Мистика

Стеклянные глаза я держу в коробке из-под конфет. По размерам: пятый — лисий, восьмой — для рыси, двенадцатый почти не трогаю, это уже медвежий, а медведя в наши края последний раз приносили лет пятнадцать назад, да и тот попался мятый, как старый рюкзак.

Меня зовут Захар. Я набиваю мертвых, чтобы они выглядели живыми.

Профессия тихая. Село наше — Заречье, что за Кокшеньгой, в Вологодской области, где по осени туман встает от реки такой, что своих сапог не видно. Люди привыкли не привыкать ко мне. Знают: у Захара в сенях сохнет недоделанная лиса, а на верстаке лежит глухарь с распахнутым горлом и опилками вместо нутра. Кто перекрестится, кто закажет — рыбину на стену, кота любимого, «чтоб как раньше, на подоконнике сидел». Я не отказываю. Мертвые платят исправно. Если считать, что платят, конечно, их хозяева.

Я люблю свою работу. Странно звучит, да? Но я объясню.

Живое врет. Живое дергается, чихает, стареет у тебя на руках. А мертвое — честное. Мертвое замирает в той позе, в какой ты его оставил, и держит эту позу верно, как солдат на посту. Я даю ему вторую тишину — гладкую, стеклянную, без единого шва, если руки не подвели. За это меня и держат в селе. За тишину.

Чай я пью без сахара, зато с сушеной душицей — набираю ее по июлю на угоре за фермой. Запах у нее как у остывшей избы, где давно никто не топит. Мне нравится. Напоминает мастерскую отца, где я мальчишкой держал тушки, пока он шил.

Через дорогу от меня — дом Гоши.

Гоша — не старый, но какой-то весь ношеный. Живет с матерью, вернее, жил: Анфису Петровну хоронили года три назад, всем миром, зимой, когда земля как чугун. Только вот странно. Похоронили — а Гоша траур не снял. Ходит в ее платке иногда. Смеется редко, но если смеется, то тихо, себе под нос, будто мать в соседней комнате велела вести себя прилично.

Во дворе у него всегда молчат собаки. Я это давно заметил. Псы у нас брехливые, любую тень облают, а гошиных двух кобелей я ни разу не слышал. Стоят у забора и смотрят. Как чучела.

Осенью он стал ко мне захаживать.

Принесет то шкурку ондатры выделать, то попросит клею, то просто сядет на табурет и смотрит, как я работаю. Молчит. Я не против молчунов — сам такой. Но от Гоши молчание шло другое. Плотное. Будто он не молчит, а слушает кого-то у меня за спиной.

Однажды спросил:

— Захар, а человека можно?

— Чего можно?

— Набить. Как лису.

Я хмыкнул. Мало ли, что деревенский спросит спьяну, хоть Гоша не пил.

— Нельзя, — говорю. — Кожа человеческая тонкая, тянется дурно, не держит форму. И грех, Гоша. И статья.

Он покивал так, будто я подтвердил что-то, что он и без меня знал. И ушел, шаркая материными галошами.

В ту ночь я не спал. Крутил радио — ловится у нас плохо, но иногда сквозь треск пробивается что-нибудь из старого. Пробилось. Хриплый, знакомый голос, кассетный, как из детства:

«Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь».

Я выключил. Не идет мне про спокойную ночь.

Через неделю Гоша принес кожу.

Свернута была в чистую холстину, аккуратно, как хлеб. Развернул — а у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. Кожа большая. Гладкая. Без шерсти. С той стороны, где мездра, — прожилки, каких у зверя не бывает. И на краю, у самого сгиба, — родинка. Круглая, темная. Такие бывают у людей на пояснице.

— Выдели, — сказал Гоша. — Тонко. Чтоб мягкая была. Мама любит мягкое.

Я стоял и держал эту холстину, и слушал, как в сенях тикают часы, которых у меня нет.

— Откуда, — говорю, а голос садится, — откуда лось-то, Гоша? Не сезон.

Он улыбнулся. Тихо. Себе под нос.

— Лось, — повторил. — Ну да. Лось.

И посмотрел мне за спину. Туда, где никого не было. И сказал уже не мне:

— Он поможет, мам. Он умеет с тишиной.

Я выпроводил его. Не помню как. Сунул холстину обратно, сказал — приду завтра, гляну по свету, при лампе не разобрать. Он ушел довольный. А я запер дверь на засов, чего не делал никогда, у нас в Заречье замков не держат.

Всю ночь я перебирал в голове три года. Заезжего рыбака, что снял у Гоши угол и «уехал по темноте, не попрощавшись». Почтальоншу Валю с соседнего села, которую «волк, наверно, задрал, вон следы». Собак, которые не лают, потому что уже не могут. И мать. Анфису Петровну, которую хоронили в закрытом гробу, потому что «сильно исхудала, не надо людям смотреть».

Мать, которая до сих пор велит ему вести себя прилично.

Под утро в окно поскреблись.

Тихо. Ногтем по стеклу. Раз. Другой. Я лежал и не дышал, и смотрел в потолок, где ходили тени от голого клена за окном, — качались, тянулись, обшаривали избу, как чьи-то руки.

— Заха-ар, — позвали из тумана. Ласково. — Ты чего заперся? Мама спросить велела. Ты же с тишиной умеешь. А мы новую тишину нашли. Твою.

Засов держит. Пока.

Стеклянные глаза лежат в коробке по размерам. Я думаю — какой размер под человеческий. Двенадцатый, наверное. Как медвежий. Только теперь я не уверен, кому их вставят: тому, кто скребется, — или тому, кто пишет вам это, запершись, и слушает, как в сенях все громче тикают часы, которых у него нет.

Марина Гольцева тринадцать лет вела бухгалтерию фирмы «Стройсбытсервис». Мелкая контора, три склада, вечно недовольный директор, вечно голодная налоговая. Дебет, кредит, авансовые, сверки. Ноль романтики. Марина умела ровно одно, зато умела намертво: находить, где в бумагах спрятана дырка. Недостача пряталась от всех — от нее не пряталась ни разу.

Жила она одна, в двушке на Партизанском, с котом Дебетом (Кредита не завела — не потянула бы двоих). Вечера были одинаковые. Чай, сериал вполглаза, кот на коленях, завтра снова цифры.

В ту ночь она проснулась от шороха на кухне.

Мыши, подумала. Встала, пошла. Включила свет.

Из-за холодильника вылезал старичок.

Ростом с электрический чайник, борода до пупа, весь в серой пыли, как будто его вытряхнули из старого пылесоса. В руках — толстая книга в кожаном переплете, распухшая от закладок. Он посмотрел на Марину снизу вверх, поправил очки — крохотные, на веревочке — и сказал деловито, без всякого «здрасьте»:

— Марина Аркадьевна. У нас ревизия. А книги не сходятся.

Нормальный человек бы закричал. Или хлопнулся в обморок. Или полез бы в интернет искать телефон психиатра.

Марина надела очки, которые всегда лежали на подоконнике, села на табурет и спросила:

— За какой период?

Старичок обмяк, как проколотый мяч. По его лицу было видно: он ждал крика. Он к крику готовился. А тут — «за какой период».

— Столетний, — сказал он тихо. — Столетний цикл, матушка.

Звали его Прохор. Домовой. Не Мариного дома — Марин дом был панельный, семьдесят девятого года, домовые там не заводятся, там даже тараканы не приживались. Прохор был домовым Дома. Большого. Того самого, что стоит вне всех улиц и куда сходятся ниточки от каждого жилья, где кто-то хоть раз сказал «дом, милый дом» и имел это в виду.

Марина этого, конечно, сразу не поняла. Она поняла другое — по тому, как Прохор держал книгу. Так держат гроссбух, в котором знаешь, что беда, но не знаешь где. Знакомая хватка. Родная.

— Показывай, — сказала она.

Вот тут и случилось попадание. Прохор взял ее за рукав халата — а дальше кухня сложилась, как салфетка, и они оказались Там.

Дом был огромный. Бесконечные полки, на полках — книги, в книгах — учет. Кто в каком жилье живет, кто ушел, кто родился, сколько тепла надышали, сколько ссор, сколько «с новосельем». Все считалось. Все сводилось. Раз в сто лет приходила Ревизия — не человек, не дух, а просто Тишина с большой буквы, которая проверяла, сходится ли жизнь с записями. Если сходилось — Дом стоял еще век. Если нет — Дом закрывали. А вместе с ним тихо гасли все жилища, что к нему привязаны. Не рушились — просто переставали быть домами. Становились квадратными метрами.

— И сколько не сходится? — спросила Марина, листая первый том. Почерк был чудный, с ятями, но цифры есть цифры.

— Много, матушка. Тепла ушло больше, чем пришло. Уж лет сорок как. Я считал-считал, не нашел. А завтра Ревизия.

Марина села. Разложила тома. Попросила чаю — Прохор притащил, в наперстке, но крепкий. Кот Дебет, невесть как увязавшийся следом, устроился на самом толстом гроссбухе и смотрел на все это с видом главного аудитора.

Она работала до утра. То есть до того, что тут было утром — серый ровный свет ниоткуда.

И нашла.

Не воровство. Никто не крал тепло Дома. Просто учет велся по-старому: тепло считали только по печкам, по живому огню, по «затопили-протопили». А сорок лет назад люди перестали топить печи. Пошли батареи, потом газ, потом эти, как их, теплые полы. Дом продолжал греться — но новым способом, которого в книгах не было. Прохор честно записывал приход по печкам, а печек не стало. Вот тепло и «уходило в минус» — не пропадало, а просто не учитывалось.

Классическая история. Учетная политика не поспела за жизнью. Марина такое у себя на фирме разгребала каждый квартал, когда директор внедрял что-нибудь новое, а в плане счетов этого не было.

— Не недостача у тебя, Прохор, — сказала она. — У тебя методика устарела. Тепло есть. Ты его просто не тем прибором меришь.

Они переписывали книги вдвоем до самой Ревизии. Марина диктовала новую форму учета — по теплу вообще, а не по огню; по любви к жилью, а не по дыму из трубы. Прохор писал, обливаясь слезами и чернилами. Кот храпел на гроссбухе.

Тишина пришла ровно в срок. Она была — как в кабинете перед тем, как инспектор скажет «а вот тут у вас вопросик». Марина знала эту тишину лучше, чем свою квартиру. Она встала, положила ладонь на новые книги и сказала ей, Тишине, ровно и без страха, как говорила налоговой:

— Все сходится. Первичка вот. Регистры вот. Расхождение — техническое, устранено, акт приложен.

Тишина постояла. Полистала. Кажется, даже удивилась — второй раз за ночь кто-то ее не боялся.

И отступила. Дом остался стоять на век.

Цена была тихая. Когда Прохор вернул Марину на кухню, за окном светало по-настоящему, минское, серенькое. И она вдруг поняла, что не помнит лица матери. Не факты — факты помнила. А лицо стерлось, как плохо пропечатанная копия. Прохор, пряча глаза, объяснил: Ревизия за работу берет память. Немного. Один образ. Такой закон, матушка, извини, не я придумал.

Марина долго сидела. Потом достала из шкафа старый альбом, нашла фото. Лицо вернулось — на бумаге. Она поняла: вот зачем люди хранят снимки. Не для памяти. На случай ревизии.

Прохор перед уходом оставил на столе визитку. Настоящую, из плотной бумаги, с ятями: «Дом. Учет. Прохор». И приписку внизу: «У соседнего Дома тоже книги поплыли. Не выручишь по старой памяти?»

Марина посмотрела на кота. Кот посмотрел на нее.

— По старой памяти, — сказала она и усмехнулась. — Смешно. Ну давай глянем, что там у них за период.

На работу она в тот день опоздала впервые за тринадцать лет. Директор орал. Марина слушала вполуха и думала, что у нее, кажется, появилась подработка. Ночная. Без чека. Зато со смыслом, какого в «Стройсбытсервисе» не водилось отродясь.

Дачу я закрываю всегда в один день — вторая суббота октября. Не раньше, не позже. Отец так делал, и я так делаю: свет вырубить на щитке, воду слить из бака, ставни на щеколду, дверь на два оборота. Сорок минут — и до мая.

Поселок наш — под Кимрами, за рекой, шесть улиц садовых участков, к октябрю пустых, как выеденное яйцо. Все уже разъехались. Дачники — народ дисциплинированный: отплодоносило — по домам. Остаются вороны да я.

В ту субботу я приехал последней электричкой на девять сорок, дошел от платформы пешком (автобус по осени не ходит), фонариком светя под ноги. Сыро. Пахло прелым листом и дымом — кто-то за рекой жег ботву. Обычный вечер. Тыщу раз такой был.

Калитка скрипнула, как всегда. Замок на двери — целый, я проверил сразу, машинально, привычка от тестя-мента осталась. Все заперто. Я отпер, вошел, щелкнул выключателем в сенях.

И встал.

В доме было тепло.

Не так, как в летний день, когда солнце нагреет — а живым теплом, как будто печку недавно топили. И запах. Заварки. Свежей, крепкой черной заварки — той, что мать всегда брала, грузинскую, со слоном на пачке.

Я прошел на кухню.

На столе стоял чайник. Наш, эмалированный, синий, с отбитым носиком. Я тронул бок ладонью — теплый. Не горячий, а именно теплый, как бывает через полчаса после того, как сняли с плиты. Рядом — чашка. От нее шел пар. Тонкая струйка, вилась вверх, к лампочке, и таяла.

Кто-то только что пил здесь чай. Минут пять назад. Может, десять. Кто считал.

Первая мысль — нормальная, человеческая: залезли. Бомжи, подростки, кто угодно. Печку затопили, погрелись, чаю попили — а я спугнул, они и дернули через заднее окно. Логично же. Я даже приободрился от этой логики, ухватился за нее, как за поручень.

Пошел проверять окна. Все на шпингалетах. Изнутри. Заднее — заколочено еще с весны, я сам гвозди бил, ржавые шляпки на месте, никто их не трогал.

Ладно. Дверь? Дверь я отпер сам, своим ключом. Второй ключ — у меня в кармане, дубликат — дома, в Твери, в ящике комода. Больше ключей нет. Сорок лет как нет.

Тогда я посмотрел на пол.

Следы.

Мокрые следы босых ног. Небольших — женских, наверное, или детских. Они шли от порога, через кухню, к столу. Отчетливые, темные на крашеных досках. Я присел, потрогал — влажные. Настоящие.

Они вели в дом. Внутрь.

Обратных — не было. Ни одного. Как будто человек вошел, дошел до стола — и не вышел. Растворился.

Вот тут у меня в затылке зашевелилось. Мерзко так, волосками.

Я выпрямился — и увидел чашку как следует. По-настоящему увидел.

Белая. С тонкой синей каемкой. И васильком сбоку — одним, чуть кривоватым, будто рисовали от руки. Я знал эту чашку. Я вырос с этой чашкой. Мать пила из нее каждое утро, тридцать лет, а когда ее не стало, чашка осталась мне.

А в две тысячи семнадцатом я ее разбил. Уронил, мыл посуду по пьяни после поминок дядьки, она грохнулась о раковину и раскололась натрое. Я собрал осколки, завернул в газету — почему-то не смог просто в ведро, — и выкинул в контейнер у станции. Семь лет назад. В другом городе.

А теперь она стояла на столе. Целая. С паром.

Я не помню, сколько простоял. Долго. Свет мигал, за окном шумели голые ветки, и я все ждал — сам не знаю чего. Что войдет кто-то? Что скажет что-то?

Не вошел никто.

Я сделал единственное, что пришло в голову. Разумное. Я взял чашку — она была теплая, чай в ней еще не остыл, крепкий, черный, с ломтиком лимона (мать всегда клала лимон), — и вынес во двор. Вылил под яблоню. Чашку поставил на пенек. Ушел в дом. Слил воду, вырубил свет на ощупь, запер дверь, накинул щеколды на ставни.

Сорок минут. Как всегда.

Уходя, я посветил фонарем на пенек. Пусто. Чашки не было. Ни на пеньке, ни под ним, ни в траве. Я искал минут двадцать, на карачках, в мокрой листве. Нет ее.

В поезде обратно я все крутил это в голове. Рационально. Замок цел — значит, у кого-то есть ключ, забыл про дубликат, отдал соседке когда-то. Тепло — печка остывала медленно, кто-то был днем. Следы — да мало ли, вода натекла. Чашка — ну, похожая, таких василькового узора при Союзе миллион выпустили, обознался в темноте, разволновался.

Все складывалось. Почти все.

Кроме одного.

В той чашке, что я вылил под яблоню, плавал ломтик лимона. А лимона у меня на даче не было. И быть не могло — я туда с весны не завозил ничего скоропортящегося. Свежий лимон, тонко нарезанный, желтел на дне.

Мать всегда клала лимон. Только она. Я — никогда, я лимон не люблю.

Дачу я в тот год закрыл. И в следующий не поехал — продал, не глядя, за полцены.

Но каждую вторую субботу октября, ровно к девяти вечера, у меня на кухне в Твери начинает пахнуть заваркой. Грузинской. Со слоном на пачке. И я знаю: если сейчас пройду на кухню — на столе будет стоять чашка. С васильком. С паром.

Я туда не хожу.

Землемер верит числам. Люди пусть рассказывают что хотят — складно, с придыханием, со слезой. Рулетка и тахеометр не умеют ни привирать, ни жалеть. В этом Николай Тарасович находил особый покой: где угодно наврут, а земля — нет. Землю можно только перекопать. Но она все равно помнит, где что лежало.

Зыково встретило его туманом по пояс. Вологодская глухомань, конец октября, дорога — две колеи в раскисшей глине. Кадастр гнал перемерять старые участки под новые документы, и Николай тащился от двора к двору с треногой на плече, злой и мокрый.

У водоразборной колонки курили двое стариков.

— Ты, мил человек, к прохоровскому не суйся под вечер, — сказал один, сплюнув. — Нехорошее там место.

— Скотина туда не идет, — поддакнул второй. — Хоть кнутом гони. И снег по осени тает первым — вон на задах, где бурьян. А по ночам, бывает, воет там. Не то ветер, не то бабий голос. Люди слыхали.

— Учтем, — буркнул Николай, не поднимая головы. Ветер и голос. Как же.

Прохоровский двор стоял на отшибе. Дом почернелый, оседающий, с одним живым окном. За окном — фигура. Старик. Смотрел.

Вышел он не сразу. Николай уже расставил треногу у задней межи, когда скрипнула калитка.

— Чего меряешь? — Степан Прохоров оказался жилистым, лет под семьдесят, с лицом как печеное яблоко. В руках — ничего. Но у поленницы, в двух шагах, торчал воткнутый топор, и глаза старика то и дело возвращались к нему. Проверяли, на месте ли.

— Границы уточняю. По кадастру. — Николай приник к окуляру. — Самогонки не предлагайте, я на работе.

— Да я и не... — Степан осекся. — Меряй, меряй. Только там мерить нечего. Забор мой, огород мой, все как было.

Вот тут-то Николай и полез в планшет за старым планом.

План села семьдесят четвертого года. Пожелтевшая калька, тушь, аккуратные саженные промеры. Прохоровский участок — вот он, прямоугольник. Задняя межа: сорок два метра. А по колышку, что Николай только что вбил по забору, выходило тридцать девять. Он перемерил. Дважды. Лентой, потом дальномером.

Тридцать девять. Ровно на три метра короче, чем полвека назад.

Забор кто-то отодвинул внутрь двора. А соседский надел ровно на эти три метра прирос — там, где раньше проходила общая межа, теперь стояла глухая прохоровская изгородь, сдвинутая к дому.

И еще одно.

На старом плане, у самой задней межи, стоял значок — колечко с крестиком. Колодец. Всякий землемер такой знак читает с ходу. Колодец, вырытый еще, поди, при дедах.

Николай поднял голову. Посмотрел на бурьян в углу двора — туда, где по кальке полагалось быть колодцу.

Никакого колодца. Ровная земля. Крапива в рост человека, гуще и злее, чем везде. И — он присел, тронул рукой — грунт под крапивой чуть просевший. Блюдце. Неглубокая, широкая ложбина, какая всегда остается, когда засыпанная яма годами оседает, дышит, уплотняется.

Вот тебе и «снег тает первым». Рыхлая насыпь держит тепло иначе, чем целина. Вот тебе и «воет по ночам» — ветер гуляет в остатке старой обсадной трубы, что торчала из-под бурьяна ржавым обломком, и гудит в нее, как в дудку. Никакой нечисти. Простая физика. Простая, холодная арифметика оседающего грунта.

Колодец засыпали. Забор сдвинули внутрь, чтобы засыпанное место оказалось поглубже во дворе, подальше от чужих глаз. И сделали это очень давно.

— А колодец-то ваш куда делся? — спросил Николай, не оборачиваясь. Ровно спросил, буднично.

За спиной стало тихо. Совсем. Даже дождь будто убавили.

— Пересох, — сказал наконец Степан. Голос сел. — Обвалился. Засыпали мы его... тогда же... давно.

— Когда — тогда?

— Годов... — старик замолчал. — Не помню я. Много воды утекло.

Николай выпрямился. Осенний туман лип к лицу.

Он вспомнил, как у колонки старик обронил вскользь, между делом: «А хозяйка-то прохоровская, Валентина, к хахалю в город подалась — да лет двадцать с лишком тому. Как ушла в одну осень, так и с концами. Ни письма, ни весточки». Ушла. В одну осень. Ни весточки.

В ту самую осень, когда засыпали колодец и передвинули забор на три метра.

Женщина, которая двадцать два года «в городе». Колодец, которого нет ни в земле, ни в живых. Межа, которая не сходится ровно на длину чужого молчания.

— Ты вот что, — сказал Степан тихо и подошел ближе. Топор у поленницы был теперь у него за спиной, и рука его как бы сама собой оказалась там, у топорища. — Ты меряй свою бумагу и уезжай. Нечего тут. Забор поставлю где скажут. А в землю мою не лезь.

Туман. Пустая деревня. Ни души на версту.

Николай медленно свернул планшет. Улыбнулся — так, чтоб вышло безобидно.

— Да мне что, Степан Кузьмич. Мое дело — цифры. Схожу до машины, планшет сел, зарядить надо. Завтра доформлю.

Он шел к калитке ровным шагом, спиной чувствуя старика, топор и просевшее блюдце в углу двора. Под ребрами дергалось что-то, как рыба на крючке. Но шаг он не сбил. Землемер не бежит. Землемер уходит.

В районе он не поехал в контору. Поехал в отдел. Положил на стол выписку, старую кальку и свой сегодняшний промер — три метра расхождения по задней меже, исчезнувший колодец, засыпанный в ту же осень, когда пропала без вести Валентина Прохорова.

— Копать надо, — сказал он следователю. И повторил единственное, во что верил всю жизнь: — Люди врут. Земля — никогда. Она просто ждет, пока кто-нибудь возьмет рулетку.

Колодец вскрыли через неделю. На глубине трех метров земля наконец отдала то, что двадцать два года держала при себе.

Часы врут только чужими руками. Сами по себе они честны до занудства: спешат — значит, механизм захворал, отстают — сохнет масло, стоят — кончился завод либо кто-то держал маятник пальцем. Все. Больше причин нет. Мистики в часах не больше, чем в кастрюле.

Гурам Ясонович Кобахидзе чинил время в Тбилиси сорок лет. Подвальчик на Сололаки, три ступеньки вниз, окно вровень с тротуаром — видно ноги прохожих, но не лица. Пахло машинным маслом, старой бронзой и грушевым табаком. По стенам тикали, звенели, куковали десятки часов, и все — вразнобой, но каждые честно.

Вечером, когда за окном ноги стали реже, а платаны на бульваре зашумели по-осеннему, вошла женщина. Молодая, в черном, с картонной коробкой, перевязанной бечевкой.

— Дядю схоронили, — сказала она. — Часы из его дома. Продать хочу, а они… стоят все. Соседи говорят, дом такой. Время в нем умирает. Дядя-то часы собирал всю жизнь, а под конец сам в этом доме и остановился.

Гурам развязал бечевку. Не спеша — он все делал не спеша, кроме одного: думал быстро.

Пять часов. Каминные бронзовые с амуром — стрелки на без десяти семь. Наручные, дядины, на потертом ремешке — двадцать один сорок. Кухонные ходики с кошкой, у которой глаза-маятник, — четверть седьмого. Будильник — половина двенадцатого. И скелетон, гордость коллекции, ажурный, весь как на ладони, — ровно семь.

— Соседи, значит, крестятся, — усмехнулся Гурам. — А вы, милочка, во что верите?

— Я? В наследство, — честно сказала она, и Гурам это в ней даже уважил.

Он взял лупу. Механизм, в отличие от человека, никогда не отпирается — только объясни ему, что тебе нужно, и он расскажет все.

Будильник он отложил сразу: завод кончился, пружина слабая, встал сам собой, случайное число. Ходики — гиря доехала до пола, тоже сами. Наручные — обычная механика, снял с руки, полежали, встали, когда вышел завод. Ничего мистического, ленивое железо.

А вот каминные и скелетон он крутил долго.

Каминные бронзовые — восьмидневный ход. Полный завод — на восемь суток. Гурам заглянул внутрь: пружина натянута почти до отказа. Заводили недавно, часов сорок назад, не больше. Такие часы, если их не трогать, шли бы еще неделю. А они стоят. Стрелки — без десяти семь.

Значит, их остановили. Рукой. Маятник придержали, стрелки замерли на без десяти семь.

Скелетон — то же самое. Пружина тугая, ходить бы да ходить. Стоит на семи.

Гурам отложил лупу и посмотрел на женщину поверх очков.

— Когда, говорите, дядю нашли?

— Утром. Соседка зашла, а он в кресле. Доктор сказал — ночью, во сне, сердце. Часа в два-три ночи, говорит.

— В два-три ночи, — повторил Гурам и погладил бороду. — А часики-то спорят с доктором, милочка. Каминные встали без десяти семь. Скелетон — на семи. Не сами встали, заметьте. Их придержали пальцем. А зачем человеку останавливать двое исправных часов на одном и том же часу? Только чтоб сказать: вот, гляньте, в семь вечера сердце и стало, все замерло, время умерло вместе с хозяином. Красиво. Соседи как раз и крестятся.

Женщина сидела очень прямо.

— Мало ли, — сказала она. — Может, дядя сам. Чудной был.

— Может, и сам, — легко согласился Гурам. — Только вот беда: наручные-то, дядины, встали на двадцать один сорок. А это уже без пятнадцати десять. Куда позже семи. И встали не рукой — сами, по заводу, часов через тридцать после того, как их сняли с живой руки. Живой, милочка. Человек живет, ходит, рука качается, часы идут. Умер — рука упала, завод потихоньку вышел, встали. Считаем назад: тридцать часов завода — значит, снял он их с руки или помер около десяти вечера. А доктору кто-то подкрутил картину на семь. Двое каминных на семь, для убедительности.

В подвальчике тикало со всех стен. Вразнобой. Только между ним и женщиной было тихо, как под стеклянным колпаком.

— Зачем, — тихо продолжал Гурам, — кому-то нужно, чтоб дядя умер в семь, а не в десять? Да затем, что в семь у этого кого-то алиби. Гости, соседи, чай во дворе — все видели. А в десять он был один в доме. С дядей. И с чашкой, из которой дядя свое сердце и выпил.

Женщина медленно встала. Небольшая, худенькая, а рука, что легла на коробку с часами, вдруг стала твердой.

— Вы старый, Гурам Ясонович, — сказала она без злобы, буднично. — Живете в подвале, никто не хватится. А часы — что часы. Скажу, обронила по дороге, разбились. Кто их слушать станет, ваши часы.

— Меня — может, никто, — кивнул Гурам. — А их — послушают. — Он поднял скелетон, повернул к свету, ажурный, весь наизнанку. — Знаете, чем хорош скелетон, милочка? В нем все видно. Каждое колесико. Я, пока с вами беседовал, кое-что записал и в мастерскую свою позвонил — тут племянник за стенкой, слесарит. Он и в милицию сходил, к куму. Люблю я, когда все видно насквозь. Как в этих часах.

За окном, на уровне тротуара, остановились ноги. Несколько пар. И спустились по трем ступенькам.

Женщина опустилась обратно на табурет. Рука с коробки соскользнула. Она не плакала — просто смотрела на пять остановленных часов, будто те и вправду ее предали.

Они и предали. Она сдвинула стрелки на двоих, а про третьи, дядины, забыла — что снятые с руки часы досчитают свое сами, честно, до последнего оборота пружины.

Потом, когда все кончилось и в подвальчике снова стало пусто, Гурам взял каминные с амуром. Открыл заднюю крышку, тронул маятник. Часы качнулись, подумали — и пошли.

Тик. Так.

Время в доме, значит, умирало. Как же.

Время не умирает, милочка. Его просто иногда держат пальцем. А потом отпускают — и оно идет себе дальше, честное, скучное, вечное. Гурам поставил стрелки на верное и стал слушать, как оно тикает. Со всех стен сразу. Вразнобой — но каждые правду.