Голос над водой: что услышал капитан, когда исчезли огни Гель-Гью

Она ушла по волнам, как уходят от нас все, кого мы любим слишком поздно, — не оглянувшись, легкая, светящаяся, растворяясь в лунной дорожке, пока не сделалась неотличимой от блеска самой воды. «Бегущая по волнам», — прошептал я, хотя губы уже не слушались. И море ответило мне тем шепотом, каким оно отвечает всем, кто спрашивает всерьез.

Прошли годы. Я состарился так, как стареют моряки: снаружи — дубленая кожа да седина, а внутри все тот же мальчишка, что однажды услышал голос, зовущий из темноты между двумя валами.

Я не рассказывал этой истории никому. Кому расскажешь? Тот, кто верит, — поверит и без рассказа; тот, кто нет, — усмехнется и подвинет тебе стул поближе к печке: сиди, старик, грейся, бредь себе тихонько. А я не бредил. Фрези Грант была так же реальна, как реален штурвал под ладонью, как соль на губах, как та боль в левом плече перед штормом, что вернее всякого барометра.

Вот что случилось в ту последнюю ночь.

Мы шли из Гель-Гью на юг, груженные бог знает чем — кажется, кофе и кожами, — и груз этот не имел никакого значения, потому что настоящим грузом моей жизни было ожидание. Я все ждал. Двадцать лет, тридцать — ждал, что она вернется. Что снова мелькнет в лунной пене белое платье и голос — тот самый, ни с чем не сравнимый, — скажет: «Не бойтесь».

Море в ту ночь лежало тихое. Гладкое, тяжелое, как разлитое олово, и звезды тонули в нем, не долетая до дна. Вахтенный дремал. Я стоял у борта — старый дурак в ночном колпаке — и смотрел на воду просто так, без надежды. Надежда, знаете, тоже устает. Она не умирает, нет; она садится в уголке души и дремлет, как тот вахтенный.

И вот.

Сначала — свет. Не отблеск луны, нет; луны в ту ночь и не было. Свет шел снизу, из-под воды, зеленоватый и живой, будто там, в глубине, зажгли фонарь и понесли его к поверхности. Я перегнулся через планшир. Сердце — старое, изношенное, столько раз обманутое сердце — вдруг заколотилось так, что я испугался: не выдержит, разорвется раньше времени, у самой цели.

Свет приблизился. И на воде — на самой воде, поверх нее, не проваливаясь, — стояла она.

Та же. Ни на день не старше. В белом платье, босая, с распущенными волосами, и лицо — молодое, спокойное, чуть насмешливое лицо девушки, которая давным-давно перестала бояться моря, потому что стала его частью.

— Здравствуйте, — сказала Фрези Грант. — Долго же вы меня ждали.

Я не мог ответить. В горле стояло что-то — не ком, не слезы, а сама прожитая жизнь встала поперек, вся целиком, и не давала выговорить ни слова.

— Вы состарились, — сказала она без жалости, но и без насмешки. — А я нет. Знаете почему? Тот, кто идет по волнам, не стареет. Он идет. В этом все.

— Возьмите меня, — сказал я наконец. Хрипло. Чужим голосом. — Возьмите с собой. Я устал ждать на палубе. Я хочу — туда, к вам, на воду.

Она покачала головой. Медленно. И столько в этом было доброты — настоящей, не той приторной, что раздают на берегу, — что мне сделалось и горько, и легко разом.

— Нельзя, — сказала она. — По волнам идет тот, кто позвал сам себя, а не тот, кого позвали. Вы свое уже прошли, капитан. Вы всю жизнь шли ко мне — только по палубе, а не по воде. Разница невелика. Меньше, чем вам кажется.

Волна качнула ее — тихо, как качают колыбель. Свет под водой начал меркнуть.

— Постойте! — крикнул я. — Хоть скажите — куда вы идете? Что там, за краем? Куда все вы уходите?

Она улыбнулась. И вот эту улыбку я заберу с собой в могилу, и она одна оправдает все — все мое дурацкое, ждущее, несбывшееся существование.

— Туда, где сбывается, — сказала Фрези Грант. — Идите спать, капитан. Утром будет свежий ветер с зюйд-веста. Хороший ветер. Вы его любите.

И пошла.

Пошла прочь по черной глади — светлая, легкая, оставляя за собой не пену, а тонкую дорожку света, что таяла позади нее, шаг за шагом, будто море зашивало за нею разрез. Я смотрел, пока хватало глаз. Потом свет сделался звездой. Потом звезда — искрой. Потом не стало и искры.

К утру поднялся ветер. С зюйд-веста, как она и сказала. Свежий, упругий, наполнивший паруса до звона.

Я стоял у штурвала — и, знаете, впервые за тридцать лет мне не было ни тоскливо, ни одиноко. Она была права, эта девочка, ходящая по воде. Разница невелика. Всякий, кто всю жизнь шел к чему-то, — уже, считай, ходил по волнам. Просто под ногами у него была палуба. А это, если разобраться, почти одно и то же.

Вот и вся история. Верьте или нет — море все равно ответит вам само, если спросите всерьез.