Мистика

28 марта 1936 года. Арекипа, Перу. Городок, который сам по себе ничем особым не примечателен — белые вулканические постройки, горный воздух, провинциальная скука. Именно здесь появился на свет Хорхе Марио Педро Варгас Льоса — писатель, который потом устроит такое, что маленький Арекипа будет краснеть ещё долго. Девяносто лет. Вдумайтесь: девяносто. За это время сменились режимы в доброй половине Латинской Америки, развалился Советский Союз, изобрели интернет, и вышли три части «Матрицы» — причём третья явно лишняя. А Варгас Льоса всё пишет, всё скандалит, всё держится. Это не просто долголетие — это какое-то литературное упрямство в квадрате.

С детства у него не заладилось. Отец бросил семью до его рождения, вернулся, когда сыну было десять — и оказался тираном из тех, что не спрашивают, а приказывают. В военное училище Леонсио Прадо мальчика отправили именно за то, чтобы сломать его «слишком мягкий» характер. Эксперимент провалился. Зато роман «Время героя» написался сам собой — прямо из этих казарменных воспоминаний, из запаха портянок и звука строевого шага. Книгу опубликовали в 1963-м. В Перу её сожгли — публично, торжественно, с речами. Отличная реклама.

Потом была тётка. Нет, правда. Хулия Урквиди — тётка его двоюродного брата, разведённая дама тридцати двух лет — приехала из Боливии, и восемнадцатилетний Марио немедленно потерял голову. Какой-то мерзкий холодок под рёбрами у всей семьи, когда выяснилось. Они поженились тайно, против воли всех и каждого. Скандал был гомерический. Семья кричала. Перуанское общество качало головой. Но брак продержался тринадцать лет. А потом Варгас Льоса написал об этом книгу — «Тётушка Хулия и писака» (1977). Злые языки говорят, что Хулия на него за это обиделась. Добрые языки говорят то же самое, просто другими словами.

К этому времени он уже жил в Европе — Париж, Лондон, Барселона. Бедно, зато продуктивно. Дружил с теми, с кем дружить было выгодно и интересно одновременно. В том числе — с Габриэлем Гарсиа Маркесом. Два главных романиста Латинской Америки, два гения, два левых интеллектуала — казалось бы, друзья навек. Ну да.

И тут — 1976 год. Мехико. Кинотеатр. Маркес входит в зал. Варгас Льоса видит его, подходит — и бьёт в глаз. Прямо там, в фойе. Маркес падает. Фотограф успевает щёлкнуть: Маркес с фингалом, растерянный, рука у лица. Снимок облетает весь мир. Что именно произошло между ними — оба молчали до конца. Официальная версия: что-то личное. Неофициальная: политика, Куба, Фидель Кастро, предательство идеалов. Или всё вместе — кто считал. Они больше не разговаривали до самой смерти Маркеса в 2014-м. Тридцать восемь лет молчания — это уже не обида, это принцип.

Принцип у Варгаса Льосы всегда был. Просто менялся. В молодости — марксист, поклонник Кубинской революции, левый до мозга костей. Потом — медленный, болезненный разворот. К восьмидесятым он уже либерал-консерватор, критик социализма, сторонник свободного рынка. Для Латинской Америки такая эволюция — почти предательство; в тамошних интеллектуальных кругах это называют иначе, покруче. Для него — честность. Левые его возненавидели. Правые не совсем полюбили. Он остался сам по себе — что, наверное, и есть единственная приличная позиция для писателя, если подумать.

В 1990 году он баллотировался в президенты Перу. По-настоящему, серьёзно — не как литературный жест и не как перформанс. Первый тур выиграл. Во втором его разгромил никому тогда не известный Альберто Фухимори — агроном японского происхождения без какой-либо политической биографии. Варгас Льоса уехал в Испанию и написал об этом мемуары — «Рыба в воде». Обиды в книге — через край; честности — тоже. Хороший баланс.

А в 2010-м — позвонили из Стокгольма. «Нобелевская премия по литературе». За «картографирование структур власти и острые образы сопротивления, бунта и поражения личности». Ему было семьдесят четыре. Говорят, был спокоен. Ну, человек, который пережил публичное сожжение книг, развод с тёткой и нокаут в мексиканском кинотеатре — вряд ли особо удивится телефонному звонку из Швеции.

Романы его — отдельный разговор. «Разговор в соборе» (1969) — четыре часа в забегаловке, два человека, вся перуанская диктатура Одрии разворачивается слоями, как луковица: чистить больно и слёзы текут, но остановиться невозможно. «Война конца света» (1981) — Бразилия, 1897 год, фанатики против армии, что-то вроде латиноамериканских «Войны и мира», только жарче и злее. «Праздник Козла» (2000) — диктатор Трухильо, которого всё-таки убьют, три нити повествования, которые сплетаются в такой узел, что читатель сам не замечает, как дочитал до конца в три часа ночи.

Стиль — особый. Не «магический реализм» à la Маркес. Скорее — жёсткий реализм с хирургической точностью: Варгас Льоса препарирует власть. Не ненавидит, не восхищается — именно препарирует. Показывает, как механизм работает изнутри; как коррупция просачивается сквозь институты, как люди ломаются или нет. Это неприятно. Это правда. Это хорошая литература.

Сейчас ему девяносто. Живёт в Мадриде, женат в третий раз — на Исабель Прейслер, бывшей супруге певца Хулио Иглесиаса. Испанские таблоиды в восторге. Перуанцы обижаются, что он давно уехал. Он пишет — или не пишет; кто там следит. Главное, что девяносто лет жизни оставили в мировой литературе такую борозду, что другие писатели до сих пор по ней ориентируются.

Девяносто лет. Фингал под глазом Маркеса. Нобелевка. Тётка. Президентские выборы. Сожжённые книги. Три жены. Если бы кто-то написал такую биографию в романе — редактор бы сказал: «Слишком неправдоподобно. Упростите». А Варгас Льоса взял — и прожил.

186 лет назад родился человек, которого Франция сначала обожала, потом пыталась посадить за решётку, а после смерти уложила в Пантеон. Эмиль Золя. Натуралист. Скандалист. И, пожалуй, единственный писатель XIX века, чьё письмо буквально изменило ход истории.

Начнём с самого очевидного: большинство людей, которые слышали имя Золя, не читали ни строчки его прозы. Знают «Жерминаль» — шахтёры, забастовка, что-то мрачное. Слышали про «Нана» — куртизанка, Париж, порок. И на этом, как правило, всё. А между тем человек написал двадцать томов единого цикла о судьбах одной семьи, документируя Вторую французскую империю так скрупулёзно, что историки до сих пор лезут в его романы за справками.

Двадцать. Томов.

«Жерминаль» вышел в 1885 году — и это было как кулак в лицо буржуазной публике. Золя спустился в настоящие шахты. Натурально слез под землю, пообщался с горняками, понюхал угольную пыль, прожил рядом с теми, кого его читатели видели разве что в газетных хрониках о стачках. Роман получился такой плотности, что от него действительно пахнет потом и метаном — сырой, грубый, без единой попытки сделать бедность живописной. Никакого «облагораживания» нищеты. Голод — это голод. Смерть под завалом — это смерть под завалом. И никаких красивых трущоб.

Критики взвыли: нравственность! приличия! литература обязана возвышать! Золя, судя по всему, отвечал на это примерно так: «Господа, идите в шахту — и поговорите там о возвышенном».

Ещё раньше, в 1877-м, он выпустил «Западню» — роман про алкоголизм среди рабочих. Гервеза, прачка, и её муж-жестянщик, которых абсент и нищета ломают методично, без спешки, без злого умысла. Просто среда. Просто обстоятельства. «Западня» продалась в первый год тиражом, который шокировал издателей — и это при том, что Золя носил ярлык «безнравственного». Или, может, именно поэтому.

Метод Золя называется натурализм — и это не просто красивое слово из учебника, это целая программа. Литература как наука. Писатель как экспериментатор, который берёт людей с конкретной наследственностью и конкретной средой — и наблюдает, что из них вырастет. Семья Ругон-Маккар — двадцать книг, двадцать судеб, одни гены. Кому-то алкоголь разрушает жизнь, кому-то страсть к деньгам, кому-то просто не везёт. Фиксируется всё. Без морали. Без дидактики. Факт.

«Нана» — это про куртизанку. Да, вот так, без обиняков. Девица из народа, которая делает карьеру через постель, разоряет аристократов и в итоге... нет, не торжествует и не раскаивается. Золя просто показывает систему, в которой Нана — не злодей и не жертва, а продукт. Общество создало Нану, а потом возмущается её существованием. Логика железная; читателям она не понравилась. Особенно тем читателям, которые в романе узнали знакомые лица.

Но всё это — детские шалости по сравнению с тем, что Золя устроил в январе 1898 года. Тогда разгоралось дело Дрейфуса — офицера-еврея, которого французская армия обвинила в государственной измене и упрятала на Чёртов остров. Доказательства сфабриковали. Суд всё проглотил. Пресса орала «виновен!» — в основном потому что так было удобней, потому что армия требовала, потому что антисемитизм в конце XIX века был не маргинальной позицией, а вполне салонной. И вот в эту очень удобную, очень слаженную машину несправедливости Золя запустил письмо.

Открытое письмо президенту республики. Напечатанное в газете «Орор». На первой полосе. Заголовок: «J'accuse» — «Я обвиняю».

Он обвинял всех поимённо. Генералов — в фальсификации доказательств. Военный суд — в том, что вынес приговор без улик, по команде сверху. Министров — в попустительстве. Это был поступок человека, который либо ничего не боится, либо что-то там напутал со своими расчётами. Золя не напутал. Он знал, что его будут судить. Его и осудили — за клевету. Приговор: год тюрьмы. Он бежал в Англию.

Бежал. Писатель. В Англию. Потому что написал правду.

Прожил там больше года — в дождях, в мерзком одиночестве, почти без языка. Дрейфуса в итоге оправдали — не сразу, не без боя, но оправдали. Золя вернулся, и пресса встречала его по-разному: одни с цветами, другие с проклятиями. Это, в общем, нормальный финал для человека, который имел наглость быть правым публично.

В 1902 году Золя задохнулся угарным газом в собственном доме — заблокированный дымоход, официально несчастный случай. Через много лет один парижский кровельщик признался перед смертью, что заблокировал трубу намеренно, из политической ненависти к тому, что Золя сделал для Дрейфуса. Признание приняли к сведению; никаких правовых последствий оно не имело. Шесть лет спустя прах Золя перевезли в Пантеон — рядом с Гюго, Вольтером, Руссо. Речи, аплодисменты, государственные почести.

Вот такая история. Человек, который спускался в шахты ради точности описания. Который написал двадцать романов как научный эксперимент над обществом. Который отправил письмо президенту — и лишился родины на год. Которого в итоге положили в Пантеон, и чья гибель, вполне возможно, была убийством за правду. И всё это — один человек, родившийся 186 лет назад. Если вы не читали «Жерминаль» — прочитайте. Не потому что классика, не потому что надо. А потому что это до сих пор живая книга про то, как устроена власть над теми, у кого её нет. Актуальность не истекла. Жаль.

Исследователи из Британской библиотеки обнаружили в архиве Джорджа Бернарда Шоу около сорока писем к театральным режиссерам (1912-1925). Письма содержат черновики диалогов — и в каждом письме персонажи говорят немного иначе. В письме театру «Друри-Лейн» Шоу пишет остроту про парламент. А в письме провинциальному театру Ливерпуля та же сцена кончается совсем другой шуткой. Режиссер театра в Дублине получил вообще особую версию с дополнительным ирландским юмором. Это радикально меняет понимание того, как работал Шоу. Считалось, что драматург просто писал текст, а режиссеры его ставили. На деле же он был куда более практичным — понимал: что смешит лондонцев, то может не рассмешить жителей Манчестера. Шоу помнил: люди ходят в театр смотреть пьесу, не абстрактное произведение. Если нужно было подправить текст для нужного смеха — он это делал без угрызений совести. Доктор Маргарет Фэйрчайлд: он был просто профессионалом. Как современный сценарист, пишущий версии для разных рынков.

Внутренний монолог персонажа не должен быть красивым или логичным. Человеческое сознание — хаос. Туда вторгаются чужие фразы, обрываются мысли, материал путается. Если твой персонаж размышляет очень стройно и красиво — он не размышляет, он произносит речь. Настоящий монолог — это беспорядок, и в этом беспорядке вся правда.

Когда мы думаем, мы не думаем полными предложениями. Мы скачем с места на место. Фраза начинается, потом вдруг перебивается воспоминанием. Потом вспышка тревоги. Потом отвлечение на запах, на боль, на ассоциацию, которая сама по себе странная и необъяснимая. Начинающие авторы часто делают внутренний монолог слишком упорядоченным. Герой размышляет, как в философском трактате. Сергей Жадан в своих романах показывает, как на самом деле звучит человеческая голова внутри. Обрывки разговоров, которые он слышал вчера. Песня из радио. Ассоциация, которая не имеет смысла, но явилась сама по себе. Противоречия. «Я его ненавижу, но... нет, я его люблю, но он... может быть, это совсем не любовь.» Замечу противоречивость в одном монологе? Это живо потому, что неправильно, потому что не отредактировано. Как писать монолог? Первое. Пойми, какие образы и мысли застряли в голове у персонажа. Вторая. Напиши его мысли потоком, не редактируя. Не пытайся сделать логичным. Пусть прыгает. Третье. Прочитай и выбери самые живые куски. Оставь нелогичность, если она выглядит правдиво. Монолог, который кажется случайным и сбивчивым, часто звучит правдивее, чем монолог идеально выстроен.

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые изучают. А есть «Дом листьев» Марка Данилевски — его скорее переживают. Или, если не повезёт, не заканчивают вовсе.

Вышел он в 2000 году. Данилевски писал его несколько лет, передавая главы по электронной почте случайным людям — в интернете, который тогда ещё пах новизной и казался чем-то вроде прилавка с диковинами. Люди пересылали страницы друг другу, как контрабанду. Потом он нашёл издателя, Pantheon Books, который взялся за это с явным азартом и напечатал книгу именно так, как задумал автор. Вот это и важно. Потому что задумал он кое-что странное.

Стоп. Прежде чем объяснять, о чём книга, нужно объяснить, как она выглядит. Потому что иначе не поймёшь ничего.

«Дом листьев» — это академическое исследование несуществующего документального фильма, написанное слепым стариком по имени Зампано (который мёртв, когда история начинается), найденное молодым татуировщиком Джонни Труэнтом, который добавляет к тексту свои сноски — и постепенно сходит с ума прямо у тебя на глазах; а вся эта конструкция ещё и снабжена примечаниями издателей, несколькими приложениями, стихами и страницами, где текст расположен в форме спирали, или вверх ногами, или в виде маленького прямоугольника в центре пустого листа. Слово «дом» напечатано синим. Везде — синим. В каждом предложении. Это не просто дизайн. Это — что-то другое, хотя объяснить точнее сложно даже после прочтения.

Ладно. Собственно, сюжет. Семья Нэвидсонов переехала в дом в Вирджинии — красивый, на лугу, всё чинно. Уилл, фотограф, развесил камеры по всему дому. И вдруг оказывается, что внутри дом на несколько сантиметров больше, чем снаружи. Потом — намного больше. Потом в стене появляется дверь, ведущая в коридор, которого раньше не было. Коридор уходит вглубь — очень вглубь — в темноту, которая не просто тёмная. Она живая. Туда отправляются исследователи. Некоторые возвращаются. Некоторые — не очень.

Звучит как банальный хоррор? Нет, совсем нет. Данилевски не описывает монстра — он описывает ужас в чистом виде, без оболочки. В коридорах дома нет ничего, что можно потрогать или увидеть. Есть только пространство, которое не подчиняется физике, и звук — низкий рокот, который слышишь откуда-то из-за страниц, и ты не уверен: это в книге или это твой холодильник? Твой вентилятор? Соседи снизу?

(Проверяешь холодильник. Нет, это в книге. Вроде бы.)

Говорить о «Доме листьев» как о романе — примерно то же самое, что говорить о фуге Баха как о «просто музыке». Технически верно; по существу — мимо. Данилевски выстроил систему, в которой форма и содержание срослись намертво. Академический текст Зампано анализирует фильм о доме, который буквально поглощает людей. Сноски Джонни превращаются в его собственную историю распада — нервный срыв, наркотики, девушки, которые приходят и уходят, параноя, нарастающая медленно, как плесень за обоями. Всё это вместе создаёт эффект, который литературоведы потом долго пытались назвать правильным словом. Остановились на «нарративном лабиринте». Пресно, но точно.

Самое честное, что можно сказать читателю, который ещё не открывал эту книгу: первые сто страниц — ад. Сухой академический текст, сноски на несуществующих авторов (Данилевски написал около шестисот фиктивных цитат; некоторые так убедительны, что читатели гуглили источники — и не находили, естественно), игра с шрифтами, пустые страницы. Многие бросают. Понять их нетрудно — раздражение абсолютно законное. Но те, кто продирается через первую сотню страниц, рассказывают одно и то же: в какой-то момент что-то щёлкает, и ты понимаешь правила игры; и тогда это становится одним из самых напряжённых читательских опытов, на который ты когда-либо соглашался добровольно.

Страх.

Не тот киношный, который живёт полтора часа и исчезает с титрами под попкорном. Долгий, въедливый, тихий — тот, что остаётся ночью, когда гасишь свет. Несколько читателей на форумах описывали одно и то же: начинаешь замечать размеры комнат. Измеряешь шагами. Считаешь. «Да нет, тут всё нормально» — и сам понимаешь, что это немного смешно и немного нет. Это, кстати, и есть главный критерий хорошего хоррора: когда страх переезжает из книги к тебе домой.

Стоит ли читать? Если тебе нужен отдых — нет. Это не та книга. Если ты хочешь что-то, что встряхнёт твоё представление о том, что вообще может делать текст на бумаге — да, однозначно. «Дом листьев» — одна из тех редких вещей, после которых смотришь на другие романы немного свысока. Не из снобизма, а просто потому что они плоские. А это — нет.

На русский книга официально не переведена. Существуют самиздатовские переводы разного качества — от вполне читаемых до откровенно кривых. Честный совет: если английский позволяет — читайте в оригинале. Дизайн страниц там родной, не искажённый. Сноски Данилевски писал так, что при переводе половина шуток умирает тихой смертью, даже не простившись.

Последнее. «Дом листьев» — не просто дом и не просто листья. «Leaves» по-английски — и «листья», и «страницы». Дом из страниц. Дом, который ты держишь в руках. Дом, в который ты входишь, когда начинаешь читать, и из которого — это уже вопрос открытый — выходишь ли ты полностью. Или оставляешь там что-нибудь. Что-нибудь небольшое. Часть того ощущения, что твои комнаты — нормального размера.

Представьте: 1945 год, Египет, деревня Наг-Хаммади. Крестьянин копает землю в поисках удобрений. Лопата лязгает о глиняный кувшин. Внутри — папирусы. Пожелтевшие, хрупкие, такие, что дунь — рассыплются. Можно было бы тут написать что-нибудь про предчувствие судьбы, но нет — мужчина решил, что это либо клад, либо злой дух. Отнёс домой. Его мать часть листов сожгла в печи. Обыденно, как растопку. В огонь — тексты, которых мир не видел полторы тысячи лет.

Это история библиотеки Наг-Хаммади: 52 текста, объявленных ересью. Евангелия, не попавшие в канон. Тайные откровения, апокрифы, гностические трактаты. Всё то, за хранение чего полагался костёр — без кавычек и метафор.

Почему их запрещали? Давайте честно.

Евангелие от Фомы нашли среди этих папирусов. Датировка — II век нашей эры, хотя часть учёных тянет источник к I веку. Там нет воскресения. Нет чудес. Нет Вифлеемской звезды. Только 114 изречений Иисуса — сухо, как записи в полевом дневнике. Одно из них: «Царство Отца подобно женщине, несущей кувшин с мукой. Пока она шла дальней дорогой, ручка кувшина сломалась, и мука рассыпалась позади неё. Она не знала. Когда она пришла домой — кувшин был пуст». Красиво. Немного мрачновато. Совсем не похоже на проповеди про свет и благодать. Именно поэтому — в огонь.

Никейский собор, 325 год. Константин Великий собирает епископов и, по существу, говорит: хватит разброда, договоритесь. Результат — Никейский символ веры и начало работы по стандартизации священных текстов. Афанасий Александрийский в 367 году перечислит ровно 27 книг Нового Завета в своём пасхальном послании. Остальные — вон. Апокрифы. Ересь. Подделки. Это не значит, что плохие тексты выкинули, а хорошие оставили. Это значит, что одни тексты укрепляли централизованную власть Церкви — другие нет. Логика понятная; неприятная, но понятная.

Книга Еноха. Нет в иудейском каноне. Нет в христианском — почти. Эфиопская православная церковь до сих пор считает её священной, но это, как говорится, их дело. До II века нашей эры её цитировали вполне серьёзно — включая авторов Нового Завета. Что в ней такого? Падшие ангелы — Стражи — сошли на землю и завели отношения с земными женщинами. Дети от этих союзов — нефилимы, великаны, поедавшие людей. Катастрофа. Потом потоп всё зачищает. Знакомо? Да. Но Книга Еноха объясняет происхождение зла через вполне конкретных виноватых — и это выводит теологию в неудобную зону. Если ангелы способны вот так согрешить... что это говорит о природе свободы воли? В груди что-то дёргается, как рыба на крючке — не от мистики, а от понимания, насколько сознательно этот вопрос закрыли.

2006 год. National Geographic публикует перевод Евангелия от Иуды. Медиавзрыв — и заслуженный.

Там написано: Иисус сам попросил Иуду его предать. Не акт предательства — акт освобождения. Иуда — избранный ученик, единственный, кто понял учение правильно. Текст датируется II веком. Ириней Лионский — один из отцов раннего христианства — обличал эту книгу ещё в 180 году. Называл выдумкой. Требовал не читать. Что само по себе означало: книга была широко известна и кому-то очень мешала.

Две тысячи лет один из главных злодеев мировой истории мог оказаться персонажем альтернативного нарратива. И кто-то очень тщательно следил, чтобы этот нарратив не дожил до нас.

Механика запрета работала просто. Собор объявлял текст еретическим. Епископы рассылали приказы по монастырям: уничтожить. Кто хранит — пособник дьявола. Большинство текстов сгорело. Но часть людей вместо того, чтобы жечь — закапывала. Прятала в стенах. Переписывала и отправляла в далёкие монастыри, куда церковные чиновники доберутся нескоро. В Каире есть место — Генизá, помещение при синагоге для ветхих священных свитков, которые по традиции нельзя уничтожать. В конце XIX века там нашли более 300 000 фрагментов документов. Среди них — варианты текстов, считавшихся утраченными навсегда.

Рукописи горели. Но горели не все.

Запрещённые библии не опровергают христианство. Не доказывают заговора. Не переворачивают мир. Они просто показывают: религиозная традиция — это не монолит, упавший с неба в готовом виде. Это итог выбора. Борьбы. Споров. Чьи-то тексты победили — чьи-то нет. Кто-то задал нужные вопросы на нужных соборах, и так сложилась та Библия, которую сегодня печатают миллионными тиражами.

И вот что цепляет по-настоящему: именно попытки уничтожить эти книги превратили их в легенды. Ириней ругал Евангелие от Иуды — и тем самым сохранил упоминание о нём. Египетский крестьянин случайно разбил кувшин — и вернул нам полторы тысячи лет утраченной мысли.

История имеет странную привычку: чем крепче что-то запрещают — тем дольше оно живёт. Прямо как та притча про кувшин с мукой. Ручка сломалась, мука рассыпалась по дороге. Но кто-то всё равно подобрал зёрна с пыльной земли.

Историки литературы давно знали, что Уайльд и Шоу были современниками и конкурентами на театральной сцене. Но прямых свидетельств их отношений было мало. Пьесы, которые они писали друг другу, были вежливыми. Но в 2024 году в архиве Бирмингемского университета нашли стопку черновиков писем. Письма заканчивались словами не отправлять или порвать это письмо. Письмо Уайльда к Шоу (не отправлено), май 1893: Дорогой Джордж, я слышал о вашей новой пьесе. Полагаю, в ней будут длинные речи о морали. Вам удалось сделать действие таким же скучным, как политический памфлет. Один критик проспал три акта. Впрочем, это его вина — он должен был взять с собой подушку. Ответ Шоу (тоже не отправлен): Ваша пьеса — блестящая демонстрация того, как красивые слова могут скрыть отсутствие идей. Вы как фокусник, показывающий три карты. Самое интересное: оба пишут не столько о творчестве, сколько о раздражении. Оба ловят моменты, когда другой получает большой успех. Когда премьера Уайльда имела успех, Шоу написал раздраженное письмо (не отправил). Когда Святая Иоанна Шоу стала бестселлером, Уайльд тоже ответил черновиком. Они писали для саморазрядки, но были достаточно умны, чтобы не отправлять. Уайльд отправил письмо в 1895, незадолго до тюрьмы. Короткое: мой дорогой Джордж, если когда-нибудь прочитаете это, знайте — я всегда восхищался вашей отвагой. Шоу не ответил при жизни Уайльда.