Попаданцы

Тайга не горит по расписанию. Тихон знал это лучше любого учебника: одиннадцать лет он просидел на пожарной вышке над карельским лесом, и дым читал, как другие читают газету за завтраком.

Вышка стояла на голой сопке — сорок метров сваренного железа, дрожащего под ветром. Внизу до самого горизонта шла зеленая шкура леса, изрезанная лысыми просеками и блеском стариц. Тихон делил ее на квадраты, как учили. Каждое утро — обход горизонта в трофейный бинокль, потом сводка по рации диспетчеру, потом чай, сухарь, тишина.

Тишина тут особая. Она не пустая. Она набита звоном комара, скрипом железа, шорохом ветра в стропилах — и все равно тишина, потому что человека в ней нет ни одного на сто верст.

Был только Тихон. И собака, Пальма, старая лайка, что спала внизу у сваи.

В то лето горело мало — сырой был июнь. Оттого дым Тихон заметил сразу.

Восьмой квадрат, у Гнилой просеки. Столбик тонкий, синеватый, ровный.

Он знал этот лес наизусть. Молнии там не было третью неделю — ни одной грозы. Костер? Кому там жечь костер, за тридцать верст от жилья, где ни ягодника, ни покоса? Тихон засек по компасу азимут, доложил диспетчеру.

— Понял тебя, восьмой квадрат, — прошуршала Зоя из района. — Высылать некого, Тихон Егорыч. Тлеет и тлеет, дождь обещали. Приглядывай.

К вечеру дымок опал.

Назавтра он поднялся снова. Но не там — левее, у слияния просек. И опять к сумеркам погас. На третий день Тихон отметил на карте три точки и долго на них смотрел, потягивая остывший чай.

Три дымка стояли не абы как. Они выстроились по прямой вдоль старой лесовозной дороги — той, что ведет к заброшенной делянке. Ровно, с промежутком в день. Пожар так не ходит. Пожар не думает. А эти — думали.

Кто-то шел вдоль дороги и жег сигнальные костры. Один в день. Для кого-то, кто должен приехать и подобрать.

Тихон отставил кружку. Под ребрами прошел мерзкий холодок.

В ту ночь он спал плохо, а под утро понял, что спал зря.

В будке чего-то не хватало. Он не сразу сообразил — глаз цеплялся, а голова тормозила. Полки. На полке всегда стояли восемь банок тушенки, он их считал каждое воскресенье. Теперь — шесть. И спичек початый коробок исчез. И — вот оно, самое скверное — рация была настроена не на его волну. Кто-то ее трогал. Кто-то крутил ручку, слушал, на какой частоте Тихон болтает с районом. И вернул почти как было. Почти.

Значит, ночью в будку поднимался человек. Пока Тихон спал в сорока метрах над землей, чужой лез по его лестнице, брал его еду, слушал его рацию — и ушел.

Значит, тот, кто жжет костры, давно знает про вышку. Он слушал сводки. Он знал наперед, куда пошлют людей и куда не пошлют. Он использовал Тихона как свои уши.

Тихон спустился к свае. Пальма не встретила. Пальма лежала в траве, вытянувшись, и не дышала — ни раны, ни крови, просто мясо с иглы, старый прием, собаку прибирают заранее, когда собираются прийти всерьез.

Вот теперь Тихон испугался по-настоящему.

Он вернулся наверх, задраил люк и сел с биноклем. Думал. Кто ходит по этому лесу и не боится костров, которые всякий увидит? Тот, кто хочет, чтобы костры увидели, — но не спасатели, а свой человек с машиной. Сигнал: подбери меня здесь. Беглый.

Весной в районе шумели: с лесопункта пропал человек. Вальщик, Костромин. Считалось — утоп на сплаве, тело унесло, не нашли. Схоронили пустой гроб, пожалели вдову. А по поселку шептались, что перед тем Костромин зарезал в драке бригадира и на суд идти не собирался. Утонуть — оно ведь удобно. Мертвого не судят. Мертвого не ищут.

Тихон не искал. Тихон просто вспомнил, как выглядит человек, который хочет исчезнуть навсегда: тихо возьмет запас, уйдет в глушь, отсидится, дождется, пока свой шофер вывезет его за сотни верст под брезентом.

А на пути — вышка. И на вышке — свидетель.

Вечером, в шестом часу, снизу заскрипело железо.

Кто-то поднимался по лестнице. Медленно, тяжело, уверенно — так лезут не первый раз. Тихон сидел, вцепившись в холодные поручни, и слушал этот скрип: одна ступень, другая, третья. Бежать некуда — сорок метров вверх, дальше только небо.

Он сделал единственное, что умел. Взял рацию, вышел на волну района — на ту самую, что чужой уже подслушал, — и заговорил громко, четко, называя азимут, квадрат, приметы. «Костромин. Живой. У вышки. Лесовозом уходить будет по старой дороге на восток». Пусть слышит. Пусть знает, что теперь его знают все.

Скрип оборвался.

Тишина. Долгая. Метра три, не больше, отделяли люк от того, кто замер на лестнице.

А потом железо заскрипело снова — вниз. Человек внизу понял простую вещь: убить свидетеля можно, но слово уже ушло в эфир, и мертвый Тихон теперь опаснее живого. Косте нужно было исчезнуть, а не резать. И он выбрал исчезнуть.

Его взяли через день, на восточной дороге. Шофер лесовоза, троюродный брат, вез под бревнами человека с чужим паспортом, который полгода как считался утопленником.

Тихон получил новую собаку — рыжего щенка — и еще долго сидел на своей вышке, деля лес на квадраты.

Он так и не сказал никому одного. Что в ту ночь, когда чужой лез в будку, он не спал. Он лежал и слышал шаги. И не встал. Притворился спящим — потому что знал: встанешь навстречу такому в темноте, и рыжего щенка нянчить будет уже некому.

Иной раз, чтобы дожить до утра, надо просто закрыть глаза и дышать ровно. Как костер, который не хочет, чтобы его заметили.

Служба «сто» не спит никогда. Город спит, реки спят, даже дворовые псы на Пушкина замолкают к трем — а она все говорит. «Московское время — два часа, сорок минут, ровно». И снова. И снова.

Я пришла на узел связи девочкой после техникума и осталась на ночных. Ночные никто не любил, а мне было все равно — дома все равно никто не ждал. Работа простая: следить, чтобы аппаратура выдавала точный сигнал, снимать показания, раз в час прозванивать контрольную линию и слушать. Слушать, ровно ли идет время.

Восемь лет.

Голос был женский. Записали его где-то в шестидесятых, диктора звали, кажется, Зоя — так говорила Раиса Петровна, наша старшая, которая помнила еще ламповое хозяйство. Ровный, теплый, чуть усталый голос. Женщина, которая не спешит и никогда не собьется. Я знала ее лучше, чем соседей по площадке. Каждую интонацию. Каждую паузу.

А паузы там были точные. Между «ровно» и следующей фразой — одна целая и две десятых секунды. Всегда. Я это чувствовала, как чувствуешь собственный пульс, — не считая, а просто зная, что вот сейчас, вот тут будет тишина, и потом опять «Московское время».

В ту ночь тишина оказалась длиннее.

Я не сразу поняла, что не так. Сидела с наушниками, пила чай — дрянной, из железной банки, которая стояла у нас, наверное, с прошлой пятилетки, — и вдруг рука с кружкой остановилась на полдороге. Что-то было лишнее.

В паузе кто-то дышал.

Не шипение пленки. Не наводка. Дыхание. Тихое, у самого микрофона, как будто человек наклонился близко и держит воздух, боится выдать себя. Я сняла наушники. Прижала обратно. «...сорок одна минута, ровно». Пауза. И в ней — вдох.

Ладно, подумала я. Я взрослая женщина, я знаю, как устроен этот ящик. Пленка старая, склеек на ней — как шрамов на солдате. На стыке могло затесаться что угодно: обрывок соседней дорожки, кусок другой записи, чей-то давний кашель, который прокрутили тысячу раз и стерли почти до нуля. Почти.

Я переключилась на резервный тракт. Там крутилась вторая копия, независимая. Прозвонила.

«...сорок две минуты, ровно». Пауза. Вдох.

Одно и то же. На обеих пленках. А их писали в разные годы, на разной аппаратуре, в разных, черт возьми, комнатах.

К утру я себя почти уговорила. Наводка по питанию, решила я. Где-то ниже этажом греется трансформатор, ловит помеху, а мне мерещится дыхание, потому что ночь, потому что чай, потому что человек слышит то, что боится услышать. Утром сдала смену, доехала до дома, легла. И проспала до вечера, а во сне кто-то у самого уха считал: пятьдесят девять. Шестьдесят. Шестьдесят один.

Шестьдесят один.

Вы понимаете. В минуте не бывает шестьдесят одной секунды.

Я вышла на следующую ночь раньше на час. Раиса Петровна еще не ушла — вязала за столом, очки на кончике носа. Я спросила ее как бы между прочим, про Зою. Что с ней стало.

Раиса Петровна опустила спицы. Сняла очки. Долго терла переносицу.

— А ты откуда про Зою знаешь? — спросила она. — Я тебе не говорила.

Я хотела ответить — говорила, конечно говорила, кто ж еще, — и осеклась. Потому что вспомнила: не говорила. Имя это просто было у меня в голове. Всегда. Сколько себя тут помнила.

— Померла она, — сказала Раиса Петровна тихо. — В этом здании и померла, на ночной. Сердце. Молодая совсем. Ее как раз записывать закончили — она последнюю фразу наговорила, чай пошла заварить, и все. Так за столом и нашли. Кружку держала.

За окном сыпал мелкий, бесконечный уральский дождь. Я смотрела на нашу железную банку с чаем, на свою кружку, и мне очень не хотелось поворачиваться к аппаратной.

В ту ночь я не прозванивала линию. Сидела, слушала город через щель в окне — он молчал. Реки молчали. И где-то там, в темной комнате, за стеной, женский голос, который я знала лучше матери, говорил в пустоту то, что положено. Раз за разом. Кому — неизвестно. Спящему городу. Мне.

Под утро я все-таки надела наушники. Один раз. «...пять часов, ноль три минуты, ровно». Пауза. И в паузе — не вдох на этот раз. Слово. Одно, очень тихое, у самого микрофона, будто наклонилась близко.

Мое имя.

Потом я нашла всему объяснение, правда нашла. Инженер из области приезжал, лазил в тракт, показал: перекрестные наводки, старая земля, паразитная связь между каналами. Все сходилось. Я даже успокоилась. Написала объяснительную, где нет ни Зои, ни дыхания — только «наведенная помеха».

Одно не сошлось.

В ту ночь наши часы — станционный эталон, сверенный по атомному сигналу из Москвы, — ушли ровно на секунду вперед. На одну. И городские, на башне, ушли. И мои, наручные. Все разом. Инженер сказал: совпадение, скачок сети, бывает.

Бывает.

Только эту секунду с тех пор никто не может вернуть. Она где-то есть — лишняя, ничья, — и когда я теперь слышу по телефону тот теплый усталый голос: «Московское время... ровно», — я жду паузу. Одну целую и две десятых.

И все считаю: не станет ли она чуть длиннее.

В Тбилиси вино помнит все. Особенно то, что люди хотели бы забыть.

Мой дед, Реваз Абашидзе, не произносил фамилию Гуриели за столом. Он ее выплевывал — вместе с виноградной косточкой, коротко, в сторону. Восемьдесят лет. Восемьдесят лет две семьи делили один каменистый склон над Курой, в Ортачала, где виноградники сползают к воде рыжими террасами, и делили одну общую ненависть, аккуратно разлитую по поколениям, как молодое вино по кувшинам-квеври.

Я выросла на этой ненависти. Впитала ее раньше, чем научилась отличать саперави от ркацители.

Историю мне рассказывали как сказку на ночь — только вместо доброго конца там был обман. В шестидесятом году, на большом конкурсе виноделов, дед Дато, старый Вахтанг Гуриели, украл у моего деда рецепт. Не бумажку — саму суть, пропорцию, тот неуловимый шаг, после которого вино перестает быть просто вином. Украл, выдал за свое, взял медаль. С тех пор — камни через ограду. Перерезанные шланги полива. Собаки, которые почему-то травились именно с той стороны, откуда дул ветер от чужого дома.

А я перелезла к ним за мячом.

Племянник, Гига, шести лет от роду, запустил свой драгоценный красный мяч аккурат через стену — в стан врага. И заревел так, будто рухнул весь мир. Ну что мне было делать. Я подоткнула юбку и полезла по теплым, нагретым июльским солнцем камням, чувствуя пальцами каждую трещину, каждый мох в этих трещинах, и думала только одно: скорее бы обратно.

Спрыгнула.

Он стоял среди лоз и смотрел на меня.

Высокий, в закатанной по локоть рубашке, руки в земле по запястья — настоящий, работающий на своей земле мужчина, а не наследник вражды из дедовых страшилок. Я его таким не представляла. Я его вообще никаким не представляла — он был для меня словом. Гуриели. Ругательством.

— Ты, кажется, за этим. — Он поднял мяч. Не бросил. Держал и смотрел, и в уголке рта у него дрожало что-то, похожее на смех, который он из вежливости придушивал. — Абашидзе. Я угадал?

— По чему угадал?

— По злому лицу. У вас всех такое, когда вы на нашей земле.

Наглец.

Я должна была вырвать мяч и уйти. Молча, гордо, как учили. Вместо этого я спросила — зачем, до сих пор не знаю — почему у них лозы подвязаны так, а не иначе. И он начал объяснять. И объяснял, представьте, минут сорок. Или час. Я не считала.

Потом было еще много вечеров, о которых не знал никто.

Мы встречались там, где кончались оба виноградника и начинался узкий заросший овраг — ничья земля, полоса перемирия шириной в три шага. Дато приносил хлеб и сыр в тряпице. Я — краденое из погреба вино своего деда, то самое, спорное, из-за которого все и началось. Мы пили его в темноте, из одной чашки, передавая друг другу, и это было как целоваться, только медленнее.

— Попробуй наше, — сказал он однажды и достал бутылку без этикетки.

Я попробовала. И замерла.

Оно было тем же. Понимаете? Дедов вкус — тот неуловимый шаг, гордость нашей семьи, украденная гордость — жил в вине Гуриели. Один в один. У меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Значит, правда, — прошептала я. — Ваш дед действительно украл.

Дато долго молчал. Ночь стрекотала цикадами, где-то внизу глухо ворочалась Кура, и огни моста Мухранского дрожали в черной воде далеко-далеко.

— Нет, — сказал он наконец. — Не украл. Мой дед и твой дед сделали это вино вместе. Вдвоем. До конкурса они были друзья — ближе, чем братья. Рецепт был общий.

— Тогда почему…

— Потому что медаль дали одну. — Он смотрел не на меня, в темноту. — Одну на двоих, а гордость на двоих не делится. Твой дед решил, что его обошли. Мой — что его предали, когда его назвали вором. И оба всю жизнь молчали, что придумали этот вкус вместе. Проще ненавидеть, чем признать, что скучаешь.

Я сидела на холодной земле ничьей полосы и держала в руках чашку с вином, в котором была растворена целая семейная война. Восемьдесят лет. Собаки, шланги, косточки, выплюнутые в сторону.

И все — из-за двух стариков, которые слишком любили друг друга, чтобы это выдержать.

— Мой дед умирает, — сказала я тихо. — Врачи говорят, до осени. До сбора он уже не доживет.

Дато повернул голову. В темноте я не видела его глаз — только чувствовала.

— Мой тоже плох, — сказал он. — Лежит. Почти не встает.

Мы посмотрели друг на друга. И оба поняли одну и ту же безумную мысль, не сговариваясь, — так, как понимают только те, кто провел слишком много ночей на узкой полосе между двумя враждами.

— Приведи его, — сказал Дато. — Я приведу своего. Здесь. На ничьей земле. Пусть попробуют одну чашку. В последний раз.

— Они убьют нас. Оба.

— Может быть. — Он взял мою руку, испачканную его же землей, и не отпустил. — Но мы уже враги для всех, кто нам дорог, Нино. Так давай хотя бы будем врагами вместе.

Я не ответила.

Я просто не отняла руку.

А над Ортачала всходила поздняя луна, заливая молоком оба виноградника — и наш, и чужой, — так, будто не видела между ними никакой разницы. Будто ее и не было никогда.

Ночь легла на Мышкин осторожно, будто боялась разбудить город. Волга внизу дышала туманом. Где-то на Успенской брехнула собака — и смолкла, устыдившись.

Аленка не спала.

Восьмой день гостила она у бабушки, восьмую ночь глаза не хотели закрываться, а если и закрывались — толку с них было как с дырявого ведра: вода уходит, а напиться не успеваешь. В городе, откуда ее привезли, засыпалось легко под гул машин и лифта. Здесь же тишина стояла такая плотная, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. И вот эта самая тишина не пускала сон.

Луна заглядывала в окошко деревянного дома на Никольской. Половицы пахли воском и сушеной мятой. Бабушка спала за стенкой, посапывая ровно и уютно, — вот кому сон дался без спроса.

А ровно в полночь из-за печки послышался деликатный кашель.

Так кашляют, когда очень хотят, чтобы их заметили, но воспитание не позволяет сказать «эй, я тут». Аленка приподнялась на локте.

Из щели между печью и половицей вылез мышонок. Не простой — в жилетке табачного цвета, с крохотными часами на цепочке и в очках, сползших на самый кончик носа. Он снял их, подышал, протер полой жилетки. Водрузил обратно.

— Опять не спим, — сказал он не то с укором, не то с сочувствием. — Восьмая ночь. Я считаю. У меня, знаете ли, работа такая — считать.

— Ты кто? — прошептала девочка. Удивиться толком она не успела; в этом городе, где мышей рисуют на каждом заборе и держат целый музей, говорящий мышонок казался почти уместным.

— Хранитель, — он поклонился. — Смотритель Мышкинского сонного склада. Должность скромная, зато древняя. Пойдемте. Ваш сон потерялся, а без вас его не сыскать.

Потерялся сон. Надо же.

Она натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин платок — тот пах сеном и чем-то еще, теплым, как детство самой бабушки, — и они вышли.

Мышкин ночью был другой.

Днем это городок как городок: резные наличники, купеческие лабазы, лоточники с пряниками, туристы с теплохода, которые ахают на каждую мышь. А сейчас — ни души. Фонари на Успенской площади горели вполнакала, желто и сонно. Успенский собор стоял белой громадой, и золото на кресте не блестело, а мерцало, будто и оно задремало стоя. Туман поднимался от реки по улочкам, заворачивал за угол Карла Маркса, полз к рыночной площади. Тихо было. Так тихо, что Аленка слышала, как под валенком хрустит первый ледок в лужице.

— Быстрей, — поторапливал мышонок, семеня впереди. — Пока паром не ушел.

— Какой паром? Ночью?

— Ночной, разумеется. Дневной возит людей. Ночной — сны.

Они спустились к Волге по деревянной лестнице, у которой Аленка днем считала ступеньки и всегда сбивалась. Река лежала черная и гладкая, а на том берегу тонкой ниткой светились огни — не то деревня, не то отражение звезд, кто их разберет в такой час. У причала стоял паром. Не железный, здешний, а маленький, дощатый, с фонарем на носу; за штурвалом дремал кот — рыжий, огромный, важный, как городничий.

Кот приоткрыл один глаз.

— Двое, — сказал мышонок. — Девочка и ее сон. Сон, правда, еще поймать надо.

Кот зевнул, показав розовую пасть, и лениво повел лапой: садитесь, мол. И странное дело — мышь и кот, а не ссорились. Ночью, видать, у всех перемирие.

Паром отошел беззвучно. Вода даже не плеснула. Туман расступался перед фонарем и смыкался за кормой, и Аленке казалось, что плывут они не по Волге, а по молоку, разлитому до самого края мира.

Остров вырос из тумана сразу, будто его вынули из кармана.

Небольшой такой островок, а на нем — амбар. Длинный, бревенчатый, с тысячей окошек, и в каждом мерцал огонек. Мышонок отпер дверь ключиком с бороздкой в виде мышиного хвостика.

Внутри пахло сеном, ромашкой и почему-то парным молоком.

По всему амбару, от пола до самой крыши, тянулись полки. А на полках, завернутые в лоскутки лунного света, лежали сны. Чужие. Спелые, теплые, тихо посапывающие. Один — как клубок серой пряжи. Другой — как стеклянный шарик, внутри которого падал снег. Третий свернулся котенком и во сне подергивал лапкой.

— Ваш где-то здесь, — сказал хранитель. — Но искать придется самой. Чужой возьмете — всю жизнь чужие сны видеть будете. А это, доложу я вам, морока.

— А как узнать, который мой?

— По тишине узнаете. Ваш сон единственный не шумит.

Вот тебе и загадка.

Аленка пошла вдоль полок. Сны переговаривались — тихонько, на своем наречии: один звенел бубенцами, другой шелестел морем, третий бормотал таблицу умножения (наверное, чей-то ученик, бедолага, и во сне зубрит). Шум, гам, сонная ярмарка. Она шла и слушала, шла и слушала. Устала. Присела на ступеньку.

И тут услышала — тишину.

В дальнем углу, на нижней полке, у самой земли, лежал сон и молчал. Совсем. Не звенел, не шептал, не ворочался. Просто был — как теплый камушек, нагретый ладонью. Она протянула руки, и он сам скользнул в них, доверчиво, признав хозяйку.

Легкий-легкий. Пах бабушкиным домом.

— Нашли, — обрадовался мышонок и даже подпрыгнул. — А ведь боялся, что до утра проищем. Спасибо. Мне, знаете ли, за потерянные сны выговор.

— Тебе? За что?

— За недосмотр. Восемь ночей у ребенка сна нет — это, по-нашему, чрезвычайное происшествие. — Он опять протер очки. — Вы просто дом сменили. А сон, глупенький, остался ждать вас на старом месте, в городе. Пришлось перевезти. Теперь-то он вас нашел.

Обратно плыли уже под гаснущими звездами. Небо на востоке, за Успенским собором, чуть посветлело — не рассвет еще, а только обещание рассвета. Кот высадил их у лестницы, приподнял на прощание фонарь. Мышонок проводил до самой калитки.

— Сон в подушку положите, — наказал он. — И спите на здоровье. А захотите со мной свидеться — не выйдет. Меня видят только те, кто сон потерял. У кого он есть — тем я без надобности.

— Жалко, — честно сказала Аленка.

— И мне, — вздохнул хранитель. — Ну. Спокойной ночи, что ли.

Он юркнул за печку — только хвостик мелькнул да звякнули часики на цепочке.

Аленка легла. Положила теплый тихий сон под щеку — и он растекся по ней, как мед по теплому хлебу, добрый, домашний, ничей больше.

За окном таял туман. Волга внизу поворачивалась во сне на другой бок. Где-то на Никольской чуть слышно пробили часы — раз, два, — а третьего удара она уже не услыхала.

Утром бабушка спросит: «Ну что, выспалась наконец?» И Аленка кивнет. А про мышонка в жилетке и рыжего кота на пароме не расскажет никому.

Некоторые сны нужно хранить самим.