Лента контента

Опять он не успел.

Роберто Боланьо умер 15 июля 2003 года — двадцать три года назад, если верить календарю, хотя литературе, кажется, плевать на календари. Он ждал донорскую печень. Не дождался. За несколько месяцев до этого он сидел за столом и писал — быстро, зло, как будто кто-то стоял за спиной с секундомером. Собственно, стоял. Смерть.

Смешно говорить о писателе через призму его болезни. Пошло, даже. Но с Боланьо иначе не получится: последние годы жизни он буквально гнал текст наперегонки с диагнозом, зная, что не успеет увидеть большинство публикаций. 2666 — девятисотстраничный монстр, который сегодня называют главным романом XXI века, — вышел уже после его смерти. Он его не дописал до конца в привычном смысле; вернее, дописал, но не успел довести редактуру до состояния, которым сам был бы доволен.

Тут нужна пауза. Потому что дальше — интереснее.

Боланьо хотел, чтобы 2666 издали пятью отдельными книгами. Не из творческих соображений — из финансовых. У него была семья, дочь, сын, и он прекрасно понимал: пять книг на рынке приносят больше денег, чем одна толстая. Он просчитывал гонорары для своих детей, лёжа в больнице. Вот это, пожалуй, поступок не литературного гения, а обычного отца, который знает, что уходит, и пытается хоть что-то оставить. Издатели его не послушали. После смерти решили — единым томом, как задумывался цикл изначально, до финансовой паники. Спорное решение. Может, и правильное. Кто теперь скажет.

Роман состоит из пяти частей, слабо связанных сюжетно, но туго — по атмосфере. Профессора-германисты в поисках загадочного писателя-затворника. Журналист, застрявший в мексиканском городе Санта-Тереза. И дальше — та самая четвёртая часть, «Часть о преступлениях», где на трёхстах страницах монотонно, протокольно, будто судмедэксперт диктует отчёт, перечисляются убийства женщин. Одно за другим. Имя, возраст, состояние тела, место обнаружения. Снова. И снова.

Это не выдумка. Санта-Терефа — литературная маска настоящей Сьюдад-Хуарес, мексиканского города у границы с США, где с девяностых бесследно исчезают и погибают женщины сотнями — и подавляющее большинство дел так и остались нераскрытыми. Боланьо не сочинял ужас. Он его каталогизировал. Читать эти триста страниц физически тяжело; критики годами спорят, гениальный это литературный приём или садизм под видом искусства. Спор, кстати, так и не закрыт — как и сами дела.

А была ещё «Ночь в Чили» — тонкая книжка, монолог умирающего священника и литературного критика, который всю жизнь ужинал с палачами при Пиночете и делал вид, что не замечает подвалов, где пытают людей. Боланьо будто спрашивает: сколько интеллектуалов молчаливо обслуживало диктатуру, продолжая рассуждать о высоком искусстве? Ответ неприятный. Отсюда и книжка такая короткая — на большее у автора, кажется, не хватило терпения смотреть на этих людей.

«Дикие детективы» — история совсем другая, почти весёлая, если бы не финал. Двое поэтов-инфрареалистов колесят по Мексике и миру в поисках пропавшей поэтессы двадцатых годов. Боланьо сам был инфрареалистом — реальным, не выдуманным движением молодых нищих поэтов в Мехико семидесятых, которые срывали чужие поэтические вечера и жили от гонорара до гонорара, а чаще — без гонораров вовсе. Он знал этот мир изнутри: годы без денег, случайные заработки, ночёвки где придётся. Слава пришла, когда бегать по ночному Мехико было уже поздно — он давно осел в Испании, работал сторожем на кемпинге и мойщиком посуды.

При жизни в испаноязычном мире его признали — премия Ромуло Гальегоса, серьёзное имя. Но настоящий взрыв случился в Америке, уже посмертно, в 2007-м, когда «Дикие детективы» перевели на английский. New York Times разразилась текстами уровня «нового Маркеса». Забавно: Боланьо этот титул бы возненавидел. Он всю жизнь язвил над магическим реализмом, над бабочками и левитирующими красавицами — считал это туристической открыткой, которую весь мир заказывает у латиноамериканских писателей вместо настоящей литературы. Сам он писал про насилие, изгнание, поражение — без бабочек.

Вот и ирония: главный антипод жанра стал его главным наследником в глазах западного читателя.

Сегодня его тень видна везде — у писателей, которые смешивают документальную жестокость с вымыслом, у авторов, одержимых архивами исчезнувших людей, у всех, кто пишет про изгнание не как метафору, а как физическую боль в паспорте без гражданства. Валерия Луиселли, Рэйчел Кушнер — список можно продолжать долго, и в половине случаев сами авторы признаются: да, читали Боланьо, да, это на нас повлияло.

Стоило бы закончить чем-то возвышенным. Не получится.

Потому что главное, что оставил Боланьо, — неудобное напоминание: литература не обязана утешать. Она может просто зафиксировать факт — триста трупов, подвал с пытками, нищего поэта, который умрёт раньше, чем поймёт, что был гением. И двадцать три года спустя этот факт всё ещё торчит занозой — потому что дело так и не закрыто. Ни в Хуаресе. Ни в литературе.

Алексей Кольцов. Поэт крестьянского мира. Его стихи про любовь, про поле, про молодость — они еще учат в школе. Образец русского национального духа, нежности, патриотизма.

Но был у него дневник. А в дневнике... совсем другое.

В частной коллекции московского библиофила обнаружены три тетради. Почерк развалистый, неровный — видно, писал второпях. Целые страницы — вообще не буквы. Значки. Цифры. Странные пометки на полях. Филологи сначала подумали: разрядка, мистика, безумие.

Потом разобрались: это шифр. Кольцов писал в коде.

Почему? Потому что писать нельзя было. В 1830-х годах в России. Слишком опасно. Кольцов поговорил с социалистами, прочитал запрещенных авторов, и вдруг понял: весь его красивый мир поэзии стоит на ужасе крепостничества. Своего отца видел жестоким помещиком. Крепостных видел рабами. И молчал.

В зашифрованных записях он говорит о политике. О том, что поэт не должен молчать. О том, что красота без справедливости — это ложь. О том, что он предал свой талант.

Одна из расшифрованных фраз: «Я пишу про урожай, а люди умирают от голода. Я пишу про любовь, а ее продают на торгу».

Больше никогда Кольцов не вернулся к политике. Дневник спрятал. Жил, писал стихи, умер в тридцать два года, так и не опубликовав свои возмущения.

Теперь его возмущение прочитали. Спустя почти двести лет.

Разношу почту и пенсии в селе Тележиха, это Алтайский край, глубинка — от райцентра сорок километров, дорога такая, что весной без трактора не проехать. Восемнадцать лет уже так хожу, с сумкой через плечо, с планшетом для росписей — хотя в наших краях половина стариков расписывается крестиком, а половина и вовсе просит подождать, пока очки найдут.

Дед Финоген — отдельная история. Живет один, хозяйство небольшое, две козы да куры. Каждый месяц одна и та же картина: приношу пенсию, он выходит на крыльцо, руку к уху приставляет.

— Чего говоришь, милая? Не слышу ничего, контуженный на охоте был, годов уж сорок как оглох.

Кричу ему цифры, кричу, где расписаться. Он мотает головой, разводит руками — мол, все без толку, глухой я, глухой.

Так по кругу каждый месяц. Соседи давно смеются: дед Финоген слышит трактор за три километра, а меня в упор не слышит с полутора метров.

В марте пришло письмо заказное, важное — уведомление из нотариальной конторы, требуется личная подпись, без подписи не отдам, инструкция строгая.

Прихожу. Дед на крыльце, руку к уху, все как обычно.

Кричу: письмо, мол, важное, подпись нужна, из нотариуса.

Молчит, разводит руками, глухота, извини, милая.

Полчаса кричала. Уже голос сорвала, соседка вышла посмотреть, что за шум. И тут я, отчаявшись, брякнула просто так, вполголоса, скорее себе под нос:

— Может, там про наследство что-нибудь, дом городской какой достался.

Дед Финоген мгновенно перестал разводить руками.

— Наследство? — говорит совершенно нормальным голосом, без всякого крика с моей стороны. — А ну дай сюда, распишусь.

Расписался четко, красивым почерком, без единой запинки.

Оказалось — правда, дальний родственник из Барнаула оставил ему полдома. Слух у деда Финогена, как выяснилось, отменный. Просто избирательный: платежи да штрафы он не слышит принципиально, а вот наследство слышит с полукилометра.

С тех пор, если нужно что-то важное передать, кричу сразу про деньги. Работает безотказно.

Я, надо вам сказать, женщина мягкая. Мягкость эта досталась мне по наследству — вместе с фамильным серебром и умением падать в обморок, не помяв прически. Серебро я со временем проела, обмороки вышли из моды, а мягкость осталась. Никому не нужная, как зимняя муха. И вот на ней-то, на мягкости этой, меня и объехали. Кругом. На кухарке.

Звали кухарку Аграфена Тихоновна.

Пришла наниматься в понедельник — грузная, покойная, с лицом, на котором крупными буквами значилось, что видала она господ и получше меня. Села на самый краешек стула, руки сложила на коленях и принялась меня рассматривать. Не я ее — она меня. Будто это я к ней просилась в услужение, а она еще думает, брать ли.

— Жалованье? — спрашиваю бодро.

— Двенадцать рублей.

И вздохнула. Так вздохнула, словно оказывала мне одолжение почти неприличное, о котором в приличном доме и говорить-то стыдно.

Двенадцать! У всех по восьми, по девяти, а у Верочки за семь стряпает такая, что пальчики оближешь. Я уж рот открыла — я ведь женщина хозяйственная, у меня все в книжечку записано, каждый фунт масла, каждая копейка на извозчика. Открыла рот. И закрыла. Потому что Аграфена Тихоновна на меня посмотрела, и я поняла всем существом: с этим лицом не торгуются. Этому лицу подчиняются.

— Хорошо, — сказала я тихонько. — Двенадцать.

Так я к ней и поступила на службу.

Дальше пошло-поехало. На третий день она уже распоряжалась моим столом, как своим приданым.

— Нынче варим щи, — объявляла с утра. И это не обсуждалось — как не обсуждают дождик за окном. Хочу я щей, не хочу — Аграфены Тихоновны не касалось. Она ведь кормила не меня. Она кормила некий отвлеченный, правильный дом, каким ему полагается быть по ее понятиям; а я в этом доме числилась так, сбоку припека, приживалкой при кастрюле.

Деньги на рынок я ей выдавала без счету. Раз только попробовала спросить — куда, мол, ушли сорок копеек. Она молча положила передо мной на стол пучок луку. Посмотрела на лук. Потом на меня. И говорит:

— Хотите — сами ходите.

Больше я не спрашивала. Ни-ни.

Муж мой, Николай Петрович, человек в конторе грозный — под ним, говорят, двадцать душ ходят по струнке, — дома делался при ней тих и вежлив, как гимназист на выпускном. Придет со службы, потрет руки: «А что, Аграфена Тихоновна, не пахнет ли у нас пирогом?» Заискивает. И ежели пахнет — счастлив, будто орден получил. А не пахнет — так и не смеет спросить отчего. Наденет халат и сидит в кабинете тихонько, как мышь под метлой.

И вот приходит ко мне однажды на чашку чаю Лидия Осиповна. Особа язвительная, все чужое хозяйство обнюхает и непременно найдет, к чему нос подточить. Подали пирог. Она откусила. Прожевала. И — молчит. Долго молчит; это у нее высшая похвала, дороже всяких слов.

— Голубушка, — говорит наконец, — где вы такое сокровище раздобыли? Это же не кухарка. Это дар небес.

Я и раздулась от гордости, как индюшка. А дверь-то на кухню, между прочим, стояла приотворенная. И сокровище наше все слышало.

Назавтра сокровище явилось ко мне с новостью.

— Пятнадцать, — говорит.

— Чего пятнадцать, Аграфена Тихоновна?

— Рублей. Меня и в дом к Полозовым зовут, к генеральше. Там, сказывают, ценить умеют.

Вот тут, братцы мои, у меня под ребрами что-то и екнуло — холодненько так, противно. Генеральша Полозова! Да у нее столовая на двадцать четыре куверта. Уведут ведь. Как пить дать уведут мое сокровище.

— Пятнадцать так пятнадцать, — пролепетала я.

Месяц прожили. И все-таки увели. В аккурат перед Рождеством — самое, изверги, время. Пришла Аграфена Тихоновна, руки на переднике вытерла и говорит спокойно, будто про погоду:

— Ухожу к генеральше. У них выезд.

И ушла. А я, поверите ли, разревелась. Стою посреди кухни, над остывшим примусом, и реву в три ручья — по чужой, по наемной бабе, которая три месяца держала меня в черном теле и денег моих не считала. Николай Петрович, тот, грешным делом, повеселел, даже насвистывать начал в кабинете. Освободился, голубчик.

А я — нет. Я осиротела.

Брала после нее то одну, то другую. И щи умеют, и вежливы, и по восьми рублей всего. А не то. Пусто. Кормят они меня, понимаете, — меня, обыкновенную, а не тот высокий, правильный дом. И скучно мне без хозяйской руки над собственной моей головой.

И вот через две недели — звонок. Стоит на пороге Аграфена Тихоновна. Сумрачная.

— У генеральши, — роняет, — не сумели меня оценить.

И входит. Просто входит, будто и не уходила, будто это не она меня, а я ее бросила и вот, слава богу, одумалась.

— Восемнадцать, — говорит.

И знаете что? Я обрадовалась. До слез обрадовалась. Кинулась чуть не на шею — восемнадцать, голубушка, двадцать, только оставайтесь, только не бросайте нас больше!

Так я в собственном доме и живу с тех пор. На птичьих правах. Гостьей. И, между нами говоря, ничего мне так не надобно, как чтобы меня и дальше не ценили — да построже, да подороже.

Мягкая я. Что ж поделаешь.

Три года.

Именно столько прошло с тех пор, как не стало Milan Kundera — человека, который всю жизнь делал вид, что ему плевать на собственную славу. Спойлер: не плевать. Просто он ненавидел, когда его называли диссидентом, борцом с режимом, чешским пророком. Называйте его романистом — и точка. Хотя ирония в том, что именно политика сделала его знаменитым на весь мир.

Начнём с простого факта, который многие забывают: Кундера дважды исключался из компартии Чехословакии. Первый раз — в 1950-м, за «антипартийные высказывания» (по одной из версий — вообще без причины, просто не понравился кому-то в райкоме). Второй — после 1968-го, когда советские танки въехали в Прагу и раздавили Пражскую весну вместе с надеждами целого поколения. Кундера писал об этом не с пафосом трибуна, а с ухмылкой циника, который знает: история — это шутка, просто рассказанная слишком серьёзным тоном.

Собственно, так и называется его первый роман — «Шутка». Написан в 1967-м, ещё до вторжения. Про парня, который отправил девушке открытку с шуткой про Троцкого — и сломал себе всю жизнь. Книгу запретили в Чехословакии почти сразу после публикации. Запретили настолько основательно, что её изымали из библиотек, а имя автора вымарывали из энциклопедий. Представьте: тебя стирают. Буквально. Как будто не существовал.

Потом было бегство. В 1975-м Кундера уехал во Францию. В 1979-м Прага лишила его гражданства — просто так, административным росчерком, как будто вычеркнули строчку в отчёте. Он остался без родины, без паспорта, но, что характерно, не без сарказма: позже он скажет, что человек без гражданства — это чистый лист, а чистый лист для писателя не худшее, что может случиться.

А в 1984-м вышла книга, которая сделает его по-настоящему мировой звездой — «Невыносимая лёгкость бытия». Немецкое словечко Ницше про вечное возвращение, любовь Томаша и Терезы, собака по кличке Каренин (да, в честь того самого Каренина, только с большей теплотой в тексте, чем к людям) — всё это разошлось на миллионы экземпляров. В 1988-м Голливуд снял фильм. Кундере фильм активно не понравился. Он счёл, что кино убивает многозначность романа, сводит философию к красивым кадрам с обнажёнными телами. И с тех пор — никогда, ни разу — не разрешил экранизировать ни одну свою книгу. Ни одну. За почти сорок лет.

Вот это по-настоящему интересно. Писатель, чья книга стала мировым бестселлером во многом благодаря фильму (давайте будем честны — многие открыли роман после того, как увидели постер с Жюльетт Бинош), возненавидел саму идею визуализации своих текстов. Кундера считал: роман должен оставаться многозначным, недосказанным, ускользающим. Кино — слишком буквально. Слишком одно значение вместо десяти.

Сам он, кстати, довольно быстро устал от собственной «лёгкости бытия». Тяжело быть автором одной сверхпопулярной книги, когда на самом деле ты написал ещё девять романов, и в каждом — своя вселенная. «Книга смеха и забвения» (1979) — фрагментарная, почти музыкальная композиция про память тоталитарного государства, которое хочет заставить нас забыть. Там же — знаменитая мысль про китч: тоталитарный китч не в том, что он врёт про существование дерьма, а в том, что он делает вид, будто дерьмо не имеет отношения к красоте мира.

Резкий поворот: последние тридцать лет жизни Кундера писал по-французски. Не по-чешски. И почти не давал интервью, вычеркнул себя из публичного поля настолько плотно, что журналисты охотились за одной случайной фотографией как за трофеем. Он запретил публикацию биографии при жизни. Запретил обсуждать личную жизнь. В 2008-м всплыла резонансная история — якобы в 1950-м студент Кундера сдал властям пилота, бежавшего на Запад, и того посадили на 14 лет. Кундера всё отрицал. Документы спорные до сих пор. Сам он эту тему комментировать отказался — и это молчание, пожалуй, было самым громким его высказыванием за десятилетие.

Что мы получаем в итоге, три года спустя? Писателя, который никогда не получил Нобелевку — хотя его называли главным кандидатом лет двадцать подряд. Писателя, чьё имя стало прилагательным («кундеровский» — про иронично-философскую прозу с эротикой и политикой пополам). И писателя, чьи книги сегодня читают не потому, что там про коммунизм (кому он вообще интересен, коммунизм, в 2026-м), а потому, что там про нас. Про то, как легко предать себя ради лёгкой жизни. Про то, что каждое решение необратимо, потому что живём мы только раз — einmal ist keinmal, один раз — не в счёт, как говорил старик Ницше, а Кундера превратил эту фразу в диагноз целому виду.

Три года без него. Тишина, которую он сам себе выбрал ещё при жизни — просто теперь она окончательная.

Портленд, архив Урсулы К. Ле Гуин. Сотни тетрадей. На каждой — дата и короткая запись. "Снилось, что я летела над городом, который был сделан из музыки". "Видела океан, который тек вверх". "Встречалась с существом, которое было одновременно деревом и животным".

Ле Гуин вела дневник сновидений с 1960-х годов до конца своей жизни в 2018. Пятьдесят восемь лет. Каждый день она записывала то, что снилось ей ночью. Не анализировала, не интерпретировала. Просто: что я видела.

И вот что обнаружили исследователи: ее вымышленные миры — это ее сновидения. Не буквально. Но суть та же.

"Левая рука тьмы" построена на мире, который Ле Гуин видела во сне: планета, где день и ночь длятся годами, где люди могут менять пол, где логика времени совершенно иная. В дневнике находится запись за 1968 год: "Снилось, что я живу на планете, где ночь длится три года. Как это изменило бы нашу психологию?".

Роман "The Dispossessed" (1974) построен на противопоставлении двух миров, двух философий. И в дневнике Ле Гуин находится запись за 1971: "Видела два города, которые враждуют. Один — капиталистический, полный вещей. Другой — коммунистический, пустой. Оба несчастны. Почему?".

Это не совпадение. Ле Гуин буквально превращала свои сновидения в романы.

Интересно то, как она это делала. Она не просто переписывала сон в роман. Она брала образ из сна — летящий город, странное существо, измененную логику времени — и развивала его логически. Спрашивала себя: если так возможно в сне, что это означает для общества, для морали, для философии?

Вот запись из дневника 1982 года, когда Ле Гуин работала над романом "Always Coming Home": "Видела древний город, который люди периодически заселяют и оставляют. Архитектура странная, органическая. Язык, на котором говорят люди, я не понимаю, но он звучит музыкально. Может быть, это история общества, которое движется циклично, а не линейно?".

Далее — сам роман, который построен на этой идее.

Критики часто говорили, что Ле Гуин создавала вымышленные миры из философских принципов. Отчасти это правда. Но они не знали, что за философскими принципами стояли сновидения. Ле Гуин снила свои миры в первую очередь, а потом размышляла над ними философски.

Ее интервью часто звучали рационально. Она говорила о философии, об антропологии, о логике вымышленных обществ. Но если прочитать ее дневник, понимаешь: все началось с мечты. С образа. С невозможности, которая пришла ей во сне и заставила ее спросить: а что если это возможно?

Исследователи предполагают, что Ле Гуин сама понимала важность своих сновидений. Почему она вела дневник пятьдесят восемь лет? Потому что знала: ее сны — это материал для ее творчества. Ее подсознание работало над произведениями ночью, а днем она просто их писала.

Работаю электриком в дачном поселке под Екатеринбургом уже двенадцать лет. Не по трудовой, если что — неофициально, все меня знают, зовут просто дядя Витя.

В июне пошли жалобы. Регулярно, каждую ночь, ровно в полночь — свет мигает, у кого-то холодильник отключается, у Прокопьевны вообще телевизор сгорел. Председатель садоводства звонит через день: разберись, Витя, люди панику разводят, кто про барабашку говорит, кто про происки соседнего кооператива.

Приезжаю в полночь. Специально дождался.

Сижу в машине, темно, комары звенят, скука смертная. И тут — р-раз! — напряжение в сети падает, стрелка в приборе так и прыгает. Иду на звук, а звук, между прочим, есть: откуда-то доносится соловьиная трель. Громкая. Прямо-таки концертная.

Участок Геннадия Ивановича, пенсионера, бывшего инженера завода. У него в саду — динамик, замаскированный под скворечник, и усилитель, спаянный собственноручно. Из старого лампового приемника, между прочим, еще советского — раритет.

— Геннадий Иваныч, вы чего творите?

— Соловьев приманиваю, — говорит спокойно, будто это самое обычное дело на свете. — Жена моя, Тамара, всю жизнь мечтала соловья вживую послушать. А их тут лет пять как повырубили вместе с лесополосой.

Записал он соловьиную трель из интернета, усилил в двадцать раз через самодельную схему — и врубал каждую ночь, чтобы настоящие соловьи, услышав чужую песню на своей территории, прилетели разбираться. Инстинкт, говорит, у птиц такой, я читал.

Только схема была кривая, самопальная, и жрала столько энергии, что весь поселок мигал в темноте, пока Геннадий Иваныч серенады крутил.

Самое смешное — не сработало. Ни одного соловья не приманил.

Тамара призналась мне потом по секрету: соловьи, может, и прилетали пару раз, послушали фонограмму издалека — да и убрались восвояси. Фальшивку, говорит, даже птица на слух отличит; ноты не те, слишком ровные, без души.

Усилитель я заставил его снять от греха подальше. Открытый чемодан с проводами, лампами и обрывками схем так и остался стоять посреди сарая — разбирать было лень. А Геннадию Ивановичу пообещал в следующий приезд привезти нормальные колонки, потише, чтобы и Тамара довольна была, и поселок с электричеством остался.

Соловьев настоящих так и не дождались. Зато весь поселок знает: если ночью мигает свет — значит, у Геннадия Иваныча опять концерт.