, а он колотил в дверь и звал меня по имени, ласково, как звал, наверное, тех пацанов.

Его взяли позже. Не сразу. Слишком уважаемый был.

Теперь я пленок не проявляю. И осень не люблю. Как заведут по радио про плачущее небо — так и вижу полку с детскими кедами и восьмую бобину, что крутится по кругу в пустом зале.

Та-та-та-та. Без конца.

Женя Кот — не кличка, фамилия такая, Котов — тестировал игры в конторе на окраине Воронежа.

Работа простая: ломай все, что дали, и пиши, где сломалось.

Багрепорты. Воспроизведение. «Шаги для повтора: 1, 2, 3». За четыре года он научился думать не как игрок, а как разрушитель: где разработчик схалтурил, туда и лезь. Застрял в текстуре — баг. Прошел сквозь стену — баг. Убил моба, а тот воскрес на том же месте через десять секунд — тоже баг, только его почему-то никогда не чинили.

В четверг ему прислали новый билд. С пометкой: «не запускать вне тестового окружения».

Женя, конечно, запустил. Он всегда запускал. В этом, если подумать, и состояла его профессия.

В тот момент, когда он нажал Enter, монитор моргнул белым. Под ребрами прошел холодок — мерзкий, влажный, как когда лифт проваливается на этаж. А потом опенспейс, кулер с водой и вечно недопитый энергетик исчезли.

Женя стоял босиком на траве.

Трава была неправильная. Слишком зеленая, слишком одинаковая — каждая травинка как из одной ассетной пачки. Небо — градиент без единого облака. И перед глазами, в полуметре от лица, висело окно. Прозрачное. С текстом.

[Добро пожаловать. Уровень: 1. Здоровье: 10. Сила: 3. Класс: не выбран.]

— Оу, — сказал Женя вслух.

Первая мысль была не «где я» и не «как выбраться». Первая мысль, честная и профессиональная, была: «А билд-то сырой».

Потому что он это видел. Видел, как игрок: локация пустая, LOD-переходы резкие — вон те холмы подгружаются рывком, когда идешь. Видел, как тестировщик: если система есть, у нее есть баги. Всегда есть. Вопрос только, где именно схалтурил разработчик этого... мира.

Моб нашелся быстро.

За холмом бродило нечто — кабан не кабан, тумба на ножках, серое, с красной полоской над башкой. При приближении полоска дернулась, над мобом всплыло:

[Пыльный Вепрь. Уровень: 2. Опасность: низкая.]

Женя подобрал палку — [Ветка. Урон: 1] — и полез в драку, как последний нуб. И тут же огреб. Вепрь боднул, окно мигнуло красным: [Здоровье: 4], и Женя понял, что «Опасность: низкая» — это по местным меркам, а по его собственным он в трех боданиях от смерти. Настоящей. Без респауна. Он проверять не хотел.

Он отбежал. Сел на камень. И начал делать то, что умел лучше всего.

Наблюдать баги.

Вепрь, потеряв цель, потрусил обратно — к своей точке. К той самой траве, где стоял всегда. Дошел до невидимой границы, ткнулся в нее, развернулся. Пошел назад. Дошел до другой границы. Развернулся. Туда-сюда. Патрульный маршрут. Между двумя точками — метров десять.

А посредине маршрута торчал камень. Большой. И вепрь его... огибал. Каждый раз одинаково: подходил, брал левее, обходил, шел дальше. Всегда левее. Всегда одинаково.

— Ага, — сказал Женя. — Патфайндинг.

Вот оно. Родное, знакомое, тысячу раз виденное в багрепортах. Кривой поиск пути. Моб не думает — он идет по скрипту, обходя препятствие по кратчайшей заготовленной дуге. А раз так, значит, его можно застрять. Заклинить между геометрией и границей зоны, как он сотни раз заклинивал ботов в тестовых сборках.

Он начал таскать камни.

Потный, злой, с ветку-палкой наперевес, он выстроил из валунов узкий коридор — воронку, — так, чтобы патрульный маршрут вепря упирался в тупик, а обходная дуга влево вела прямо в каменный мешок. Работал два часа. Или три. Или пять — кто считал, часов тут не выдавали.

Потом сагрил вепря. И побежал.

Вепрь понесся следом, дошел до камня, взял, как всегда, левее — и влетел ровно в воронку. Ткнулся в стену. Скрипт сказал «обойди слева». Слева стена. «Обойди слева». Стена. Тварь заметалась, задергалась, застряла в невидимой петле между собственной тупостью и геометрией, которую Женя ей подсунул.

А застрявший моб не бодается.

Женя подошел сбоку и методично, тычок за тычком, ветка за веткой, разобрал вепря на опыт. Тот даже не сопротивлялся толком — крутился в багнутой петле, беспомощный.

[Пыльный Вепрь повержен. +40 опыта.]
[Уровень 2! Сила: 4. Открыт навык: Анализ.]

Навык «Анализ» оказался золотом. Наведешь на объект — и система вываливает то, что обычно скрыто: скрипты, тайминги, слабые места. Женин собственный, встроенный багтрекер. Он чуть не заплакал.

Дальше пошло веселее. Вепрь-то не один был.

Он респаунился. Через минуту после смерти, на той же точке. Тот самый нечиненый баг, который в конторе никогда не правили. Женя стоял над своей каменной воронкой и понимал: у него в руках ферма. Бесконечный моб, бесконечный опыт, воронка, в которой этот моб беспомощен.

К вечеру (условному — свет просто тускнел, будто кто-то тянул ползунок яркости) он был уже пятого уровня.

[Уровень 5. Сила: 8. Здоровье: 26. Навыки: Анализ, Рывок, Торг.]

И тут пришла цена.

Потому что на шум фермы, на кучу трупов и опыта, из-за холма вышло то, что было явно не для первой локации. Высокое. Тонкое. Без полоски здоровья вообще — вместо нее над головой мигало:

[ОШИБКА: сущность вне зоны. Уровень: ??]

Оно посмотрело на Женю. И заговорило — не голосом, а прямо окном, буквами, поплывшими в воздухе:

[Ты не игрок. Игроков тут нет. Ты — тестировщик. Мы тебя ждали.]

У Жени под ребрами снова дернулся тот холодок. Влажный. Лифтовый.

— Кто «мы»? — спросил он вслух.

[Билд сырой. Ты сам сказал. В нем тысячи багов. И только через баги отсюда есть выход. Найдешь дорогу — выйдешь. Не найдешь — станешь мобом. Как вепрь.]

Сущность повернулась. Пошла обратно за холм. У самого гребня остановилась, и последнее окно повисло в темнеющем воздухе, ровно, спокойно:

[Шаги для повтора неизвестны. Воспроизведи сам. Уровень 0 ждет.]

Женя стоял босиком в неправильной траве, пятого уровня, с веткой в руке и фермой за спиной.

Он достал бы блокнот, если бы блокнот был. Записал бы: «Баг критический. Выход из игры не работает. Обход — искать другие баги».

Вместо блокнота он открыл ладонь и активировал «Анализ», наведя его на весь этот слишком зеленый, слишком одинаковый мир.

Система задумалась. А потом высыпала первую строчку.

[Обнаружено дефектов: 1247. Показать первый?]

— Показать, — сказал Женя Котов, тестировщик, и впервые за четыре года улыбнулся своей работе. — Показывай все.

Кассеты приносят разные.

Свадьбы, выпускные, утренники, где чей-то ребенок в костюме зайца забывает слова. Иногда — потому что человек умер, а на пленке остался его голос, и родне надо слышать. Я оцифровываю все это восьмой год. Подвальчик на Крестовой, в Рыбинске, между парикмахерской и обувной будкой. Вывеска рукописная: «Оцифровка VHS, 8мм, кинопленка». Клиентов немного, но ровно.

Работа тихая. Заряжаешь кассету, гонишь в реальном времени — час пленки, час сидишь, — следишь, чтоб магнитофон не зажевал труху. Старые ленты сыпятся. Смотреть особо нечего: мелькает чужое счастье, размытое, в мыле, с датой в углу зелеными циферками. Я обычно и не гляжу. Кофе, телефон, кроссворд.

В тот вечер принесла женщина. Лет пятидесяти, в дубленке, с одной кассетой в пакете. Свадьба родителей, говорит, восемьдесят пятый, мамы уже нет, а видео вот нашли на антресолях. Сможете? Смогу, говорю. Через недельку.

Поставил вечером, когда все разошлись. Гудит преобразователь, на мониторе — банкет. Длинный стол, оливье горами, гвоздики в граненых стаканах. Тамада с усами. Жених с невестой во главе, молодые, счастливые, чуть пьяные уже. Обычная пленка. Я пил кофе и краем глаза смотрел, больше слушал — «Горько» да звон вилок.

А потом камера пошла по столу. Общим планом.

И на дальнем конце, между грузной теткой в люрексе и лысым дядькой, сидел человек.

Я не сразу понял, что не так. Мужик и мужик, лет сорока, в сером свитере — не по-свадебному одет, но мало ли, может, сосед забежал. Я даже кофе отхлебнул спокойно. А рука с чашкой так и застыла на полдороге.

Потому что это был я.

Не похожий. Не «как будто». Я. Мой нос, который мне ломали в армии и срастили криво. Моя родинка над бровью. Моя манера сидеть — боком, локоть на спинку. Человек на пленке восемьдесят пятого года, снятой за три года до того, как я родился, был мною сегодняшним. Сорокалетним.

Я отмотал. Руки, если честно, ходили.

Второй раз — то же самое. Камера ползет по столу, доходит до дальнего конца, и он там. Сидит. Не ест, не пьет. Смотрит.

Я остановил кадр.

Объяснений — вагон, я их сам себе перечислял, вслух, в пустом подвале, как дурак. Двойник. У каждого есть двойник, это статистика. Пленка старая, лица в каше, мозг достраивает знакомое — так в облаках видят лица, эффект называется, парейдолия, я в интернете читал. Женщина перепутала кассеты, принесла не ту. Я устал, кофе десятый за день. Что угодно.

Все логично.

Кроме запястья.

На стоп-кадре человек в сером свитере поднимал руку — не то тост показать, не то помахать в объектив. И на руке были часы. Я приблизил, насколько железо позволяло, до крупного зерна. «Восток», командирские, потертые. Такие носила полстраны, ничего особенного.

Только на моих, вот на этих, что сейчас лежали передо мной на столе, снятые, потому что ремешок трет, — на моих была царапина. Через все стекло, наискось. Я посадил ее прошлой осенью, зацепил о шуруп, когда вешал полку. Часы мне подарила жена на сорокалетие. Год назад.

На стоп-кадре восемьдесят пятого года на стекле была та же царапина. Наискось. Через все.

Я сидел и смотрел то на монитор, то на свою руку. Тикало. Преобразователь гудел.

А человек в кадре вдруг поднял стакан выше — я эту секунду проматывал раз двадцать после, — повернулся точно в объектив и что-то сказал. Беззвучно, камера тех лет звук с дальнего края не брала. Но губы читались. Три слова. Я не мастак по губам, но эти прочел сразу, потому что произношу их каждый день.

«За Настю».

Настя — моя дочь. Ей одиннадцать месяцев. Имя мы выбрали в роддоме, в последний момент, спорили до самых схваток; жена хотела Полину. Настей назвали случайно, потому что нянечка так к ней обратилась, и прижилось.

В восемьдесят пятом это имя еще никого не касалось. Меня не было. Насти не было. Ничего не было — только длинный стол, оливье и человек в сером свитере, который поднимает за нее стакан на чужой свадьбе.

Кассету я оцифровал. Отдал женщине через неделю, взял свои триста рублей. Про гостя не сказал — что тут скажешь. Спросил только, будто между прочим: не знает ли, кто на дальнем конце сидел, в свитере. Она глянула запись дома, потом позвонила. Голос растерянный. «Так нет там никого в свитере. Все нарядные. Вы ничего не путаете?»

Я переписал файл себе, перед тем как отдать. На всякий.

Открываю иногда. Мотаю до банкета, до общего плана.

Человек сидит на месте.

И мне все чаще кажется, что он там не гость. Что это меня когда-нибудь туда посадят — за тот стол, в тот год, до собственного рождения, — и я буду сидеть, не ем, не пью, и ждать, пока камера доползет до моего края. Чтобы успеть поднять стакан.

Часы я теперь не снимаю. Даже когда трет.

В Пятигорске все знают дом на Крестовой горке.

Трехэтажный особняк из темного камня, с башенкой и коваными балконами, — он стоит над городом так, что из окон кофейни «Provence» на бульваре его видно в любую погоду. Даже в полдень дом кажется сумеречным. Будто над ним всегда чуть-чуть другое небо.

Хозяина зовут князем.

Не в шутку. Фамилия и вправду княжеская — из тех родов, что уцелели сквозь все эпохи, революции, войны, будто их кто-то обводил пальцем на карте и говорил: этих не трогать. Старики на лавочках у Лермонтовской галереи крестятся, когда речь о доме на Крестовой. Молодежь смеется. А потом все равно понижает голос.

Соня работала бариста в «Provence» и знала про князя ровно одно.

Когда он входит, в зале становится тихо.

Не от почтения. От чего-то другого — от того, что воздух будто густеет, и разговоры вязнут в нем, как мухи в меду. Она долго не могла подобрать этому слово. Потом подобрала: как перед грозой. Когда небо еще чистое, а в затылке уже ломит.

Его звали Даниил. Он приходил всегда в семь вечера, когда солнце садилось за Машук и заливало бульвар низким рыжим светом. Садился в угол. Заказывал двойной эспрессо без сахара и стакан воды. Воду не пил. Смотрел в окно на гору Крестовую, на свой темный дом, будто проверял — стоит ли еще.

Соне было двадцать четыре. Ему — не разобрать. Тридцать? Сорок? Лицо гладкое, а глаза старые. Темные, почти черные, с той усталостью, какая не от недосыпа, а от чего-то, что не спит вообще никогда.

— Вам не страшно тут работать одной по вечерам? — спросил он однажды.

Смена кончалась. За окном моросило, бульвар опустел, фонари в мокром асфальте расплылись желтыми кляксами.

— Нет, — сказала Соня. И, помолчав, добавила честно: — Страшно, когда вы уходите. Пока вы тут — почему-то нет.

Он посмотрел на нее долго.

— Это плохой признак, — сказал он тихо.

— Почему?

Он не ответил. Оставил на столе купюру втрое больше счета и ушел в дождь, не открыв зонта. Соня смотрела, как он поднимается по мокрой улице к своей горе — прямой, темный, и капли будто огибали его.

Любопытство — штука такая. Хуже кошки. Через неделю Соня поднялась на Крестовую сама.

Не к дому — просто прогуляться, соврала она себе. Вечер стоял теплый, цикады трещали в кустах, пахло разогретой за день хвоей и пылью. С горы весь Пятигорск лежал как на ладони: огни, купол цирка, темная лента Подкумка вдали, а за городом — Бештау, пять горбов на фоне гаснущего багрового неба.

Дом князя стоял за старой чугунной оградой. Ворота были открыты.

Она вошла. Понимала, что не надо. Вошла.

Сад зарос — розы одичали, разрослись, оплели беседку так, что она стала похожа на кокон. И среди этих роз, в плетеном кресле, сидел Даниил. А на коленях у него спала кошка — черная, старая, с седой мордой.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Все приходят. Рано или поздно. Гора тянет.

— Что здесь? — спросила Соня. Голос звучал чужим. — Почему все вас боятся?

Он погладил кошку. Та даже не открыла глаз.

— Садись, — сказал он. — Раз пришла.

Она села на край скамейки. Между ними лежали три метра одичавших роз и что-то еще, чему по-прежнему не было названия.

— Мой род живет на этой горе двести лет, — начал Даниил, глядя на город внизу. — И все это время о нас говорят одно и то же. Что мы приносим несчастье. Что рядом с нами люди тают. Заболевают. Уходят. — Он усмехнулся невесело. — И знаешь, что самое паршивое? Это правда.

— Не верю, — сказала Соня. Хотя холодок уже полз под ребрами — мерзкий, тонкий.

— Прабабку сожгли бы, живи она на век раньше. Деда обходили за версту. Отец умер один — я держал его руку, и это было единственное прикосновение за последние десять лет его жизни. — Даниил говорил спокойно, и от спокойствия было страшнее, чем от слез. — Мы не приносим несчастье, Соня. Мы его забираем. С тех, кто рядом. Вытягиваем чужую беду — болезнь, тоску, черную полосу — на себя. Люди возле нас выздоравливают, богатеют, встают на ноги. А мы... — он развел руками, — а мы носим это в себе. Пока хватает сил. Оттого нас и сторонятся. Тело чует. Инстинкт орет: беги, тут смерть ходит кругами.

Соня смотрела на него. На город внизу — сияющий, живой, полный людей, которым, может, стало чуть легче оттого, что где-то на горе в темном доме сидит человек и держит их беду.

— Поэтому вы одни, — сказала она.

— Поэтому я один. — Он наконец повернулся к ней. В темноте его глаза блестели. — И поэтому тебе пора уходить. Пока ты чувствуешь возле меня покой — это не любовь, Соня. Это я. Я вытягиваю из тебя тревогу, и тебе кажется, что рядом со мной хорошо. Но за это платится цена. Всегда платится.

— Какая?

— Я старею быстрее. Устаю сильнее. И однажды не встану. — Он говорил ровно. — Каждый, о ком я забочусь, укорачивает мне жизнь. Отец знал это. Оттого и держал меня на расстоянии десять лет — чтобы не забирать мою беду в ответ. Чтобы я жил.

Соня встала. Прошла эти три метра сквозь дикие розы — шипы цеплялись за платье, царапали руки, но она шла. Остановилась перед ним. Черная кошка приоткрыла один глаз, оценила ее и снова уснула — приняла.

— А если я хочу забирать вашу беду в ответ? — спросила Соня. Сердце колотилось где-то в горле. — Если я согласна на цену?

— Ты не понимаешь, о чем...

— Понимаю. — Она опустилась на колени рядом с креслом, так что их лица оказались вровень. От него пахло кофе, дождем и теплым камнем нагретого за день дома. — Всю жизнь мне было тревожно, Даниил. Всегда. Просыпалась с этим, засыпала с этим. А рядом с вами — впервые тихо. И плевать, что это вы. Плевать на цену. Я хочу тишины. И хочу ее с вами.

Он смотрел на нее, и что-то ломалось в его лице — двести лет одиночества трещали, как лед по весне.

— Если я потянусь к тебе, — прошептал он, — я не смогу не забирать твою боль. Это как дышать. Я не умею иначе.

— А я научусь забирать твою, — ответила Соня. — Вдвоем — пополам. Может, так хватит на дольше.

Внизу зажглись все огни Пятигорска разом — вечер перевалил в ночь. Цикады смолкли. Над Бештау догорела последняя багровая полоса, и небо стало черным, глубоким, в крупных южных звездах.

Даниил поднял руку — медленно, будто она весила пуды, будто он двести лет не смел этого сделать, — и коснулся ее щеки. Теплой ладонью. Живой.

И Соня, впервые в жизни, не почувствовала под ребрами того холодка. Совсем. Ни капли.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Отвык, — сказал он. И притянул ее к себе через шипы, через розы, через двести лет.

Черная кошка спрыгнула с колен, потянулась и ушла в дом — деликатно, как уходят, оставляя двоих наедине.

А в кофейне «Provence» внизу, на бульваре, новая сменщица Сони удивленно смотрела на пустой угловой столик и не могла понять, отчего в зале сегодня так странно — не тихо, как всегда в семь вечера, а живо, шумно, тепло. Будто гроза, что копилась над городом двести лет, наконец прошла стороной.

Красильню на Броде видно издалека — по рукам. У всех мастеров руки цветные до локтя, въелось за жизнь, ничем не отмыть. У кого зеленые, у кого желтые, у старого Гвира — цвета болотной ржави, он один умеет такую брать.

У Тавена руки были синие. Совсем синие, будто он по локоть залез в небо да там и держал.

А глаза серые.

Это важно. Запомни про глаза.

В нашем краю цвета живые. Ты не отожмешь их из корешка, как за морем; настоящий цвет надо поймать. С рассветного льда. С крыла зимородка, пока оно еще мокрое. С последнего мака на осеннем поле — тот мак горит другим красным, прощальным. Поймал в стекло — держи бережно, цвет пуглив, выдохнется за час.

А чтобы закрепить его в ткани навсегда — чтобы не выцвел, не сбежал с первой стиркой, — красильщик платит.

Своим.

Отдает этот цвет из собственных глаз.

Красное Тавен отдал давно. По молодости, по глупости — закрепил боевой стяг для наместника, за деньги, за спесь. С тех пор кровь для него бурая, закат серый, а вишня и вишня одного цвета. Не жалел бы, да стяг тот через год сгорел вместе с наместником. Дурная сделка.

Зеленое ушло позже, и не жаль его: он закрепил плащ травнице, что полдеревни выходила от гнилой лихорадки. Хороший обмен. Трава для него теперь седая, как зола, ну и пусть. Он все равно больше в поле не ходит.

Синее он берег.

Потому что синее — это глаза Виринеи.

Жена умерла девять зим назад. Лица ее Тавен уже помнил нетвердо — время стирает, как стирает воду ветер, — но глаза держал. Стоило закрыть свои, и в темноте проступала та самая синь, тихая, вечерняя, из-под ресниц. Пока он видел синее наяву, он видел его и внутри. Одно держалось за другое.

А теперь Ольма выходила замуж.

По нашему обычаю невесте нужна фата истинной сини. Не крашеной кое-как — истинной. Такую синь ловят раз в год: в последнее утро осени, в ледяной тени Стеклянного кряжа, где уходящий год оставляет свою синеву разлитой по камню, будто талую воду. Полежит час — и высохнет. Солнце коснется — и нет ее.

За синью надо лезть.

Тавен вышел затемно, один. Молодых не взял — молодой сорвется, а цвет по неопытности упустит. Кряж оправдывает имя: гладкий, стеклянный, наледь по нему как масло. Он лез в темноте, на ощупь, стеклянный пузырек за пазухой у самого сердца, чтоб не остыл, не лопнул. Ветер драл с плеч плащ. Пальцы он давно не чувствовал — не беда, пальцы у красильщика и так к старости деревенеют.

Вышел на карниз, когда небо на востоке только-только сделалось из черного серым.

И увидел ее.

Синь лежала в ледяной ложбине — тихая, глубокая, точно кто-то расплескал по камню сумерки и забыл собрать. Такой сини он не видел с тех пор, как закрыли гроб Виринеи.

Солнце было близко. Он чуял его затылком.

Тавен опустился на колени, откупорил стекло и повел им над ложбиной — медленно, ровно, как ложкой снимают пенку, не спеша, не жадничая. Синь потянулась в пузырек неохотно, лениво, свиваясь спиралью. Первый луч ударил в кряж, лед вспыхнул — и остатки сини вспыхнули с ним и сгорели, только его горсть и уцелела, запертая в стекле у сердца.

Обратно он почти бежал. Час — вот и вся ее жизнь на воздухе.

В красильне ждал чан и белая фата, тонкая, как дыхание. Тавен вылил синь в чан, размешал, опустил ткань — и она расцвела. Синева пошла по волокну, как вечер идет по небу.

Оставалось закрепить.

Он стоял над чаном и знал, чем платить. Синь за синь. Отдашь цвет ткани — потеряешь его в глазах. И тогда та, вечерняя, из-под ресниц, что жила в темноте под веками, — тоже посереет. Он больше не увидит глаз жены. Ни наяву, ни закрыв свои. Небо станет для него оловянным до конца дней.

Он закрыл глаза. В последний раз позвал ее синеву — и она пришла, тихая, знакомая, будто и не уходила.

"Прости", — сказал он ей. Не Ольме. Виринее.

И опустил руки в чан.

Закрепить цвет — дело недолгое. Мгновение, короткий холод по глазам, будто плеснули водой. И все.

Фата вышла безупречной. Все, кто ее видел, ахали: истинная синь, глубокая, вечерняя, живая. Все — кроме мастера.

Для Тавена она была серой. Ровно, тускло серой, как зимняя лужа.

В день свадьбы он стоял у крыльца и смотрел, как Ольму ведут под этой фатой. Люди говорили: гляди, как небо на ней. А он видел олово.

Вечером, когда отгуляли, он сел на пороге, устал, закрыл глаза и по старой привычке позвал синеву жены.

Серо. Пусто. Оловянная гладь, и ничего на ней.

В груди дернулось, как рыба на крючке.

И тогда он открыл глаза и посмотрел на дочь. Просто посмотрел — не в память, а прямо, живьем. Ольма стояла у калитки, счастливая, раскрасневшаяся, прощалась с подругами.

У нее были глаза матери.

Та самая синь. Тихая, вечерняя, из-под ресниц.

Ее-то он видел. Живую синь Тавен закрепить не мог — она не в ткани, она в человеке, ее не отнимешь и не выцветишь. Виринея смотрела на него глазами дочери, и никакая сделка была над этим не властна.

Синего он с тех пор не видел нигде. Ни неба, ни воды, ни цветка.

Зато дочь — видел всю. До последней синей искры в ее живых глазах.

И этого хватало.

Звонарь слышит город так, как другие его видят.

Прохор ослеп к сорока — сахарная болезнь съела глаза, — но ухо осталось, и с ним остался весь Никольск. Городок стоял над рекой, монастырь на горе, посад под горой, и Прохор знал его наизусть, до последнего звука. Скрип рассохшихся возов на Торговой. Шлепанье баб к колодцу. Как лает Полкан у Зиминых и как — другой, безымянный, у переправы. Ветер в проводах гудит на «соль», если с реки, и на «фа», если с полей.

А колокола он знал, как свое дыхание.

Большой, благовестник, — густой, бархатный «до». Средние — подзвонные, певучие. Мелкие зазвонные — тараторки, звонкая горстка. Каждый со своим норовом. И у каждого звонаря — свой почерк, как подпись. Прохор мог с закрытыми (что ему и открытые) глазами сказать, кто звонит: старый отец Мефодий тянет благовест степенно, а послушник Гринька частит и захлебывается.

В ту ночь колокол ударил в три сорок.

Прохор сел на лежанке разом, будто его толкнули. Три сорок. Он время не по часам знал — по ночным поездам, по петухам, по тому, как холодает перед рассветом. Три сорок — ни к чему. Не всенощная, не пожар, не покойник (по покойнику звонят иначе, редким перебором).

Большой колокол. Три удара. И — тишина.

Старухи потом, конечно, зашептались про ссыльный набат. Была легенда: полтораста лет назад в Никольск сослали колокол — за то, что не в свой час ударил в мятеж, ему вырвали язык и высекли, как человека. И будто с тех пор он иногда гудит сам, без руки, перед чужой смертью.

Прохор в это не верил. Прохор был слеп, но не глуп.

Мертвого нашли утром. Отец Мефодий, старший звонарь и монастырский сторож, лежал у подножия колокольни, на камнях. «Оступился в темноте, старый, полез зачем-то ночью, упал». Так решил приезжий следователь, зевая. Дело на день.

Прохора никто не спрашивал. Слепого-то. Но Прохор пришел сам — его привел за рукав внучок — и попросил следователя об одном:

— Дай, мил человек, я на колокольню поднимусь. Руками пощупаю.

Над ним посмеялись, но пустили.

Наверху Прохор стоял долго. Слушал ветер. А потом стал трогать.

Первое. Веревка от языка большого колокола была привязана не так. Отец Мефодий вязал по-своему, петлей наверх, — Прохор эту петлю знал наизусть, тыщу раз брал. А тут узел был затянут наоборот, левой рукой, неумело. Чужой узел.

Второе. Прохор провел ладонью по полу звонницы. Сухо везде — а у самого проема, откуда упал старик, доски были мокрые. Натоптано мокрым. Ночью дождя не было. Значит, кто-то поднялся с реки, с мокрыми сапогами, — а от реки к колокольне ведет одна тропа, через задворки Зиминых.

Третье, и главное. Прохор снова прислушался к памяти той ночи. Три удара благовестника. Но не чистых. Он вспомнил: между вторым и третьим ударом язык чиркнул о край — призвук, дребезжащий, какой бывает, когда раскачивает не мастер, а неумелая, слабая рука. Слишком слабая для того, чтобы человек лез сюда сам звонить.

Звонили не для молитвы. Звонили — чтобы позвать.

— Понимаешь, мил человек, — сказал Прохор следователю, спустившись. — Колокол ночью — это зов. Кто-то встал под горой и вызвонил старика наверх. Отец Мефодий, сторож, услыхал непорядок — кто на его колокольне? — и полез. В темноте, спросонок. А наверху его ждали. И тропа мокрая — от реки. И узел чужой, левой рукой вязан.

Следователь перестал зевать.

— Левша, что ли?

— Левша, — кивнул слепой. — И с реки. И звонить не умеет, дергал слабо, робко. Молодой, руки не набиты. Испугался чего-то у старика — может, тот про него знал такое, за что душу вынуть можно. Ты, мил человек, поспрошай, кто у нас с реки, левша и по церкви иногда трется, а звонить — не звонарь.

В Никольске левша от реки был один. Гринька-послушник, у которого сгорожена лодка на задворках Зиминых, — тихий, богомольный, всеми любимый. Тот самый, что частил на зазвонных. Ложный, к слову, был бы след — робкий Гринька, тише воды. Кто б на него подумал.

Но Гринька, как выяснилось, был не тише воды. Отец Мефодий, сторож, две недели назад застал его ночью у монастырской ризницы, где под замком лежало старое серебро, оклады. Застал — и молчал, приглядывался, копил. Собирался утром идти к настоятелю. Гринька это чуял. И той ночью решил: позову старика наверх звоном, будто беда, а там, в темноте, у самого края…

Он и сознался быстро — как только Прохор при нем, слепой, безошибочно взял в руки веревку и сказал: «Вот так ты вязал. Левой. Я слышал».

Про ссыльный колокол в Никольске все равно еще долго шептались. Мол, гудел же сам, перед смертью, — примета.

Прохор только качал головой. Колокол сам не звонит. Всегда есть рука. Надо лишь уметь ее услышать.

В королевстве Загорье его имя не произносили вслух.

Говорили — «тот, с северной башни». Говорили — «пепельный». А чаще просто замолкали на полуслове и косились на дорогу, что вела к замку через ольховую рощу, где даже летом стоял холод. Дети верили, что он ест сердца. Взрослые — что хуже.

Марта знала все эти взгляды наизусть.

Она носила принцу ужин семь лет. С того дня, как отец, пьяный вдрызг, проиграл ее в кости старому кастеляну — вот так, между третьей и четвертой кружкой, будто рябую козу. Ей было тринадцать. Замок принял ее холодными коридорами, запахом воска и чем-то еще — металлическим, тревожным, как перед грозой.

Семь лет. И за семь лет она ни разу не подняла глаз выше его сапог.

Принц Радомир сидел всегда в одном и том же кресле у окна, спиной к двери. Марта ставила поднос на дубовый стол — хлеб, дичь, вино, которое он не пил, — приседала и уходила. Таково было правило. Единственное правило замка, которое она никогда не нарушала: не смотреть ему в лицо.

Потому что все, кто смотрел, потом молчали. Или заикались. Или бросали службу и уходили в ночь, крестясь.

Сегодня она подняла глаза.

Сама не поняла, зачем. Может, из-за того, как он сказал «спасибо» — впервые за семь лет. Тихо, будто пробуя слово на вкус, будто оно у него застряло где-то с детства и вот наконец выпало.

Она выпрямилась. Посмотрела.

И — ничего.

Лицо. Просто лицо. Бледное, худое, с тенями под глазами. Шрам через бровь — старый, зарубцевавшийся. Волосы цвета остывшей золы, оттого и прозвище. Глаза серые, усталые. Красивые глаза, если честно. Слишком красивые для чудовища.

— Ну? — спросил он, не оборачиваясь полностью. — Увидела рога?

Марта не нашлась что ответить. В горле пересохло.

— Все ждут рогов, — продолжил он спокойно, глядя в окно, где над рощей догорал закат — багровый, разлитый по небу, как пролитое вино. — Или клыков. Или черной пустоты вместо глаз. Люди любят, когда страшное выглядит страшно. Так удобнее. — Он усмехнулся, и в уголке рта дернулась морщинка. — А тут — просто человек. Разочаровывает, верно?

— Почему вас боятся? — вырвалось у нее.

Он повернулся наконец. Весь.

— А ты не знаешь?

Она помотала головой. И это было правдой. Семь лет она носила еду и не спрашивала. Слушала чужой страх и приняла его как погоду — данность, о которой не рассуждают.

Радомир встал. Высокий, в потертом черном камзоле без единого украшения — ни цепи, ни перстня, будто нарочно снял с себя все, что говорит «принц».

— Подойди к окну, — сказал он.

Она подошла. Осторожно, держа расстояние.

Внизу, за рощей, лежала деревня. Крохотные огоньки в сумерках, дым из труб, лай собак, донесшийся сквозь стекло.

— Видишь ту, третью с краю? С кривой трубой?

— Дом мельника, — кивнула Марта. Она выросла в этой деревне.

— Мельник должен был умереть шесть лет назад. Горячка. — Радомир говорил ровно, без выражения, и от этой ровности мурашки шли сильнее, чем от крика. — Я пришел ночью. Взял его горячку себе. Три дня валялся в бреду наверху, в этой самой башне. Никто не знал. Мельник встал наутро здоровый и до сих пор костерит меня на площади — за то, что я, мол, порчу на скотину навожу.

Марта смотрела на него и не понимала.

— Кузнецова дочь. Родами. Позапрошлой весной. — Он загибал пальцы, будто считал долги. — Старуха Ядвига, которую вы все зовете ведьмой, — а она просто одинокая и слепая. Твой отец, между прочим.

— Что — отец?

— Он проиграл тебя не кастеляну. — Радомир смотрел на нее в упор, и серые глаза были совсем не страшные — они были полны какой-то древней, стертой болью. — Он проиграл тебя мне. Кастелян — так, для приличия. Твой отец задолжал деревне столько, что его хотели утопить в пруду. С камнем. Я выкупил долг. Ценой стала ты.

Тишина.

Она стояла, и пол уходил из-под ног — медленно, как палуба.

— Тогда почему... — начала она.

— Почему держал тебя семь лет прислугой, а не... — Он не договорил. Отвернулся к окну. — Потому что взять тебя как плату было бы то же самое, что сделал твой отец. А я нагляделся на людей, которые берут других людей как вещи. Наелся досыта. — Голос его дрогнул на секунду и снова выровнялся. — Ты была свободна уйти в любой день. Дверь замка не заперта. Никогда не была.

Марта вспомнила. Семь лет. Дверь. Она ни разу не проверила, заперта ли.

— Тогда что вы забираете? — прошептала она. — У всех этих людей. Что вы берете себе, если не... не то, что говорят?

Радомир долго молчал. За окном последний багровый луч сполз с неба, и роща утонула в синеве. Где-то в замке, во дворе, мяукнула кошка — тощая, серая, она приходила к нему каждый вечер, и он единственный ее кормил.

— Их смерть, — сказал он наконец. — Я беру чужую смерть. Ненадолго. Проношу ее через себя и отпускаю пустой. Это... — он поискал слово, — больно. Каждый раз чуть-чуть умираешь. И каждый раз возвращаешься чуть менее живым. Оттого и пепел. — Он тронул свои седые в двадцать восемь лет волосы. — Люди чуют это. Смерть, которая ходит рядом. И боятся. Правильно делают.

— А ваша смерть? — спросила Марта, и голос предал ее, сорвался. — Кто заберет вашу?

Он посмотрел на нее так, будто она ударила его. Будто за семь лет — да что там, за всю жизнь — никто не задал этого вопроса.

— Никто, — сказал он просто. — Это не работает в обратную сторону.

Марта сделала шаг. Потом еще один. Ближе, чем позволяло правило, ближе, чем позволял страх. От него пахло воском, холодом и чем-то живым, вопреки всему — теплой кожей, дыханием.

— Я не боюсь, — сказала она.

— Зря.

— Знаю. — Она подняла руку и коснулась шрама над его бровью. Он вздрогнул всем телом, как трогают того, кого не трогали годами. — Я все равно не боюсь.

За окном взошла луна — полная, белая, и залила башню серебром. Кошка во дворе замолчала. Радомир стоял не дыша, и его пепельные волосы в лунном свете казались почти живыми.

— Если ты останешься, — сказал он очень тихо, и Марта впервые услышала в его голосе не силу, а страх, — то однажды я и твою смерть попробую забрать. И тогда не знаю, что от меня останется.

— Тогда я останусь, — ответила она, — чтобы было кому забрать твою.

Он наклонился — медленно, будто боялся спугнуть, будто она была тем самым последним лучом заката, что вот-вот соскользнет с неба. И в дюйме от ее губ остановился. Дыхание смешалось. Между ними дрожал весь семилетний холод замка, вся тьма королевства Загорье, весь его страх.

— Еще не поздно уйти, — выдохнул он.

— Дверь ведь не заперта, — улыбнулась она. — Ты сам сказал.

И закрыла эту дверь сама — губами, прижавшись к нему так, будто хотела вдохнуть в него все то живое, что он раздавал другим и никогда не оставлял себе.

Внизу, во дворе, серая кошка запрыгнула на подоконник кухни и посмотрела вверх, на башню, где впервые за много лет горело два силуэта вместо одного.

А в деревне мельник, выйдя за водой, задрал голову к замку, привычно сплюнул через плечо от пепельного принца — и вдруг замер. Свет в проклятой башне сегодня был другой. Теплый. Почти как в человеческом доме.

Мельник постоял. Подумал. И, сам не зная почему, впервые за шесть лет не сплюнул.