Сказки на ночь

Волшебные истории, чтобы сладко уснуть

Волшебные истории, после которых легко уснуть: говорящие звери, добрые чудеса и уютные миры. Каждый вечер здесь появляется новая короткая сказка — читайте бесплатно, без регистрации, вслух детям или про себя.

Статья 03 апр. 11:15

Инсайд рынка: какой жанр реально зарабатывает в 2025 году

Инсайд рынка: какой жанр реально зарабатывает в 2025 году

Вопрос, который писатели задают шёпотом — как будто стыдно думать о деньгах. Но давайте честно: если вы пишете книги и хотите, чтобы это было не просто хобби, то рыночный анализ — не предательство искусства. Это здравый смысл. Понимать, где деньги, — не значит писать ради денег. Это значит принимать осознанные решения о своём времени и своей работе.

2025 год принёс несколько сдвигов, которые мало кто предсказывал. Рынок электронных книг продолжает расти; аудиокниги едят долю у бумаги быстрее, чем ожидали издатели; подписные модели переформатировали всё, что мы знали о монетизации текста. На этом фоне одни жанры тихо озолотились. Другие — сдулись, не оставив ничего, кроме хорошей репутации авторов и нулей на счёте.

Романтика. Без обиняков: это денежная машина. По данным Amazon KDP и крупнейших российских платформ, романтический жанр стабильно держит 30–40% от всех продаж художественной литературы. Каждый год. Независимо от кризисов, пандемий и прочих катаклизмов, которые якобы «меняют всё». Не меняют. Люди хотят любви — конца с поцелуем, хеппи-энда; пусть даже немного предсказуемого. И за это платят охотно.

Но тут есть нюанс, который многие упускают.

Романтика неоднородна. Внутри жанра — свои горячие точки, и в 2025-м особенно выстрелил romantasy — смесь фэнтези и любовного романа. Это не новинка, но именно сейчас рынок перегрет этим форматом в хорошем смысле: читатели активно ищут новые серии, платформы продвигают таких авторов, алгоритмы благосклонны. Сара Дж. Маас открыла шлюзы — и они до сих пор не закрыты; за последний год на русскоязычном рынке появилось несколько местных авторов, работающих именно в этой нише, и они делают это весьма прибыльно.

Следом — триллер и психологический детектив. Не потому что модно, а потому что работает на подписных платформах почти идеально. Человек начал читать — и не может остановиться. Именно это нужно Литресу, Bookmate, Storytel: удержание. Цифры retention у триллеров выше, чем у большинства жанров; авторы, которые пишут серии с повторяющимся героем — не отдельные книги, а серии со сквозным напряжением — зарабатывают на роялти значительно больше, чем авторы разовых романов, даже если каждый роман сам по себе хорош.

Стоп.

А что с литературной прозой? С «серьёзной» литературой, за которую дают премии и о которой пишут в толстых журналах? Честно — там сложнее. Тиражи меньше, цикл продаж длиннее, путь до читателя — через критику и рекомендации, которых у большинства авторов нет. Нон-фикшн — история другая: деловая литература, книги по психологии, саморазвитию, здоровью — этот сегмент в 2025 году вырос ощутимо. Аудитория там платит охотно и рекомендует коллегам. Но нон-фикшн требует экспертизы. Или хотя бы убедительной экспертизы — что не одно и то же, но тоже работает.

Теперь про цифры — и это неловкий разговор. Средний независимый автор зарабатывает мало. Медианный доход на Amazon KDP — в районе пары тысяч долларов в год; это статистика, а не страшилка. Но верхний квартиль — совсем другая история. Авторы, которые пишут в горячих жанрах, выдают регулярные релизы и понимают, как работает алгоритм платформы, зарабатывают десятки тысяч в год. Некоторые — сотни тысяч. Разница между ними и остальными — не только талант. Скорость. Объём. Системность.

Именно здесь в игру входят инструменты. Современные AI-ассистенты — вроде тех, что предлагает платформа яписатель — позволяют авторам работать значительно быстрее: генерировать структуру, прорабатывать сцены, держать в голове целую серию из восьми книг без потери консистентности. Это не замена голосу и стилю. Это замена рутине — той части, которая съедает время, но не создаёт ценности для читателя.

Итак, что делать с этим знанием? Несколько наблюдений, которые стоят дороже большинства советов в интернете. Пишите серии, а не отдельные книги — подписчики платформ возвращаются за продолжением, и алгоритм это поощряет. Входите в горячий поджанр: не «романтика» вообще, а romantasy с конкретной аудиторией; не «детектив» вообще, а психологический триллер с неожиданным финалом — разница в продажах может быть в разы. Делайте аудиоверсию: в 2025 году это уже не опция, это базовая гигиена. И — не гонитесь за текущим пиком; рынок жанров волнообразный, и что горячо сегодня, через два года остынет. Выбирайте жанр, в котором сможете писать долго и много.

Рынок — это не приговор и не лотерея. Это система с паттернами, которые можно изучить. Авторы, понимающие эти паттерны и умеющие рассказывать истории, оказываются там, где искусство и коммерция не противоречат друг другу, а усиливают друг друга. Это возможно. Это делают люди прямо сейчас.

Если вы только начинаете выстраивать своё писательство системно, начните со структуры — это первый и самый важный шаг. Инструменты вроде яписатель помогают выстроить книгу от первой идеи до финального черновика, не теряя темп и не застревая на вопросе «а что дальше». Деньги в писательстве есть. Просто они не там, где принято искать.

Статья 03 апр. 11:15

Горький без прикрас: бродяга, которого сам Ленин боялся обидеть

Горький без прикрас: бродяга, которого сам Ленин боялся обидеть

Представьте: вам девятнадцать лет. Вы бездомны — не в романтическом смысле, а в самом буквальном. За плечами — работа посудомойщика, грузчика, пекаря, ночного сторожа в рыбных лавках и бог знает где ещё. Вы исходили пешком полстраны. Перед вами — осенний Саратов и полное отсутствие перспектив.

Что вы делаете?

Алёша Пешков взял пистолет и выстрелил себе в грудь. Пуля прошла навылет, задев лёгкое. Выжил — и, судя по всему, это его порядком разозлило. Потому что именно после этого он решил: раз уж остался жить, надо жить так, чтобы об этом не забыли. Взял псевдоним Горький — горький по-русски, ничего двусмысленного — и сел писать. Это был 1887 год. Через двенадцать лет весь образованный мир знал это имя.

Сегодня — 158 лет со дня рождения человека, которого звали Алексей Пешков. Горьким его звала вся остальная планета.

Нижний Новгород, 1868 год. Рождается мальчик, и уже с первых лет жизни всё складывается так, будто автор его биографии работал по принципу «сделать хуже». Отец умер от холеры, когда Алёше было три года. Мать отдала его на воспитание деду — мелкому красильщику Каширину, человеку крутого нрава и специфических педагогических взглядов, главным из которых было рукоприкладство. В «Детстве» — той самой автобиографической книге, которую задавали в восьмом классе — Горький описывает деда так, что становится не по себе. Не страшно. Узнаваемо. Это хуже.

В одиннадцать лет — на заработки. Чистил сапоги, мыл посуду на пароходах, торговал, воровал, снова мыл посуду. Горький сменил, по разным подсчётам, не меньше десяти профессий до тридцати лет. Умудриться при этом стать классиком мировой литературы — это, согласитесь, кое-что.

Первый рассказ — «Макар Чудра» — вышел в 1892 году, когда Горькому было двадцать четыре. Редактор тифлисской газеты «Кавказ» напечатал его почти случайно. Рассказ был о цыганах, о воле, о смерти — и написан таким языком, что читаешь и не сразу понимаешь: это народный сказ, балладный речитатив или что-то совсем другое? Горький нашёл собственную интонацию; что-то среднее между сказкой и уличным репортажем. Работало.

«На дне» — 1902 год. Пожалуй, самый жёсткий текст русской литературы о социальном дне. Ночлежка. Люди без прошлого и без будущего. Философские разговоры о правде между теми, кому нечего терять. Лука — странник, который утешает всех подряд красивыми словами. Горький делает его антагонистом пьесы: ложь во спасение — всё равно ложь. Московский художественный театр поставил спектакль с нуля за три недели до премьеры — и Станиславский потом говорил, что боялся этой постановки, не понимал, как она работает. Зал понимал.

Роман «Мать» — 1906 год. Принято считать первым образцом социалистического реализма. Мать рабочего-революционера проходит путь от забитой деревенской бабы к сознательному борцу. Честно: сегодня читается тяжеловато. Схематичность персонажей, пафос на каждой странице. Но в своё время книга расходилась в подпольных списках по всей Европе — и была запрещена в России. Что само по себе неплохая реклама.

Отношения Горького с властью — отдельная история, заслуживающая отдельной книги. Если коротко: дружил с Лениным, поддерживал революцию — и при этом публично скандалил с советской властью всю жизнь. «Несвоевременные мысли» — статьи 1917-1918 годов, где Горький прямым текстом писал: большевики губят культуру, уничтожают интеллигенцию, превращают революцию в резню. Ленин отправил его «на лечение» за границу — в Сорренто. Мягкая форма высылки. Впрочем, итальянская ривьера как место ссылки — это почти обидно для обеих сторон.

В Сорренто Горький прожил семь лет. Писал, переписывался с молодыми советскими авторами, пил кофе с видом на Везувий. В 1928 году вернулся. Встречали с оркестром. Сталин пожимал руку. Город Нижний Новгород переименовали в Горький — что само по себе невероятно; подумайте: живой человек, и в честь него называют миллионный город. После его смерти переименовали обратно — но это уже другая история.

Умер в 1936 году. Официально — от воспаления лёгких. Неофициально — вопросов больше, чем ответов. Двумя годами ранее при похожих обстоятельствах ушёл его сын Максим. Следствие обвинило врачей. Врачей расстреляли. Правда это или нет — кто разберёт теперь. Та эпоха умела прятать концы в воду.

Что остаётся?

«На дне» живее многих современных пьес. «Детство» бьёт наотмашь — потому что это было по-настоящему, без художественной условности. «Мать» честнее читать как исторический документ. И вся эта биография — бродяга, самоучка, человек без университетов и без почвы под ногами, ставший символом целого столетия.

Горький не был удобным человеком. Не был последовательным. Поддерживал власть, которая разрушала то, что он любил — и при этом писал о людях с такой точностью, что читаешь и думаешь: вот этот — понимал. Понимал, что на самом дне — не только грязь. Что там что-то ещё есть; что-то, о чём трудно говорить без пафоса. Горький говорил. Иногда с пафосом. Чаще — нет.

158 лет. Псевдоним переиграл настоящее имя. Город назвали в честь псевдонима — потом переименовали обратно. А книги остались.

Статья 03 апр. 11:15

Экспертиза писательского арсенала: что реально работает от первой идеи до готовой книги

Экспертиза писательского арсенала: что реально работает от первой идеи до готовой книги

Рукопись в столе. Именно там заканчивают большинство книг — в ящике, под слоем пыли и разочарования. Не потому что автор бездарен. Просто инструменты оказались не теми — или их вообще не было.

Писательство принято романтизировать: одинокий творец, вдохновение, которое нисходит в три часа ночи. Но если смотреть на реальный процесс создания книги — от той самой первой мысли до момента, когда кто-то держит её в руках — окажется, что это не столько искусство, сколько ремесло. Со своими инструментами, приёмами и технологиями. Которые, кстати, за последние пять лет изменились радикально; и автор, который игнорирует эти изменения, работает с одной рукой за спиной.

Начнём с самого неудобного вопроса: почему большинство авторов застревают именно в начале? Не на полпути, не перед финалом — а прямо у старта. Идея есть. Желание есть. Садишься — и ничего. Психологи называют это «параличом чистого листа», но это слишком красиво звучит для явления, которое на практике ощущается как тупое зависание компьютера в самый неподходящий момент. Один из работающих способов разблокироваться — ментальное картирование идеи, причём не в голове, а на бумаге или в специальной программе. XMind, MindMeister, даже простой Miro — инструменты, которые позволяют выгрузить хаос из черепной коробки в визуальную схему. Персонажи, их связи, сюжетные ветки, возможные концовки. Когда это нарисовано перед тобой, видно, где дыры, а где — неожиданно богатый материал, который ты сам не замечал.

Следующий камень преткновения — структура. Многие пишут «по наитию», и некоторым это даже удаётся. Но большинству нужна хоть какая-то опора. Scrivener здесь — старый, проверенный инструмент: позволяет разбивать рукопись на карточки, двигать главы как угодно, держать заметки и референсы рядом с текстом. Немного тяжеловесный, честно говоря. Нужно потратить час-другой, чтобы разобраться. Но потом — понимаешь, зачем он придуман.

Для тех, кому Scrivener кажется избыточным, есть Notion или Obsidian. Первый — понятнее и ближе к обычным пользователям; второй — для тех, кто любит связывать идеи в паутину ссылок и получать от этого почти физическое удовольствие. Оба бесплатны в базовой версии. Оба не заставят учиться три дня перед тем, как написать первое предложение.

Самое интересное — то, что произошло с писательскими инструментами за последние два года. AI-помощники перестали быть экзотикой и стали рабочим инструментом. Причём речь не о том, чтобы «сгенерировать книгу нажатием кнопки» — этот миф уже достаточно развенчан, и слава богу. Речь о том, что искусственный интеллект умеет делать кое-что конкретно полезное: предлагать варианты, когда автор упёрся в стену; проверять логику сюжета; помогать с именами персонажей (которые всегда придумываются в самый последний момент); анализировать ритм текста — нет ли где монотонных абзацев, которые читатель начнёт пролистывать.

Платформы вроде яписатель — из этой же категории. Они не заменяют автора, они убирают часть рутины: помогают сформировать структуру будущей книги, набросать черновые варианты сцен, пройти через первичное редактирование. Это что-то вроде умного ассистента, который никогда не устаёт и не требует перерывов. Главное — понимать, что инструмент делает набросок, а не финальный текст.

Редактура. Больная тема. Большинство авторов плохо редактируют себя — это не недостаток, это физиология мозга: мы видим то, что хотим увидеть, а не то, что написано. Поэтому инструменты вроде Главреда (российский сервис по мотивам «Пиши, сокращай») или LanguageTool становятся не роскошью, а необходимостью. Первый помогает убрать канцелярит и водянистые обороты; второй — поймать грамматические ошибки, которые не замечает Word. Оба работают прямо в браузере, без регистрации и лишних действий.

Профессиональные авторы, кстати, редко редактируют сразу после написания. Дают тексту «остыть» — минимум сутки, а лучше неделю. Потом читают вслух. Это звучит дико, но работает: ухо слышит то, что глаз пропускает. Спотыкаешься на фразе — значит, там что-то не так. Чаще всего — лишнее слово или сломанный ритм.

Публикация — отдельный мир, про который почему-то пишут меньше всего. Самиздат сегодня — не синоним «напечатал в гараже». Литрес, Ridero, Amazon KDP — платформы, где автор может выпустить книгу самостоятельно, с нормальным дизайном обложки и нормальными роялти. Ridero предлагает полный цикл: от вёрстки до размещения на крупных площадках. Не бесплатно, но и не запредельно. Обложка — это отдельный разговор. Canva закрывает большинство задач для тех, кто не дружит с Photoshop: шаблоны, которые выглядят профессионально при минимуме усилий. Хотя если хочется что-то действительно уникальное — лучше нанять иллюстратора. На этом экономить не стоит: обложка — первое, что видит читатель, и иногда единственное, что он запоминает.

Итого: инструменты есть. Их много. Часть платная, часть — нет. Главная ошибка — пытаться найти идеальный инструмент вместо того, чтобы просто начать писать. Инструмент не сделает текст за вас. Но он может убрать часть трения — то самое сопротивление между мыслью и словом, которое и убивает большинство книг раньше, чем они успевают родиться.

Если у вас есть история, которую хочется рассказать — попробуйте начать. Не завтра. Прямо сейчас. Открытая вкладка, чистый документ в Notion, схема в XMind — неважно что. Важно другое: первый черновик будет ужасным, и это совершенно нормально. Все первые черновики ужасны. Хемингуэй так и говорил, только грубее. А если процесс кажется слишком громоздким — попробуйте AI-платформы, которые снимают часть организационной нагрузки и дают возможность сосредоточиться на главном: на самой истории.

Чичиков в WhatsApp: «Продайте мёртвых. Нет, не цветы. Души»

Чичиков в WhatsApp: «Продайте мёртвых. Нет, не цветы. Души»

Классика в нашем времени

Современная интерпретация произведения «Мёртвые души» автора Николай Васильевич Гоголь

**Чичиков П.И.** создал группу «Деловое предложение — губерния N»

**Чичиков П.И.** добавил: Манилов, Коробочка Н.П., Ноздрёв, Собакевич М.С., Плюшкин С.

---

**Чичиков П.И.** [09:12]
Доброе утро, уважаемые! Позвольте представиться — Чичиков Павел Иванович, коллежский советник, проездом в вашей губернии по делам казённым и частным. Имею к каждому из вас деловое предложение, выгодное обеим сторонам.

**Манилов** [09:13]
Павел Иванович!!! Какая радость!!! Мы с женой до сих пор вспоминаем ваш визит! Алкид и Фемистоклюс тоже передают привет 🥰🥰🥰

**Манилов** [09:13]
Вы знаете, после вашего отъезда я целых два дня сидел на веранде и думал о том, как было бы прекрасно, если бы между нашими имениями проложили подземный ход

**Манилов** [09:14]
Или мост. Мост тоже хорошо

**Манилов** [09:14]
А на мосту — лавки. С товарами. И крестьяне бы торговали

**Ноздрёв** [09:15]
Манилов ты опять со своим мостом 😂😂😂 брат я тебя прошу

**Чичиков П.И.** [09:17]
Друзья, к делу. У каждого из вас по последней ревизии числятся крестьяне, которые, увы, уже скончались, но из списков ещё не исключены. Вы за них платите подати. Я предлагаю: продайте мне этих... скажем так... «мёртвые души». Я оформлю купчую, вы избавитесь от налогового бремени. Все довольны.

**Манилов** [09:18]
Простите

**Манилов** [09:18]
Я правильно понимаю

**Манилов** [09:18]
Вы хотите купить

**Манилов** [09:19]
умерших?

**Чичиков П.И.** [09:19]
Не самих умерших, что вы! Только их юридический статус по ревизской сказке. Бумагу, если угодно. Они числятся живыми — я покупаю эту «живость».

**Манилов** [09:21]
Знаете, Павел Иванович... Я даже не знаю, как это назвать. Это настолько необычно. Это... это не противоречит ли гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?

**Чичиков П.И.** [09:22]
Нисколько! Казна даже выигрывает — получает пошлину за сделку.

**Манилов** [09:23]
Ну, если казна выигрывает... Тогда конечно! Берите! Бесплатно! Я не могу брать деньги с такого приятного человека за такой пустяк! Берите всех моих мёртвых крестьян, Павел Иванович, это мой подарок вам от чистого сердца!! 🎁❤️

**Чичиков П.И.** [09:24]
Вы необыкновенно щедры. Благодарю.

**Манилов** [09:24]
Это ВЫ необыкновенны!

**Манилов** [09:24]
Нет ВЫ

**Манилов** [09:25]
Нет ВЫ!!

**Чичиков П.И.** [09:25]
🙏

---

**Коробочка Н.П.** [10:44]
А это кто писал? Какие души? Мёртвые? Это как?

**Коробочка Н.П.** [10:45]
Я не поняла

**Коробочка Н.П.** [10:45]
Это мошенничество какое-то?

**Чичиков П.И.** [10:47]
Настасья Петровна, добрый день. Никакого мошенничества. Объясняю ещё раз: у вас умерли крестьяне, но по бумагам они живые. Вы за них платите налог. Я покупаю — вы не платите. Всё просто.

**Коробочка Н.П.** [10:49]
Так они ж мёртвые. Зачем они вам? Может вы их выкопать хотите? Я слышала, в Бобруйске немец откапывал, так его потом в острог

**Чичиков П.И.** [10:50]
Никого выкапывать не нужно. Это БУМАЖНАЯ сделка.

**Коробочка Н.П.** [10:52]
Аа

**Коробочка Н.П.** [10:52]
Ну ладно

**Коробочка Н.П.** [10:53]
А почём?

**Чичиков П.И.** [10:53]
15 рублей за душу.

**Коробочка Н.П.** [10:54]
Мало!

**Чичиков П.И.** [10:54]
Настасья Петровна. Они. Мёртвые.

**Коробочка Н.П.** [10:55]
Ну и что что мёртвые. А вдруг они в хозяйстве пригодятся? Я вот муку продаю, мёд продаю, а тут — души. Может, они сейчас подорожают? Может, подождать?

**Чичиков П.И.** [10:56]
Мёртвые души. Не подорожают. Физически. Не могут.

**Коробочка Н.П.** [10:58]
Вот вы говорите, а я потом продешевлю. Знаете что, я лучше подожду. Может, заедет купец какой, я и сравню цены

**Коробочка Н.П.** [10:58]
А пеньку не купите? Пеньку у меня хорошая

**Чичиков П.И.** [10:59]
Не нужна мне пенька.

**Коробочка Н.П.** [11:00]
А мёд? Сало? Птичьи перья?

**Чичиков П.И.** [11:01]
Настасья Петровна, я вас умоляю. Пожалуйста. Души.

**Коробочка Н.П.** [11:03]
Ну хорошо. 15 так 15. Хотя маловато. А может 20?

**Коробочка Н.П.** [11:03]
А вы мёд точно не возьмёте?

**Чичиков П.И.** [11:04]
Точно.

---

**Ноздрёв** [11:30]
БРАТ

**Ноздрёв** [11:30]
ЧИЧИКОВ

**Ноздрёв** [11:30]
ТЫ ГЕНИЙ

**Ноздрёв** [11:31]
Мёртвые души покупаешь?? Это же АФЕРИЩА!! Я уважаю! 🔥🔥

**Чичиков П.И.** [11:32]
Ноздрёв, это законная сделка, не афера. Продашь?

**Ноздрёв** [11:32]
Продам! Нет, стой. Не продам. Давай МЕНЯТЬСЯ

**Ноздрёв** [11:33]
У меня есть кобыла — каурая, зверь просто. Или вот: шарманка! Итальянская!! Играет сама, брат. Две мелодии. Ну, одна немного хрипит, но это ерунда

**Чичиков П.И.** [11:34]
Мне не нужна шарманка. Мне нужны мёртвые души. За деньги.

**Ноздрёв** [11:34]
Ладно. Тогда давай в карты! Если выиграешь — забирай все души. Если проиграешь — отдашь мне свою бричку и Селифана

**Чичиков П.И.** [11:35]
Нет.

**Ноздрёв** [11:35]
Ну давай в шашки тогда!!

**Чичиков П.И.** [11:35]
Нет.

**Ноздрёв** [11:36]
А слабо в шашки?

**Ноздрёв** [11:36]
Чё ты трусишь?? Шашки это честная игра!! Я даже жульничать не буду. Ну может чуть-чуть, но это не считается

**Чичиков П.И.** [11:37]
Ноздрёв, прощай.

**Ноздрёв** [11:37]
А ЩЕНКА?? Борзого щенка возьмёшь?? Уши — бархат, нос — холодный, хвост — трубой!! Красавец!! За две мёртвые души отдам!!

**Ноздрёв** [11:38]
[фото: размытое фото собаки, снятое на бегу, видна половина морды и чей-то палец на объективе]

**Ноздрёв** [11:38]
ВОТ СМОТРИ

**Чичиков П.И.** [11:39]
Это палец.

**Ноздрёв** [11:39]
Да нет за пальцем собака!!! Ладно я пришлю другое фото

**Ноздрёв** [11:40]
[фото: та же собака, ещё более размыто]

*Чичиков П.И. вышел из чата*

*Ноздрёв добавил Чичикова П.И.*

**Ноздрёв** [11:41]
БРАТ НЕ УХОДИ

**Ноздрёв** [11:41]
ладно 3 души за щенка ПОСЛЕДНЯЯ ЦЕНА

---

**Собакевич М.С.** [14:02]
Чичиков. Прочитал ваше предложение. По делу говорите, без этих маниловских соплей. Уважаю. Но 15 рублей — это несерьёзно.

**Чичиков П.И.** [14:04]
Михаил Семёнович, рад вашему отклику. Какова ваша цена?

**Собакевич М.С.** [14:05]
Сто рублей за штуку.

**Чичиков П.И.** [14:05]
СТО??

**Собакевич М.С.** [14:06]
А что вас удивляет. Вы посмотрите, какой народ. Не какая-нибудь дрянь. Вот, например, Михеев — каретник. Я вам ручаюсь: ни одна карета из его рук не выходила без рессор. И не московская работа, которая на час, а на века. И обивал, и лакировал сам.

**Чичиков П.И.** [14:07]
Так ведь Михеев умер...

**Собакевич М.С.** [14:07]
Ну умер. А мастер-то какой был! Такому мастеру цена — сто рублей. Минимум.

**Собакевич М.С.** [14:08]
Или вот — Степан Пробка. Плотник. Рост — три аршина. В гвардию бы взяли. Медведь, а не человек. Служил бы в гренадёрах.

**Чичиков П.И.** [14:09]
Он тоже мёртв, Михаил Семёнович.

**Собакевич М.С.** [14:09]
Мёртв. Но вы другого такого не найдёте. Семьдесят — и то по дружбе.

**Чичиков П.И.** [14:10]
Два с половиной рубля.

**Собакевич М.С.** [14:10]
Вы что, издеваетесь? Нога эдакого человека лучше, чем живой весь иной помещик. За два с половиной. Тьфу.

**Чичиков П.И.** [14:15]
Пять.

**Собакевич М.С.** [14:16]
Двадцать пять. Последнее слово.

**Чичиков П.И.** [14:17]
Десять.

**Собакевич М.С.** [14:18]
Идёт. Но только потому, что я человек прямой. Другой бы вас надул и подсунул живых вместо мёртвых. А я — нет.

**Собакевич М.С.** [14:19]
А, и ещё. Елизавету Воробья запишите. Я её в списке указал мужского пола, чтобы дороже. Не подумайте чего — просто деловая сметка.

**Чичиков П.И.** [14:20]
...

---

**Плюшкин С.** [18:33]
🎤 [Голосовое сообщение — 9:47]

*[Расшифровка]*

«Это что за... кто пишет... мёртвые души... покупает... а это, может, полиция? Полиция — нет? Ну ладно... значит мёртвые... у меня их... я даже не знаю сколько... двести? Или сто восемьдесят? Нет, было двести, но Прошка, может, тоже умер, я давно его не видел... он, правда, в кухне живёт, но я в кухню не хожу, потому что ступенька сломалась... в тысяча восемьсот... ладно, неважно...

А купите заодно и беглых? У меня убежало семьдесят с чем-то душ, так вы их тоже заберите, я за них тоже плачу, дармоеды, убежали, а я плачу...

А вы, между прочим, по дороге сюда не нашли ли случайно кусок верёвки? Я месяц назад потерял верёвку возле забора... хорошая верёвка была, ещё старый батюшка... ну это неважно...

А за сколько берёте-то? Пятнадцать?? Копеек?? Рублей??! Ну... это... много, конечно, я бы по восемь отдал... нет, по пять... впрочем, берите, берите за пятнадцать, только купчую — за ваш счёт, бумага нынче дорогая... и чернила... у меня чернил нет, я последние чернила израсходовал в прошлом году, когда писал жалобу на соседа за то, что его курица зашла ко мне на двор и съела... нет, нет, не помню что съела... может, ничего не съела... но зашла! Зашла же!..»

**Чичиков П.И.** [18:45]
Согласен. Пришлите список.

**Плюшкин С.** [18:47]
Список... список... а на чём писать? Бумаги нет. А, подождите, у меня есть клочок, на обороте прошения... 1814 года...

---

**Манилов** [19:00]
Павел Иванович, а вы уже уезжаете?? Может быть, заедете ещё? У нас с Лизанькой сегодня осетрина! Ну, не совсем осетрина — карась. Но приготовлен с ЛЮБОВЬЮ

**Манилов** [19:01]
А мост — помните про мост? Я нарисовал проект! Смотрите!

**Манилов** [19:01]
[фото: лист бумаги с кривым рисунком моста, подписано «МОСТЪ ДРУЖБЫ»]

**Манилов** [19:02]
Это предварительный эскиз. На мосту будут купцы. И самовар.

*Чичиков П.И. отправил 👍*

---

**Ноздрёв** [23:14]
ЧИЧИКОВ

**Ноздрёв** [23:14]
А ЩЕНКА

**Ноздрёв** [23:14]
ТЫ ТАК И НЕ ОТВЕТИЛ ПРО ЩЕНКА

**Ноздрёв** [23:15]
[голосовое — 00:12]

*[лай собаки и звук чего-то падающего]*

**Ноздрёв** [23:15]
слышишь?? слышишь какой голос?? ЭТО ЖЕ БАРХАТ

**Ноздрёв** [23:16]
ладно 5 душ за щенка. финал. всё. бро.

*Чичиков П.И. отключил уведомления от этого чата*

---

**Коробочка Н.П.** [07:30]
Павел Иваныч а я вот подумала. А мёд точно не нужен? Мёд хороший. Липовый.

**Коробочка Н.П.** [07:31]
А пеньку?

**Коробочка Н.П.** [07:35]
А сало?

**Коробочка Н.П.** [07:40]
А я вот вспомнила — у соседки тоже мёртвые крестьяне есть. Может вам и у неё купить? Я спрошу

**Коробочка Н.П.** [07:41]
А то вдруг вы мало набрали

**Коробочка Н.П.** [07:42]
А почём сейчас мёртвые души? Может, подорожали уже? Я же говорила, что надо было подождать

**Чичиков П.И.** [07:50]
Доброе утро. Нет, не подорожали. Нет, мёд не нужен. Нет, сало тоже. Настасья Петровна, пожалуйста.

**Коробочка Н.П.** [07:52]
А птичьи перья?

---

*Манилов изменил название группы на «Друзья навеки 💕 Губерния N 💕»*

*Собакевич М.С. изменил название группы на «Купля-продажа. Без болтовни.»*

*Ноздрёв изменил название группы на «ЩЕНКИ БОРЗЫЕ ДЁШЕВО 🐕🐕🐕»*

*Плюшкин С. отправил голосовое — 14:22*

*Чичиков П.И. удалил чат*

Дело №2-КР-1866: подсудимый кричит, свидетель видит черта, а секретарь все записывает

Дело №2-КР-1866: подсудимый кричит, свидетель видит черта, а секретарь все записывает

Классика в нашем времени

Современная интерпретация произведения «Братья Карамазовы» автора Федор Михайлович Достоевский

ПРОТОКОЛ
СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ № 47/2026

Дело: № 2-КР-1866/2026
Скотопригоньевский районный суд, зал № 4
26 марта 2026 г.

Председательствующий: судья Нелюбов А.С.
Государственный обвинитель: Кириллович И.П.
Защитник подсудимого: Фетюкович В.Л. (коллегия «Фетюкович и партнеры»)
Подсудимый: Карамазов Дмитрий Федорович, 12.04.1998 г.р.
Обвинение: ст. 105 ч. 2 п. «з» УК РФ (убийство, сопряженное с разбоем)
Потерпевший: Карамазов Федор Павлович, 1958–2025

Секретарь: Мышкина Т.Н.
Аудиозапись: ведется
Присяжные: коллегия в составе 12 человек (сформирована 24.03.2026)

═══════════════════════════════════

[10:02] Секретарь: Встать, суд идет!

[10:03] ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Прошу садиться. Слушается уголовное дело по обвинению Карамазова Дмитрия Федоровича в совершении преступления, предусмотренного статьей сто пятой частью второй. Подсудимый, встаньте. Вам понятна суть предъявленного обвинения?

[10:03] ПОДСУДИМЫЙ КАРАМАЗОВ Д.Ф.: (встает; стул с грохотом отъезжает назад, пристав вздрагивает) Понятна. Не виновен. Виновен в подлости — да, в мотовстве — да, в том, что орал на весь «Пластунов» — забирайте, мое. Но отца не убивал.

[10:04] ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Вопрос о виновности решит суд. Садитесь.

[10:04] ПОДСУДИМЫЙ: (не садится) Ваша честь, одно слово. Одно.

[10:04] ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Позже. Слово предоставляется государственному обвинителю.

[10:04] ПОДСУДИМЫЙ: (садится; тяжело дышит)

═══════════════════════════════════

ОБВИНИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ

[10:06] ПРОКУРОР КИРИЛЛОВИЧ: Уважаемый суд. Уважаемые присяжные заседатели.

Перед вами — дело, которое телеграм-каналы уже неделю называют «семейным». И знаете — они правы. Это семейное дело. Потому что убийство постороннего человека — чудовищно, бесспорно. Но когда сын убивает отца, мы имеем дело с чем-то иным. С чем-то, что хочется назвать библейским, хотя, может, это слишком громко для районного суда.

Факты. Коротко.

Двадцать третьего сентября две тысячи двадцать пятого года Карамазов Федор Павлович, шестидесяти семи лет, найден мертвым у себя дома. Проломлен затылок. Тупой тяжелый предмет — чугунный пест, обнаруженный на садовой тропинке. На песте — кровь потерпевшего, результат экспертизы в материалах дела.

В ту же ночь подсудимый задержан в Мокром. Кутеж. Шампанское. Цыгане — ну, кавер-группа; впрочем, не суть. При нем — крупная сумма наличных. А накануне — ноль. Полный, звонкий ноль. Долги трактирщикам, долги бывшей невесте, долги даже извозчику.

А теперь — пакет. Три тысячи рублей. Потерпевший хранил их в конверте, на котором своей рукой написал: «Грушеньке, ангелу, если захочет прийти». Пакет не найден. Деньги не найдены. Зато подсудимый в ту ночь сорил купюрами так, будто они у него в карманах размножались.

И последнее. За два дня до убийства подсудимый написал письмо: «Убью старика. Верну тебе три тысячи, даже если придется убить».

Я прошу обвинительный приговор.

═══════════════════════════════════

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ

[10:30] Свидетель КУТУЗОВ ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (слуга, 71 год)

ПРОКУРОР: Григорий Васильевич, что вы видели ночью двадцать третьего сентября?

СВИДЕТЕЛЬ ГРИГОРИЙ: Шум. Проснулся от шума. Одиннадцать было. Или двенадцать. Вышел — калитка в сад открыта. И тут — он. Дмитрий Федорович. Лезет через забор.

ПРОКУРОР: Вы уверены, что это был именно подсудимый?

СВИДЕТЕЛЬ ГРИГОРИЙ: Луна была. Яркая. А Митеньку я с четырех лет знаю. Он это. Крикнул ему: «Отцеубийца!» А он мне — по голове. Чем-то тяжелым. Упал. Очнулся — кровь.

АДВОКАТ ФЕТЮКОВИЧ: Григорий Васильевич, один вопрос. Дверь из дома в сад — та самая, которая, по вашим прежним показаниям, была заперта весь вечер — в момент вашего выхода оказалась открыта?

СВИДЕТЕЛЬ ГРИГОРИЙ: Открыта. Да.

АДВОКАТ ФЕТЮКОВИЧ: То есть ее отперли изнутри. А подсудимый убегал из сада — снаружи. Кто же отпер дверь, Григорий Васильевич?

ПРОКУРОР: Протестую. Защитник навязывает свидетелю выводы.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Принимается.

АДВОКАТ ФЕТЮКОВИЧ: Снимаю вопрос. Достаточно.

═══════════════════════════════════

[11:15] Свидетель ВЕРХОВЦЕВА КАТЕРИНА ИВАНОВНА

[Примечание секретаря: свидетель бледна, держит сумку обеими руками]

ПРОКУРОР: Катерина Ивановна, какие отношения связывали вас с подсудимым?

СВИДЕТЕЛЬ ВЕРХОВЦЕВА: Мы были помолвлены.

ПРОКУРОР: Вы передавали подсудимому три тысячи рублей для отправки вашей родственнице?

СВИДЕТЕЛЬ ВЕРХОВЦЕВА: Да. И он их не отправил.

Тишина.

СВИДЕТЕЛЬ ВЕРХОВЦЕВА: Он потратил их. На нее. (не поворачивается, но весь зал понимает — на Грушеньку)

АДВОКАТ ФЕТЮКОВИЧ: Катерина Ивановна. Вы любили подсудимого?

ПРОКУРОР: Протестую, не относится к делу.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Отклоняется. Свидетель, отвечайте.

СВИДЕТЕЛЬ ВЕРХОВЦЕВА: (очень тихо) Да. Любила.

АДВОКАТ ФЕТЮКОВИЧ: И сейчас?

СВИДЕТЕЛЬ ВЕРХОВЦЕВА: (пауза; что-то меняется в лице — как будто шторку дернули) Нет. Сейчас я пришла дать показания. (открывает сумку, достает конверт) Вот. Его письмо. Прочтите вслух.

[Секретарь принимает конверт; зал шевелится, кто-то привстает]

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Тишина. Секретарь, огласите.

СЕКРЕТАРЬ: (читает) «Катя. Я найду деньги. Верну тебе три тысячи, даже если придется убить старика. Прости за все. Митя». Дата — двадцать первое сентября.

ПОДСУДИМЫЙ: (вскакивает) Это я писал пьяным! В три часа ночи! Это фигура речи! Катя! Катя, зачем ты...

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый! Сядьте!

ПОДСУДИМЫЙ: (кричит) Зачем ты это принесла?!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Пристав!

ПОДСУДИМЫЙ: (садится сам; закрывает лицо ладонями; плечи ходят ходуном)

[Примечание секретаря: свидетель Верховцева К.И. покинула зал, не дожидаясь разрешения; председательствующий не стал удерживать]

═══════════════════════════════════

[11:48] Свидетель КАРАМАЗОВ ИВАН ФЕДОРОВИЧ (брат подсудимого)

[Примечание секретаря: свидетель нездоров; серое лицо, руки трясутся; адвокат подал ходатайство о его допросе ранее — удовлетворено]

АДВОКАТ ФЕТЮКОВИЧ: Иван Федорович, вы встречались с Павлом Федоровичем Смердяковым — слугой вашего отца — после ареста брата?

СВИДЕТЕЛЬ КАРАМАЗОВ И.Ф.: (тихо) Трижды.

АДВОКАТ ФЕТЮКОВИЧ: Что он вам сообщил при последней встрече?

СВИДЕТЕЛЬ КАРАМАЗОВ И.Ф.: Что это он. (пауза) Что он убил отца.

(Зал — как воздух из комнаты откачали; секунда тишины, потом — шум)

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Тишина! Еще раз — и зал будет очищен!

СВИДЕТЕЛЬ КАРАМАЗОВ И.Ф.: Смердяков сказал — он сделал это для меня. Что я якобы хотел. Что мой отъезд в Москву — это было... разрешение. Молчаливое. Как будто я подписал что-то, не читая.

ПРОКУРОР: Ваша честь, напоминаю: Смердяков П.Ф. покончил с собой двадцатого октября. Его показания невозможно проверить. Свидетель, имеются ли доказательства этого признания, кроме ваших слов?

СВИДЕТЕЛЬ КАРАМАЗОВ И.Ф.: (встает; руки ходят ходуном) Деньги. (бросает на стол смятую пачку) Три тысячи. Из того пакета. Он отдал их мне.

ПРОКУРОР: Происхождение этих денег...

СВИДЕТЕЛЬ КАРАМАЗОВ И.Ф.: (перебивает; голос срывается) Вы. Не. Понимаете. Никто здесь не понимает! Виноват — я! Не Митя! Я знал, что Смердяков это сделает. Знал — и уехал. Это я убийца!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Свидетель, прошу вас...

СВИДЕТЕЛЬ КАРАМАЗОВ И.Ф.: (смеется — нехорошо так, с присвистом) А его вы не видите? Вон, на скамейке, третий ряд слева. Черт. В клетчатом пиджаке. Сидит и улыбается.

(Все поворачиваются; на скамейке — никого; тишина такая, что слышно, как за окном проезжает трамвай)

СВИДЕТЕЛЬ КАРАМАЗОВ И.Ф.: Ладно. Не видите — и не надо. Мне нечего добавить.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Перерыв пятнадцать минут. Свидетелю — медицинскую помощь.

[Примечание секретаря: свидетель Карамазов И.Ф. потерял сознание у выхода из зала; вызвана скорая; диагноз предварительно — острый психоз на фоне нервного истощения]

═══════════════════════════════════

[12:20] Свидетель СВЕТЛОВА АГРАФЕНА АЛЕКСАНДРОВНА

ПРОКУРОР: Светлова, какого характера ваши отношения с подсудимым?

СВИДЕТЕЛЬ СВЕТЛОВА: Мы любим друг друга.

Просто. Без запинки. Без паузы.

ПРОКУРОР: А с потерпевшим — его отцом — у вас тоже имелись отношения?

СВИДЕТЕЛЬ СВЕТЛОВА: Федор Павлович хотел, чтобы имелись. Я к нему заходила иногда — ну, Митю позлить. Женская глупость. Знаете, бывает — делаешь гадость, а потом стоишь и думаешь: зачем? А ответа нет.

ПРОКУРОР: Вы осознавали, что ваше поведение обостряло конфликт между отцом и сыном?

СВИДЕТЕЛЬ СВЕТЛОВА: (тихо) Осознавала. Каюсь. Но Митя — не убийца. Он дурак. Горячий, громкий, невозможный дурак. Такие орут на весь свет, что убьют, а потом рыдают в подушку и целуют руки. Такие не убивают.

Убивают тихие.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Свидетель, воздержитесь от оценочных суждений.

СВИДЕТЕЛЬ СВЕТЛОВА: Простите, ваша честь. Я просто... простите.

═══════════════════════════════════

ПРЕНИЯ СТОРОН

[14:00] ПРОКУРОР КИРИЛЛОВИЧ:

Господа присяжные. Защита выстроила версию на показаниях мертвеца. Смердяков мертв. Проверить — невозможно. Опровергнуть — некому. Удобно.

А факты? Факты живы. Письмо — «убью старика». Кровь на рубашке. Побег через забор. Удар по голове старику-слуге. Деньги, которые появились из ниоткуда.

Мне говорят: «такие не убивают». Громкие, мол, не убивают. А какие убивают — тихие? Может быть. Но знаете, иногда убивают именно громкие. Потому что к ним никто не относится всерьез. До последнего момента.

[14:25] АДВОКАТ ФЕТЮКОВИЧ:

Уважаемые присяжные заседатели.

Что мы имеем?

Косвенные улики. Ни одного прямого свидетеля убийства. Ни одного. Письмо пьяного человека, написанное в три ночи, — это не план преступления. Это крик. «Убью» по-русски — слово, у которого двадцать значений, и ровно девятнадцать из них не имеют отношения к уголовному кодексу.

А вот что имеем точно: признание Смердякова — человека, который жил в доме, знал про деньги, знал условный стук. Человека, который повесился через три недели. Три тысячи, которые он передал Ивану Федоровичу — лежат перед вами.

И последнее. А был ли тут отец? Карамазов-старший породил троих сыновей и ни одного не воспитал. Пропивал их детство, волочился за женщиной своего сына, прятал деньги в конверте с ее именем — дразнил, провоцировал, унижал.

Я не оправдываю отцеубийство. Я говорю: отцеубийства не было. Убил другой. А перед вами — человек, виновный лишь в том, что любил слишком громко и жил слишком отчаянно.

═══════════════════════════════════

[15:30] ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОДСУДИМОГО

ПОДСУДИМЫЙ: (встает; голос севший, хриплый)

Я не убивал.

Стоял под окном. С пестом. Стоял. Видел отца через стекло — как он ходит по комнате и ждет Грушеньку. Мог разбить. Мог войти. Руки тряслись. Внутри — мерзость, злоба, вот эта каша черная... Но — не вошел. Развернулся. Побежал. Григория ударил — не помню как, темно было, он выскочил, я испугался. Не оправдание — факт.

Деньги? Деньги — мои. Половина от тех трех тысяч Кати. Да, растратил половину — на Грушеньку, на кутеж, на дрянь. А вторую половину зашил в тряпку и полтора месяца таскал на груди. Как позор. Каждый день думал — верну. И каждый день не мог.

Я мерзавец. Не спорю. Кутил, орал, бил посуду, залезал в долги, таскался за чужой женщиной — все мое, все признаю.

Но я — не убийца.

Судите как хотите. Только знайте.

(пауза)

Невиновного судите.

═══════════════════════════════════

[16:45] ВЕРДИКТ КОЛЛЕГИИ ПРИСЯЖНЫХ

Старший присяжный: По первому вопросу — доказано ли, что смерть Карамазова Ф.П. наступила в результате насильственных действий? — Да, единогласно.

По второму — доказано ли, что деяние совершил подсудимый? — Да, десятью голосами против двух.

По третьему — виновен ли? — Виновен.

(Зал раскалывается. Кто-то из женщин кричит. Кто-то аплодирует; пристав шикает. Подсудимый стоит. Просто стоит.)

ПОДСУДИМЫЙ: (не кричит — почти шепотом, но слышно всем) Невиновен. Богом клянусь. Братья. Алеша. Алеша, ты слышишь?

[Примечание секретаря: в зале массовые нарушения порядка; заседание прервано в 16:52; подсудимый выведен конвоем; из третьего ряда не могли вывести женщину — рыдала, вцепившись в скамью; личность не установлена]

═══════════════════════════════════

Подписи:
Председательствующий _____ Нелюбов А.С.
Секретарь _____ Мышкина Т.Н.

[Приписка от руки на полях последней страницы, почерк неустановленного лица: «Не того судили»]

[На обороте, другим почерком: «А кого — того?»]

Одно окно в ночи: стихотворение о надежде в темноте

Одно окно в ночи: стихотворение о надежде в темноте

Творческое продолжение поэзии

Это художественная фантазия на тему стихотворения «Звезда полей» поэта Николай Рубцов. Как бы мог звучать стих, если бы поэт продолжил свою мысль?

Оригинальный отрывок

Звезда полей, во мгле заледенелой
Остановившись, смотрит в полынью.
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою...
Звезда полей! В минуты потрясений
Я вспоминал, как тихо за холмом
Она горит над золотом осенним,
Она горит над зимним серебром...

— Николай Рубцов, «Звезда полей»

Деревня спит. Одно окно
горит — далекое, чужое.
Кому не спится? Все равно.
Мне жаль его — живое.

Собака брешет через поле.
Звезда упала. Или — нет?
Темно. И мне не то чтоб больно,
а пусто как-то. Вот скелет
избы за дальней околицей —
стоит, а жизни — ни на грош.

Зато — огонь. В окне. Далеко.
И кто-то чайник ставит, что ли,
или читает, щурясь, строки —
такие ж, как мои, — о доле
своей. Негромкой. Деревенской.

И дым из трубы — столбом — до неба.
И пахнет чем-то... Чем? Березой?
Нет — хлебом. Теплым. Свежим хлебом.
И этот запах через версты
доходит. Или мне мерещится.

Иду. По тропинке мерзлой.
Луна — как блюдце. Молоко
давно из блюдца выпил кто-то.
Дома-коробки спят. Темно.
И только вот — один огонь.

А мне хватило бы и этого:
знать — кто-то жив. Горит окно.
Что в мире — темном, вьюжном, ветряном —
не всем еще, не всем — темно.

И я пойду обратно. В дом,
где печь остыла, где — один.
Но знаю: светит. Там — за полем.
И значит — ничего. Терпимо.
Дотянем до весны.

Портрет после портрета: записки лондонского оценщика

Портрет после портрета: записки лондонского оценщика

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Портрет Дориана Грея» автора Оскар Уайльд. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

Когда они вошли, они увидели на стене великолепный портрет своего хозяина во всем блеске его дивной молодости и красоты. А на полу с ножом в груди лежал мертвый человек во фраке. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отталкивающее. И только по кольцам на руках слуги узнали, кто это.

— Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»

Продолжение

Записка первая. О приобретении, которого не следовало делать

Я, Мортимер Блэквуд, дипломированный оценщик антиквариата, член Королевского общества знатоков прекрасного (секция «Живопись, сомнительная и не очень»), сорока трех лет от роду, холост по убеждению и толст по призванию, имею честь засвидетельствовать нижеследующее.

Двадцать третьего ноября 189* года на аукционе в доме Кристи я приобрел портрет.

Это было ошибкой.

Впрочем, я забегаю вперед. Позвольте начать с обстоятельств, которые привели меня к этому роковому — я не преувеличиваю — приобретению.

На аукцион я попал случайно. То есть не совсем случайно — я шел мимо и зашел, что, строго говоря, является актом воли, а не случая, но воля моя была направлена исключительно на то, чтобы спрятаться от дождя. Лондонский ноябрь, как известно, представляет собой не столько время года, сколько способ существования — мокрый, серый и неизбежный.

В зале было тепло и пахло старым деревом. Продавали, как обычно, наследство какого-то разорившегося аристократа — фамильные портреты, которые семья наконец-то могла выставить за дверь, не оскорбив покойных. Публика была скучная: три торговца с Портобелло-роуд, вдова в черном, которая, судя по всему, скупала все подряд, и молодой человек с блокнотом, который ничего не покупал, а только записывал — вероятно, журналист.

Портрет был в шестом лоте. «Неизвестный молодой человек. Масло, холст. Художник — предположительно Бэзил Холлуорд, около 186* года».

Я насторожился. Холлуорд — имя, которое кое-что значит для тех, кто в теме. Блестящий портретист. Погиб при невыясненных обстоятельствах. Работ сохранилось мало. Если подлинник — стоит целое состояние.

Портрет выставили на мольберт. И я — как бы это сказать — замер.

Молодой человек на портрете был красив. Не просто красив — красив так, как бывают красивы греческие статуи или закаты над Темзой: совершенно и немного пугающе. Золотые волосы, голубые глаза, губы, сложенные в полуулыбку — не насмешливую, не добрую, а какую-то... осведомленную. Как будто он знал о зрителе что-то такое, чего зритель сам о себе не знал.

Но странность была не в красоте. Странность была в сохранности. Краски были свежи, словно картину закончили вчера. Ни одной трещинки, ни потемнения лака — ничего, что выдавало бы тридцатилетний возраст полотна.

— Пять фунтов, — сказал я, потому что мозг мой уже считал прибыль.

— Шесть, — сказала вдова.

— Десять.

Вдова поджала губы и замолчала. Портрет стал моим.

Если бы я знал.

Записка вторая. О первых признаках безумия

Я повесил портрет в кабинете, над камином, между чучелом фазана и гравюрой с видом Брайтона. Смотрелся он там, признаюсь, несколько вызывающе — как герцог на фермерском рынке. Но мне нравилось.

Первые три дня ничего не происходило. Портрет висел. Молодой человек полуулыбался. Я занимался делами — оценивал коллекцию фарфора для мистера Пемберли (завысив стоимость на двенадцать процентов, как обычно) и составлял каталог гобеленов для леди Фэрфакс (занизив на пятнадцать, поскольку леди Фэрфакс была клиенткой скаредной и не заслуживала точности).

На четвертый день я заметил.

Я вернулся из конторы вечером, зажег лампу, сел в кресло, и — молодой человек на портрете хмурился.

Я подошел ближе. Нет, не хмурился — это слишком сильно сказано. Но полуулыбка определенно изменилась. Уголки губ, которые утром были приподняты, теперь находились в горизонтальном положении. Выражение лица из «осведомленного» стало «скептическим».

— Чушь, — сказал я вслух. — Освещение.

Я переставил лампу. Эффект не изменился.

— Нервы, — сказал я. — Переутомление.

Я выпил бренди. Это не помогло портрету, но существенно помогло мне.

На следующее утро я составил безупречно честную оценку китайской вазы для доктора Стерна. Не из принципа — просто доктор Стерн был другом моего покойного отца, и мошенничать в этом направлении было бы как-то уж совсем неловко.

Вернулся домой. Посмотрел на портрет.

Полуулыбка вернулась.

Я сел. Встал. Снова сел. Подошел к портрету. Отошел. Снял пенсне, протер, надел, посмотрел снова.

Улыбается. Определенно улыбается. Не широко, не радостно — но одобрительно. Как профессор, чей бестолковый студент наконец-то правильно склонил латинский глагол.

— О нет, — сказал я. — Нет, нет, нет.

Записка третья. Об эксперименте, который не следовало проводить

Человек науки — а я, несмотря на профессию, льщу себя принадлежностью к людям рационального склада — не имеет права отвергать гипотезу, не проверив ее экспериментально.

Я решил проверить.

В понедельник я намеренно завысил оценку серебряного сервиза миссис Хэмптон на тридцать процентов. Пришел домой. Портрет — мрачнее тучи. Губы сжаты, между бровями — складка, которой, я готов поклясться, раньше не было.

Во вторник я дал абсолютно честную оценку коллекции миниатюр мистера Уиткомба. Более того — указал ему, что две миниатюры, которые он считал работой Хиллиарда, на самом деле принадлежат кисти его менее ценного подражателя. Мистер Уиткомб был расстроен. Я потерял комиссионные.

Пришел домой. Портрет сиял. Буквально. Лицо молодого человека светилось таким теплым, радостным одобрением, что мне стало неловко, как бывает неловко, когда хвалят незаслуженно. Или заслуженно, но неожиданно.

В среду я решил усложнить эксперимент. Утром — смошенничал (приписал поддельному Констеблю авторство подлинного). Днем — исправился, позвонил покупателю и честно сказал, что ошибся. Вечером — портрет выглядел задумчиво. Как человек, который видит ваши усилия, ценит их, но не вполне уверен в вашей последовательности.

К пятнице я был в панике.

Записка четвертая. О попытке избавления

Я попытался продать портрет.

Отнес к Фредерику Лоуренсу, торговцу на Бонд-стрит, человеку, который купит у вас что угодно, включая вашу бессмертную душу, если на ней стоит подпись известного мастера.

Фредерик осмотрел портрет. Поцокал языком. Навел лупу.

— Занятная вещь, — сказал он. — Но лицо мне не нравится.

— Что не так с лицом?

— Оно смотрит на меня с неодобрением. Я не покупаю вещи, которые меня не одобряют. Это дурно влияет на пищеварение.

Я забрал портрет.

Попробовал повесить его в чулане. На следующее утро он висел над камином. Я живу один. У меня нет прислуги с чувством юмора. У меня вообще нет прислуги — только приходящая миссис Доджсон, которая по вторникам и пятницам протирает пыль и крадет сахар.

Я поставил портрет лицом к стене. Утром он смотрел в комнату.

Я вынес его в сад. Пошел дождь. Я бросился за ним, потому что — что бы ни происходило — это, возможно, подлинный Холлуорд, и оставлять подлинного Холлуорда под дождем было бы преступлением не только против искусства, но и против моего банковского счета.

Записка пятая. О смирении и его последствиях

Прошел месяц.

Я — Мортимер Блэквуд, человек, который двадцать лет зарабатывал на жизнь искусством приблизительной оценки (термин, который я предпочитаю слову «мошенничество», поскольку он длиннее и звучит солиднее), — стал честен.

Не сразу. Не полностью. Но портрет оказался чертовски эффективным дисциплинарным инструментом. Вы попробуйте жить в одном доме с произведением искусства, которое ежевечерне выносит вам моральный вердикт. Вы не продержитесь и недели.

Мои доходы упали на сорок процентов. Зато портрет улыбался почти постоянно — мягкой, теплой, чуть ироничной улыбкой, в которой я начал находить странное утешение.

Однажды вечером — это был декабрь, снег за окном, камин потрескивает — я сидел перед портретом и разговаривал с ним. Да, я дошел до этого. Мортимер Блэквуд, член Королевского общества, разговаривает с картиной.

— Кто ты такой? — спросил я.

Портрет, разумеется, не ответил. Но улыбка стала шире — буквально на миллиметр, на тень, на дыхание. И в этой тени мне почудилось... сочувствие? Понимание? Что-то очень человеческое, исходящее от масла и холста, от мертвой краски, которая — я все больше в этом убеждался — была чем угодно, но не мертвой.

— Ладно, — сказал я. — Будь по-твоему. Я буду честен. Но если я разорюсь — это на твоей совести.

Молодой человек на портрете смотрел на меня. Полуулыбка, золотые волосы, голубые глаза, знающие что-то, чего не знал я.

И знаете что? Я не разорился. Оказалось — и это, пожалуй, самое поразительное открытие в моей карьере — что честный оценщик в Лондоне не менее востребован, чем нечестный. Даже более. Потому что честных мало, а потребность в них, как выяснилось, велика.

Записка шестая, заключительная. О вещах, которые лучше не объяснять

Портрет висит над моим камином. Я к нему привык. Более того — привязался, что для человека моего склада характера равносильно признанию в любви.

Иногда, по вечерам, мне кажется, что молодой человек на портрете стареет. Совсем чуть-чуть — морщинка у глаза, тень под скулой. Как будто он проживает ту жизнь, которую не дожил. Но это, вероятно, все-таки освещение.

Вероятно.

Я не знаю, кем он был. Я навел справки о Бэзиле Холлуорде: талантлив, исчез бесследно, подозревали убийство. Была какая-то темная история, связанная с неким молодым аристократом — красавцем, повесой, который плохо кончил. Совпадение? Может быть.

А может быть, есть вещи, которые лучше не объяснять.

Я — Мортимер Блэквуд, честный оценщик. Мне этого достаточно.

Портрет улыбается.

Цитата 03 апр. 11:15

Борис Пастернак: дойти до самой сути

Во всем мне хочется дойти до самой сути, в работе, в поисках пути, в сердечной смуте.

Два берега одной реки

Два берега одной реки

Глеб курил у окна. Вера это знала по звуку — щелчок зажигалки, шорох оконной рамы, сквозняк из форточки, тянущий по полу. Семь лет вместе. Можно изучить человека до последнего жеста, до рефлекса, до манеры чесать бровь, когда врет, — и все равно ничего о нем не знать.

Вторник. Половина восьмого вечера. Сейчас он скажет...

— Мне на объект. Не жди, приду поздно.

Вера кивнула. Не обернулась. Резала помидор — нож шел через мякоть с мокрым, почти непристойным звуком. Глеб поцеловал ее в затылок. Мимо. Как всегда мимо — губы скользнули по воздуху в сантиметре от кожи.

Дверь хлопнула.

Она досчитала до ста двадцати. Потом натянула серое пальто, кроссовки, сунула ключи в карман. Вышла.

Октябрь в Нижнем Новгороде — это отдельная история. Не золотая осень из учебников, нет. Это мокрый асфальт на Большой Покровской, отражающий фонари кривыми желтыми пятнами. Это запах Волги — тяжелый, речной, с привкусом железа, — который поднимается от набережной Федоровского и лезет в горло. Ветер с Оки вообще другой: колючий, нахальный, забирается под шарф. Два берега — два ветра. Вера всегда это чувствовала, но только сейчас подумала, что в этом что-то есть.

Глеб шел быстро. Она — в пятидесяти метрах позади.

Он свернул с Покровки на Пискунова, мимо кофейни «Безе», где они раньше сидели по субботам — давно, когда еще садились напротив друг друга, а не рядом; когда еще хотелось видеть лицо, а не просто знать, что рядом теплое тело. Потом мимо драмтеатра с его вечно горящими окнами. Потом — вниз.

Вниз — это важно. В Нижнем «вниз» означает в другой мир. Верхняя часть города — там все как положено: проспекты, площади, университет, люди с зонтами и бесконечные бабушки у Дмитриевской башни кремля. А нижняя... Нижняя — это Стрелка, порт, старые купеческие дома с облупленными фасадами и этот странный, плотный воздух, который бывает только у воды. Слияние рек. Ока и Волга встречаются там, как два человека, которые не могут друг без друга, но и вместе — никак.

Глеб спустился по Зеленскому съезду. Вера перебежала на другую сторону, прижалась к стене. Дыхание. В груди колотилось что-то беспорядочное, нелепое — будто положила в стиральную машину кроссовку и забыла вытащить.

Он вошел в здание на Рождественской. Номер 24. Или 26 — в темноте не разобрать. Старый дом, второй этаж горел теплым оранжевым светом. Вывески нет. Табличка — может быть, но фонарь слишком далеко.

Вера стояла через дорогу минут двадцать. Или тридцать. Или восемь — она не следила.

Она зашла.

Подъезд пах деревом и чем-то сладковатым — не духами; скорее старыми книгами, тем запахом, который бывает в букинистических лавках, куда ходят люди, у которых слишком много свободного времени и слишком мало друзей. Лестница. Ступени скрипели так, будто жаловались на каждого, кто по ним поднимается. На втором этаже — дверь. Приоткрытая. За ней — голоса.

Глебов голос. И женский.

Вера замерла. Руки стали чужими — не холодные и не горячие, просто чужие, как будто забыла, что с ними вообще делают.

Она толкнула дверь.

Комната. Большая, с высокими потолками, с лепниной, которую в Нижнем не трогают — слишком красива, чтобы сбивать, слишком хрупка, чтобы реставрировать. Книжные полки от пола до потолка. Круглый стол посередине, заваленный рукописями. Вокруг — шесть или семь человек с бокалами. Глеб стоял у окна.

Рядом с ним — женщина. Темные волосы до плеч, узкое лицо, что-то кошачье в скулах. Она наклонилась к нему; не близко, но и не далеко — в том расстоянии, которое бывает между людьми, знающими друг друга хорошо. Слишком хорошо.

Глеб увидел Веру. Бокал в его руке не дрогнул. Он просто посмотрел на нее — и в этом взгляде было что-то, чего она за семь лет не видела. Не страх. Не вина.

Признание.

Как будто он ждал этого момента. И устал ждать.

— Вера, — сказал он. Только имя. Без пояснений, без «это не то, что ты думаешь», без всей этой мерзкой шелухи, которой люди обычно обклеивают ложь.

Женщина с кошачьим лицом обернулась. И улыбнулась. Спокойно, без злости, без торжества. Просто — как знакомой.

— Аня, — сказала она, протягивая руку. — Его редактор. Хотя он, кажется, вам не рассказывал.

Редактор.

Вера села. Кто-то подвинул ей стул. Кто-то налил вина — красное, терпкое; она сделала глоток и почти не заметила вкуса, только тепло, проползшее вниз по горлу. Глеб не двигался от окна.

Ей объяснили. Не он — другие. Пожилой мужчина в вельветовом пиджаке (с локтями, протертыми до белизны), девушка с серьгами до плеч, парень с блокнотом и привычкой щелкать ручкой. Оказалось, по вторникам и четвергам здесь собирается литературный салон. Тайный. Пишут. Читают вслух. Спорят до хрипоты.

И Глеб — инженер Глеб, молчаливый, бытовой, предсказуемый, как расписание электричек Глеб — оказался автором. Три романа под псевдонимом. Вера набрала имя в телефоне и нашла рецензии: «мрачный, чувственный», «проза, которая пахнет», «лучшее, что случилось с русской литературой — и никто не знает, кто это». Четыре тысячи подписчиков в анонимном канале. Интервью — текстом, без фото, без голоса.

Три романа. Все — о мужчине, который ведет двойную жизнь.

Вера засмеялась. Или ей показалось, что засмеялась — звук вышел хриплый, нервный, похожий на смех только если слушать из соседней комнаты. Она попросила рукопись. Четвертый роман. Незаконченный. Аня достала папку.

Вера читала два часа. Остальные разошлись. Глеб сидел напротив, и впервые за долгое время они были друг напротив друга — как когда-то в «Безе», только вместо кофе вино, и вместо разговоров — тишина, густая, как волжский туман в ноябре.

Роман был о них. О ней. Героиня — до последней родинки, до привычки кусать нижнюю губу, до шрама на локте от велосипеда в девятом классе. Описано все, каждая мелочь, с такой нежностью, от которой делалось жутко.

Но герой... герой планировал исчезнуть. Не бросить — именно исчезнуть. Раствориться. Оставить жене рукопись — и уйти в другую жизнь. В ту, на нижнем берегу.

Вера подняла глаза.

— Это роман, — сказал Глеб. — Просто роман.

— Нет.

Тишина. Где-то на Рождественской проехала машина, фары мазнули по потолку. Аня давно ушла. Или не ушла; впрочем, это уже не имело значения.

— Ты хотел уйти, — сказала Вера. Не спросила. Сказала.

Глеб молчал. Потом:

— Хотел. Два года назад.

— А сейчас?

Он встал. Подошел. Взял рукопись из ее рук — аккуратно, как берут из чужих пальцев птицу, которая может улететь. Положил на стол. И сделал то, чего не делал, может быть, никогда: посмотрел ей в глаза так, как смотрят на человека, которого видят. По-настоящему видят. Без стен, без поцелуев мимо, без вторничных отговорок.

— Сейчас не знаю, — сказал он.

Вера стояла в чужой комнате, пропахшей книгами и тайной жизнью мужа, и чувствовала: вот она, точка. После нее — либо два берега сходятся, либо река между ними станет шире. Ока или Волга. Встретиться — или разлиться навсегда.

Она взяла его руку. Крепко. Так, что побелели костяшки.

— Допиши роман, — сказала. — Только финал поменяй.

Фонарь за окном мигнул и погас. Рождественская улица утонула в темноте. Два берега молчали — и где-то далеко внизу Ока и Волга шли друг к другу, не разбирая дороги.

Статья 03 апр. 11:15

Разоблачение: что Кафка, Толстой и Набоков прятали всю жизнь — и почему просили уничтожить

Разоблачение: что Кафка, Толстой и Набоков прятали всю жизнь — и почему просили уничтожить

Кафка умер в 1924-м. Перед смертью попросил друга Макса Брода сжечь всё — рукописи, дневники, письма. Брод кивнул. А потом взял и опубликовал всё. Три романа, куча рассказов, дневники. Мир получил «Процесс» и «Замок». И никакого раскаяния у Брода — ни капли.

История о том, как писатели таскают за собой тайны, которые весят тяжелее любого чемодана, — старая, как сама литература; но каждый раз, когда из чьего-то архива вылезает что-нибудь по-настоящему жареное, это производит эффект взрыва в тихой читальне — пыль столбом, посетители в ужасе, библиотекарша падает в обморок. Тайные откровения великих — это отдельный литературный жанр. Незапланированный. Часто против воли автора.

Толстой вёл дневник всю жизнь. Десятилетиями. И жена его, Софья Андреевна, тоже вела — в ответ. Они были как два параллельных голоса, которые никогда не слышат друг друга, зато тщательно фиксируют взаимную усталость. В толстовском дневнике — страхи смерти, признания в том, что семейная жизнь это не счастье, а конкретный ад. Он прятал тетради. Она находила. Он уходил. Это длилось сорок лет.

Сорок лет.

Набоков умер в 1977-м, оставив недописанный роман «Лаура и её оригинал» — стопку каталожных карточек в швейцарском банке. Жена Вера не тронула. Сын Дмитрий сорок лет держал в кармане зажигалку — то собирался сжечь согласно воле отца, то передумывал, то снова... В итоге в 2009-м опубликовал. Критики разошлись: одни говорили, что это фрагмент гения, другие — что Дмитрий предал отца. Ни те, ни другие, по-моему, не правы. Набоков предал бы нас, если б карточки сгорели. Хотя он, честно говоря, нас никогда не спрашивал.

Филип Ларкин — другое кино. Британский поэт, циник, мизантроп с нежнейшей лирикой. Перед смертью попросил секретаря уничтожить дневники. Та уничтожила. Всё. Мы теперь знаем только то, что знаем из писем и чужих воспоминаний. А то, что он сам думал о своей жизни — ушло. Навсегда. Иногда об этом думаешь — и мерзкий холодок под рёбрами, честное слово.

Сильвия Плат — история ещё мрачнее. После её смерти в 1963-м муж Тед Хьюз получил доступ к её архивам. Один из дневников — последний, за несколько месяцев до смерти — он уничтожил. Объяснил просто: не захотел, чтобы дети когда-нибудь прочли это. Может, так и есть — отцовская забота, всё честно. А может, там было что-то совсем другое. Теперь не узнаем. Хьюз унёс тайну с собой в 1998-м.

Байрон — почти детектив. Мемуары он написал. Живые, откровенные, с именами и подробностями. Отдал на хранение. После его смерти в 1824 году друзья — уважаемые люди, заметьте, не какие-то мракобесы — собрались в издательстве Джона Мюррея и торжественно сожгли рукопись в камине. Решили, что «слишком опасно для репутации живых». Чьих именно — не уточнили. Вот так исчезла биография, которую Байрон считал своим главным текстом. И которую мы никогда не прочтём.

Достоевский — другой случай. Его тайное не сожгли; оно само пряталось в складках официального текста. «Записки из подполья» — это не просто философия. Это исповедь человека, который ненавидит себя за то, что понимает слишком много. Достоевский это знал. Прятал смысл за слоями иронии, за интеллектуальными конструкциями, за очевидной карикатурностью главного героя. Читатели принимали персонажа за персонажа. Он, видимо, оставался доволен таким прочтением — хотя кто его разберёт.

Фернандо Пессоа умер в 1935-м. После него осталось двадцать пять тысяч документов в большом сундуке. Двадцать пять тысяч — это не описка. Там целые книги от имени гетеронимов, которым он сам придумал биографии, астрологические карты, даже темперамент. Альберту Каэйру. Рикарду Рейшу. Бернарду Суарешу. Португальцы разбирают архив до сих пор — девяносто лет спустя. Говорят, там ещё есть неизданное. Пессоа оставил нам работу до конца времён.

Что любопытно — и это стоит заметить, хотя выглядит почти банально — все эти тайные откровения объединяет одно: писатель знал, что это важно, поэтому и прятал. Не из скромности. Из понимания, что правда имеет вес, и иногда этот вес способен раздавить репутацию, отношения, целую эпоху. Байрон прятал имена. Толстой прятал боль. Кафка прятал весь себя — и просил уничтожить, потому что, возможно, сам боялся того, что там обнаружат.

Есть история, которую все знают, но в которую мало кто вдумывается. Дневник Анны Франк. Её отец Отто — единственный выживший из семьи — получил тетради после войны. И перед публикацией убрал некоторые фрагменты: про менструацию, про критику матери, про собственную сексуальность. Из соображений приличия, объяснял он. Полная версия вышла только в 1995-м — спустя пятьдесят лет. Анне тогда было бы шестьдесят шесть. Ну, или что-то около того.

Мы живём в эпоху, когда каждая мысль немедленно уходит в архив где-нибудь в облаке. Писатели прошлого могли надеяться, что дневники сгорят, письма рассыплются, правда умрёт вместе с ними. Сейчас — нет. Каждое сообщение, каждая заметка в телефоне, каждый черновик в облаке — это потенциальный посмертный скандал. Мы все стали невольными участниками одного и того же эксперимента: что останется, когда умрёт автор? Что он хотел утаить? И что важнее — то, что он показал, или то, что спрятал?

Кафка знал ответ. Именно поэтому просил сжечь.

Брод не послушался. И вот мы читаем «Процесс» — и до сих пор не можем решить, благодарить Брода или проклинать его.

Статья 03 апр. 11:15

Лем предсказал ChatGPT — и это его бы не обрадовало

Лем предсказал ChatGPT — и это его бы не обрадовало

Двадцать лет. Ровно двадцать лет назад, 27 марта 2006 года, в Кракове умер человек, который знал про нас больше, чем мы сами. Не пророк — он бы первый отверг это слово. Инженер будущего, который строил его в голове, а потом честно предупреждал: вот тут будет плохо. Вот тут — особенно.

Мы, конечно, не послушали.

Станислав Лем не любил, когда его называли фантастом. Раздражало примерно так же, как Чехова бесило слово «юморист». Фантастика — это были для него Айзек Азимов с роботами, которые всё делают правильно и никого не обижают, и прочий американский конвейер оптимистичного мусора. Лем в 1976 году умудрился вступить в Американскую ассоциацию писателей-фантастов в качестве почётного члена — и тут же был из неё выгнан, потому что начал публично объяснять коллегам, что они пишут плохо. Редкий талант: войти в организацию и немедленно её обидеть. Лему это, кажется, доставило удовольствие.

Но давайте про книги. Потому что именно они — то, что осталось.

«Солярис» — роман 1961 года — до сих пор читается так, будто написан вчера. И дело не в океане-разуме, не в галлюцинациях космонавтов. Дело в главном вопросе, который Лем задаёт с первой страницы и не отпускает до последней: а что, если Другой принципиально непознаваем? Что, если контакт — это иллюзия, и мы всегда будем разговаривать сами с собой? Тарковский снял кино про одиночество и ностальгию — медленно, красиво, невыносимо медленно. Лем был в ярости. Говорил, что режиссёр превратил его космический роман про пределы познания в мелодраму про тоскующего мужика. Содерберг в 2002-м сделал то же самое, только хуже. И Лема уже никто не спрашивал — он устал объяснять.

Почему «Солярис» актуален сейчас? Да потому что мы строим системы, которые отвечают нам так убедительно, что в груди что-то дёргается — кажется, там кто-то есть. Это и есть солярисовский эффект: мы видим в зеркале лицо и принимаем его за собеседника.

«Кибериада» — другой Лем. Там смешно; там Трурль и Клапауций, два робота-конструктора, строят машины, которые пишут стихи, правят королевствами и создают проблемы исключительно из-за собственного самодовольства. Звучит знакомо? Должно. Написано в 1965 году — задолго до того, как слово «нейросеть» стало модным на конференциях в Давосе.

Лем был неудобным. Злым. Скептиком до мозга костей; верил в науку, но не верил, что наука сделает людей лучше. «Сумма технологии» — философский трактат 1964 года — там он придумал термины «фантоматика» (это виртуальная реальность, прямым текстом), «имитология» (примерно то, что сейчас называют deepfake), «автоэволюция» (редактирование генома). За шестьдесят лет до того, как это стало темой парламентских скандалов и этических комитетов.

Погодите. Нужно сделать отступление.

Лем не был оптимистом — это важно. Он не писал «и они придумали технологию, и стало хорошо». Он писал «и они придумали технологию, и стало сложнее, и непонятнее, и немного мерзко холодно где-то под рёбрами». «Глас Господень» — роман 1968 года про попытку расшифровать послание из космоса — заканчивается не контактом. Заканчивается пониманием того, что мы, возможно, вообще не в состоянии понять, что нам сказали. Это не поражение — это честность, которую нынешняя поп-наука давно разучилась себе позволять.

Сегодня мы живём в мире, который Лем описал — и слегка боялся. Искусственный интеллект генерирует тексты, звучащие как человеческие. Виртуальная реальность затягивает людей в миры, из которых не хочется выходить. Военные дроны принимают решения быстрее, чем оператор успевает моргнуть. Всё это — страницы из Лема. Только мы продолжаем делать вид, что читали другие книги.

В Польше его помнят хорошо. Улицы, библиотеки, марки. В России переводили активно и, что важно, с умом — понимали, что это не просто фантастика, а философия в обёртке романа. Во всём остальном мире — ну, читают. Медленно открывают. Amazon продаёт новые издания «Соляриса»; судя по отзывам, часть покупателей удивлена, что книга такая... умная. Как будто ожидали аттракцион с лазерами.

Двадцать лет без Лема.

Иногда думаешь: что бы он написал сейчас? Про большие языковые модели — точно что-нибудь едкое, страниц на триста. Про социальные сети — скорее всего, нечто убийственное и точное, с формулами в сносках. Про войны с применением ИИ — думаю, он уже написал; мы просто не дочитали. Лем был из тех авторов, которых не надо переиздавать в «дополненном варианте»: он уже всё сказал. Просто мы доросли не до всего.

Вот что странно с по-настоящему большими писателями: их не нужно оплакивать. Их нужно перечитывать. Открыть «Солярис» на третьей странице, застрять там до полуночи, а потом обнаружить, что смотришь в потолок и думаешь — а вдруг мы тоже чьей-то океан? Вдруг кто-то там, снаружи, пытается нас понять — и просто не может?

Лем бы ответил: вероятнее всего, да. И это не утешение — это задача.

Ромео и Джульетта.chat: добавил через QR-код на маскараде — женились через 4 часа

Ромео и Джульетта.chat: добавил через QR-код на маскараде — женились через 4 часа

Классика в нашем времени

Современная интерпретация произведения «Ромео и Джульетта (Romeo and Juliet)» автора Уильям Шекспир

📱 ИЗ МАТЕРИАЛОВ ДЕЛА: переписки, извлеченные цифровым экспертом из телефона Р. Монтекки
(Questura di Verona, протокол № VR-1597/24)

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Групповой чат: «Мальчики 🗡️»
Участники: Ромео, Бенволио, Меркуцио

🕐 Суббота, 21:14

Меркуцио: так. у Капулетти сегодня движ. маскарад. маски, вино, канапе. вход свободный для тех, кто не палится

Бенволио: «свободный»? Тибальт на входе. со списком. и с рожей, как у таможенника

Меркуцио: Тибальт меня любит

Бенволио: Тибальт тебя убить хочет

Меркуцио: это одно и то же, просто с разных сторон 💅

Ромео: я не пойду. мне плохо. Розалина не отвечает третий день. в сети была 40 минут назад и не ответила

Меркуцио: О БОЖЕ
Меркуцио: ОПЯТЬ

Бенволио: Ромео, чел. тебя игнорит девушка, которая уходит в монастырь. ты буквально конкурируешь с Богом. отпусти

Ромео: вы не понимаете. она...

Меркуцио: 🤢
Меркуцио: одевайся. бери маску. через 40 минут у фонтана
Меркуцио: или я приду к тебе домой и буду читать стихи про Розалину ВСЛУХ при твоем отце

Ромео: ты не посмеешь

Меркуцио: проверь

Ромео: ...ладно

🕐 Суббота, 22:03

Меркуцио: [📷 фото: маска с перьями павлина, зеркало в ванной, полморды]
Меркуцио: я — произведение искусства

Бенволио: тебя узнают через 3 секунды

Меркуцио: через 2. но мне плевать

Ромео: мне приснился плохой сон. что-то случится сегодня

Меркуцио: это изжога, Ромео. поехали

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Групповой чат: «Вечеринка у Капулетти 🎭🍷»
Участники: Тибальт, Парис, синьор Капулетти, Кормилица, +63

🕐 Суббота, 22:31

Тибальт: МОНТЕККИ НА ВЕЧЕРИНКЕ
Тибальт: я узнал его по голосу. этот щенок даже шептать нормально не умеет
Тибальт: дядя, разрешите устранить?

Капулетти (папа): нет

Тибальт: дядя

Капулетти (папа): НЕТ. гости. Парис здесь. князь может заглянуть. веди себя как человек или иди в свою комнату

Тибальт: он оскорбляет наш дом самим фактом своего дыхания в нашем воздухе

Капулетти (папа): он тихо стоит в углу и
Капулетти (папа): подожди
Капулетти (папа): он пялится на мою дочь?

Тибальт: ВОТ

Капулетти (папа): ...
Капулетти (папа): все равно нет. не сегодня. парень уйдет, и мы забудем

Тибальт: Я не забуду

Кормилица: а мальчик-то симпатичный, между прочим 👀

Тибальт: КОРМИЛИЦА

Кормилица: что? у меня глаза есть. и давление. а он приятный

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Личный чат: Ромео → Бенволио

🕐 Суббота, 22:48

Ромео: бенволио
Ромео: КТО ЭТО

Бенволио: кто

Ромео: в белом. у колонны. смеется. с кормилицей рядом

Бенволио: о нет

Ромео: я никогда. НИКОГДА. не видел ничего подобного. Розалина — это была репетиция. черновик. пробная версия с багами

Бенволио: ты СЕГОДНЯ УТРОМ рыдал из-за Розалины

Ромео: я был молод и глуп

Бенволио: ЭТО БЫЛО 11 ЧАСОВ НАЗАД

Ромео: кто она??

Бенволио: Джульетта. Капулетти. ДОЧЬ хозяина дома, в котором мы находимся незаконно, в масках, и из которого нас вынесут ногами вперед, если Тибальт доберется

Ромео: мне все равно

Бенволио: тебе все равно было и в прошлый раз. и в позапрошлый. Ромео, у тебя паттерн

Ромео: 📍 Ромео отправил геолокацию: «Возле колонны с виноградом»

Бенволио: зачем ты мне это

Ромео: чтобы ты знал, где забрать мое тело, если что

Бенволио: 😐

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Личный чат: Ромео ↔ Джульетта
(контакт добавлен через QR-код — сканировал прямо на маскараде, пока танцевали)

🕐 Суббота, 23:58

Ромео: привет. это парень в маске. у колонны. ты мне сканировала код после сонета

Джульетта: я помню, кто ты. сонет был так себе, кстати

Ромео: так себе?!

Джульетта: «святыня» рифмуется с «паломника» только если очень сильно хотеть

Ромео: мы рифмовали на итальянском и там все работало

Джульетта: ладно, может. я отвлеклась на твои глаза и не дослушала

Ромео: 😏

Джульетта: не обольщайся. кормилица говорит, ты Монтекки

Ромео: ...

Джульетта: ТЫ МОНТЕККИ?!

Ромео: ну типа да

Джульетта: «ну типа да»
Джульетта: моя единственная любовь рождена единственной ненавистью
Джульетта: я это придумала только что. на ходу. но звучит точно

Ромео: ты сказала «любовь»

Джульетта: я сказала «ненависть» тоже. читай целиком

Ромео: прочитал. застрял на «любовь»

Джульетта: ты невозможный человек

🕐 Воскресенье, 00:34

Ромео: спишь?

Джульетта: нет. вышла на балкон, воздух пахнет жасмином и плохими решениями

Ромео: я знаю
Ромео: я внизу

Джульетта: ГДЕ

Ромео: в саду. за розовым кустом. тут, к слову, шипы адские. штаны порвал

Джульетта: ты перелез через стену?! там охрана! собаки! Тибальт спит через стенку, и он спит ЧУТКО

Ромео: Тибальт, судя по сторис, злится в баре до 3 утра. расслабься

Джульетта: «расслабься» — говорит парень, залезший ночью в сад к людям, которые хотят его смерти

Ромео: если бы тебя звали не Капулетти — что изменилось бы? имя — это звук. бирка. роза пахнет розой, даже если назвать ее... ну... кактусом

Джульетта: ты мог выбрать ЛЮБОЕ слово

Ромео: суть ты поняла

Джульетта: поняла. к сожалению

🕐 Воскресенье, 01:09

Джульетта: ромео
Джульетта: мне нужно спросить кое-что и это немного стыдно

Ромео: спрашивай

Джульетта: ты серьезно? потому что я — да. и это ненормально. мы знакомы четыре часа

Ромео: три часа пятьдесят две минуты

Джульетта: ты. считал.

Ромео: с момента у колонны — да

Джульетта: по всем правилам я должна три дня не отвечать, игнорить голосовые и выкладывать сторис с другими

Ромео: но?

Джульетта: но я стою на балконе в ночной рубашке и переписываюсь с врагом семьи, который сидит в моем розарии с порванными штанами. какие уж тут правила

Ромео: ❤️

Джульетта: кормилица зовет, надо идти. слушай — если ты СЕРЬЕЗНО серьезно. не «неделя стихов потом тишина» серьезно

Ромео: понял контекст

Джульетта: завтра. найди священника. я пришлю время через кормилицу

Ромео: священника?
Ромео: ты предлагаешь
Ромео: ПОЖЕНИТЬСЯ?

Джульетта: а ты думал — кофе в центре? мой отец тебя зарежет до того, как принесут латте
Джульетта: если делать — то по-настоящему. потом разберемся

Ромео: ты — самый решительный человек, которого я встречал. и самый красивый. одновременно

Джульетта: спокойной ночи, Монтекки ❤️

Ромео: спокойной ночи, Капулетти

Джульетта: И УЙДИ ИЗ САДА
Джульетта: хотя подожди
Джульетта: нет, уходи
Джульетта: но
Джульетта: нет. уходи. ночь короткая, а мне нужно выспаться перед собственной свадьбой. господи. свадьбой

Ромео: ухожу
Ромео: через минуту
Ромео: может две

Джульетта: РОМЕО

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Личный чат: Ромео → Брат Лоренцо

🕐 Воскресенье, 06:48

Ромео: падре. срочно. нужно обвенчаться. сегодня. до обеда

Лоренцо: доброе утро и тебе, сын мой
Лоренцо: с Розалиной?

Ромео: нет. с Джульеттой Капулетти

Лоренцо:
Лоренцо: мне нужно сесть
Лоренцо: я уже сижу, но мне нужно сесть еще ниже

Ромео: это любовь. настоящая

Лоренцо: ТЫ ПОЗАВЧЕРА ГОВОРИЛ ЭТО ЖЕ САМОЕ ПРО ДРУГУЮ

Ромео: я ошибался тогда

Лоренцо: ты каждый раз ошибался «тогда». заметил паттерн?

Ромео: в этот раз — нет

Лоренцо: ...
Лоренцо: знаешь что, ладно
Лоренцо: может, хоть ваши семьи перестанут резать друг друга на улицах
Лоренцо: или вы все друг друга перережете быстрее. 50 на 50
Лоренцо: сегодня 14:00. капелла Сан-Франческо. тихо, скромно, никому ни слова

Ромео: спасибо!!! 🙏🙏🙏

Лоренцо: я буду жалеть об этом. но Бог любит дураков. наверное

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Личный чат: Тибальт → Ромео

🕐 Воскресенье, 10:15

Тибальт: Монтекки.

Ромео: ?

Тибальт: ты был на нашей вечеринке. без приглашения. в дрянной маске. и прикасался к моей кузине

Ромео: мы танцевали. люди танцуют на маскарадах. такое бывает

Тибальт: площадь. полдень. приходи

Ромео: Тибальт, я не хочу ссоры. у меня есть причины любить твою фамилию — ты даже не представляешь какие

Тибальт: что за бред?
Тибальт: это не предложение, это уведомление

📱 [Ромео переслал сообщение в чат «Мальчики 🗡️»]

Меркуцио: хааа. я пойду

Бенволио: нет

Меркуцио: Тибальт — «Король Кошек». хочу проверить, умеет ли он царапаться или только шипит

Бенволио: МЕРКУЦИО, НЕТ

Меркуцио: через 2 часа на площади 😎

Бенволио: вы оба идиоты
Бенволио: я тоже приду, кто-то должен быть взрослым

Меркуцио: тебе 17

Бенволио: И ЭТО О МНОГОМ ГОВОРИТ

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Групповой чат: «Капулетти — Семейный 🏠»

🕐 Воскресенье, 11:40

Леди Капулетти: Джульетта, душечка, граф Парис хотел обсудить дату помолвки

Парис: 😊 Синьорина Джульетта, я говорил с вашим батюшкой, и он благословил

🔕 Джульетта отключила уведомления для этого чата

Кормилица: ой

Капулетти (папа): что значит «отключила уведомления»?? в моем доме???

Леди Капулетти: подростки, дорогой

Тибальт: мне не до свадеб. дела в городе

Капулетти (папа): какие дела?

Тибальт: семейная честь

Капулетти (папа): Тибальт, мы говорили об этом

📱 Тибальт вышел из чата

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Личный чат: Джульетта → Кормилица

🕐 Воскресенье, 12:07

Джульетта: няня, мне нужна помощь

Кормилица: что, птичка моя?

Джульетта: я выхожу замуж в 14:00

Кормилица: за Париса?! уже?!

Джульетта: за Ромео Монтекки

Кормилица:
Кормилица: мне надо прилечь
Кормилица: нет
Кормилица: мне надо выпить
Кормилица: нет
Кормилица: мне надо прилечь И выпить

Джульетта: няня, пожалуйста. ты — единственный человек в этом доме, который видит меня, а не «дочь Капулетти, актив для брачного контракта»

Кормилица: я тебя кормила. с рук. я тебе зубы считала, когда резались. а теперь ты хочешь, чтобы я тайно провела тебя на свадьбу с сыном людей, которые нас ненавидят с 1302 года

Джульетта: да?

Кормилица: 13:30. черный ход. накидку надень темную, не свети волосами. и перестань улыбаться — по улыбке видно, что задумала глупость

Джульетта: ❤️❤️❤️

Кормилица: Пресвятая Дева, защити нас
Кормилица: ну хоть парень красивый. это утешает. чуть-чуть

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Личный чат: Ромео ↔ Джульетта

🕐 Воскресенье, 14:38

Ромео: мы женаты

Джульетта: мы женаты

Ромео: повтори еще раз

Джульетта: мы. женаты. Лоренцо весь обряд тряс головой, как метроном

Ромео: это его способ благословлять

Джульетта: это его способ говорить «я сейчас совершаю административное правонарушение»

Ромео: неважно. ты — моя жена

Джульетта: а ты — мой муж. звучит дико. и правильно

Ромео: сегодня ночью?

Джульетта: веревочная лестница к балкону. кормилица закрепит
Джульетта: только ромео

Ромео: что?

Джульетта: не умирай до вечера. пожалуйста. мне это важно

Ромео: странная просьба, но ладно

Джульетта: это не странная. Тибальт бродит по городу с мечом и настроением убивать

Ромео: он мне теперь родня. может, скажу ему?

Джульетта: ЕСЛИ ТЫ ЕМУ СКАЖЕШЬ ОН УБЬЕТ ТЕБЯ В ДВА РАЗА БЫСТРЕЕ

Ромео: ладно-ладно

🕐 Воскресенье, 14:56

📱 Ромео: печатает...
📱 Ромео — в сети
📱 Ромео — не в сети

Джульетта: ромео?
Джульетта: ответь
Джульетта: что случилось
Джульетта: РОМЕО

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

📱 Последнее сообщение в чате «Мальчики 🗡️»

🕐 Воскресенье, 15:01

Бенволио: Ромео. площадь. быстрее
Бенволио: Меркуцио дерется с Тибальтом
Бенволио: он дурачился и
Бенволио: РОМЕО ПРИЕЗЖАЙ

🕐 15:04

Меркуцио: чума. на оба. ваших. дома

📱 Меркуцио — последний визит: 15:04

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

ⓘ Дальнейшие переписки извлечены частично. Телефон Р. Монтекки поврежден.
Продолжение материалов — Том 2, дело №VR-1597/24.

© Questura di Verona, Отдел цифровой криминалистики

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Пишите с закрытой дверью, переписывайте с открытой." — Стивен Кинг