Лента контента

Колодезник чует воду. Это не байка. Тридцать лет с лопатой — и я сквозь глину слышу, где она, вода, ходит: тянет холодком, отзывается в черенке дрожью. По всем Вятским Полянам, по деревням вдоль Вятки, меня знали: позовите Егорыча, Егорыч найдет жилу.

Работа под землей особая. Тихая. Ты в яме, над тобой квадрат неба, и мир сужается до звона капели да скрипа бадьи. Я привык. Люблю даже. Наверху — суета, а внизу — как в утробе. Спокойно. Возьму с собой в термос кипятку, заварю зверобою — горчит, зато душу греет, — сяду на дно передохнуть и слушаю землю.

Материал у меня простой: сруб, глина, песок, известь. И правило: копай честно, крепи хорошо, чтоб человека не завалило.

Вот про человека я тогда и не подумал.

Пришел ко мне мужичок — Валерий Аркадьевич, с виду тихоня, кладовщик не то технолог, при часах, при «Жигулях». Позвал копать под гаражом. Не колодец, говорит. Погреб. Но серьезный, глубокий — метра четыре, а лучше пять. И с секретом: лаз узкий, полметра, чтоб один человек протискивался, не больше. И труба — вентиляция, воздух подавать. И камеру внизу — просторную, обшить, чтоб сухо.

— Картошку хранить? — спрашиваю.

— Картошку, — кивает. И глаза такие… ровные. Как у сома в проруби.

Платил щедро, наличкой, вперед. И одно условие: молчать. Ни жене, ни в чайной, никому. Я и молчал — деньги не пахнут, а работа честная, копай да крепи.

В гараже у него из приемничка тянуло тихой музыкой, пока я долбил глину.

«Круговая порука мажет, как копоть, — пел голос глухо. — Скованные одной цепью, связанные одной целью…»

Я вырыл ему эту яму. Пять метров. Обшил, поставил лестницу съемную — чтоб, значит, вынул ее, и снизу уже не вылезешь. Труба, лаз, засов сверху. Массивный такой засов. Для картошки, ага.

Закончил, деньги забрал, забыл.

А по весне пошел слух. В Полянах стали пропадать люди — не пацаны даже, а взрослые, бездомные, приблудные, из тех, кого искать некому. И будто бы кто-то в округе валяет валенки — много, на продажу, — а сам их отродясь не катал. Откуда товар?

И тут меня как холодной глиной по хребту.

Вентиляция. Воздух на двоих. Лаз с засовом снаружи. Съемная лестница. Он не картошку туда спускал.

Я пошел к тому гаражу — сам не знаю зачем, ноги понесли. Вечерело. Дверь на замке. А из-под земли, из трубы, что торчала у стены, — тепло. И запах: мокрая шерсть, овчина, пар. Кто-то там, внизу, работал. Валял. Дышал.

И — сквозь бетон, еле-еле — стук. Кулаком. И голос, сорванный:

— Люди-и… тут люди… выпустите…

Я отшатнулся. А за спиной — он. Валерий Аркадьевич. Тихонький. С монтировкой в руке, вдоль ноги держит, буднично так.

— Егорыч, — говорит ласково. — Ты чего тут? Твоя ж работа. Хорошая яма. Крепкая. Пойдем, покажу, как обжилась.

И встал между мной и калиткой.

В гараже все бормотал приемник, и в засыпающих Полянах, над рекой, над черемухой, плыло глухо и страшно:

«…скованные одной цепью, связанные одной целью…»

Я его лопатой. Той самой, которой копал. Плашмя, по руке с монтировкой, и — через забор, огородами, к реке, а сзади лаяли собаки и он не гнался, он просто стоял и смотрел мне вслед своими сомьими глазами.

Милиция потом лестницу опускала в мою яму. Долго опускала. Кого достали живым — тех в больницу. Кого нет — тех тоже достали.

Я с тех пор колодцев не рою. Боюсь глубины. Не воды — тишины на дне, где кто-то может дышать за тебя.

И засовы. Ненавижу засовы снаружи. Дверь, которую нельзя открыть изнутри, — это ведь и есть могила. Только пока живая.