Лента контента

Разношу почту и пенсии в селе Тележиха, это Алтайский край, глубинка — от райцентра сорок километров, дорога такая, что весной без трактора не проехать. Восемнадцать лет уже так хожу, с сумкой через плечо, с планшетом для росписей — хотя в наших краях половина стариков расписывается крестиком, а половина и вовсе просит подождать, пока очки найдут.

Дед Финоген — отдельная история. Живет один, хозяйство небольшое, две козы да куры. Каждый месяц одна и та же картина: приношу пенсию, он выходит на крыльцо, руку к уху приставляет.

— Чего говоришь, милая? Не слышу ничего, контуженный на охоте был, годов уж сорок как оглох.

Кричу ему цифры, кричу, где расписаться. Он мотает головой, разводит руками — мол, все без толку, глухой я, глухой.

Так по кругу каждый месяц. Соседи давно смеются: дед Финоген слышит трактор за три километра, а меня в упор не слышит с полутора метров.

В марте пришло письмо заказное, важное — уведомление из нотариальной конторы, требуется личная подпись, без подписи не отдам, инструкция строгая.

Прихожу. Дед на крыльце, руку к уху, все как обычно.

Кричу: письмо, мол, важное, подпись нужна, из нотариуса.

Молчит, разводит руками, глухота, извини, милая.

Полчаса кричала. Уже голос сорвала, соседка вышла посмотреть, что за шум. И тут я, отчаявшись, брякнула просто так, вполголоса, скорее себе под нос:

— Может, там про наследство что-нибудь, дом городской какой достался.

Дед Финоген мгновенно перестал разводить руками.

— Наследство? — говорит совершенно нормальным голосом, без всякого крика с моей стороны. — А ну дай сюда, распишусь.

Расписался четко, красивым почерком, без единой запинки.

Оказалось — правда, дальний родственник из Барнаула оставил ему полдома. Слух у деда Финогена, как выяснилось, отменный. Просто избирательный: платежи да штрафы он не слышит принципиально, а вот наследство слышит с полукилометра.

С тех пор, если нужно что-то важное передать, кричу сразу про деньги. Работает безотказно.