ЛитРПГ

Смотровую яму Вадим знал лучше, чем собственную квартиру. Каждую трещину в бетоне. Каждое масляное пятно, что впиталось за пятнадцать лет и уже стало частью пола, как родимое.

Суббота. Гараж номер сорок два в кооперативе «Автолюбитель», дальняя окраина Тольятти, где асфальт заканчивается и начинается честная русская грязь. «Десятка» соседа Кольки висела на подъемнике, из-под нее капало — и это было хорошо, машина жива, просто просит внимания. Радио шипело шансон. Чайник грелся на плитке. Все как надо.

— Ну давай, родная. Ну не будь ты дурой.

Гайка не давалась. Прикипела намертво, зараза. Вадим налег всем весом — сто с лишним килограмм, не шутка. Ключ соскочил.

И пол ушел.

Не провалился — именно ушел. Будто из-под ног выдернули не бетон, а простыню. Вадим успел подумать одну короткую, глупую мысль: «За свет-то не заплатил».

Дальше была трава.

Мокрая, высокая, пахнущая совсем не по-русски — чем-то сладким, тревожным, вроде переспелой дыни. Он сидел в ней задницей, в руках — рожковый ключ на семнадцать, а над головой висело два солнца. Одно нормальное. Второе — маленькое, синеватое, как конфорка.

— Так, — сказал Вадим вслух. Голос сел. — Так.

Перед носом мигнуло.

[Добро пожаловать, Пришлый.]
[Уровень 1. Сила: 8. Смекалка: 6. Свободных очков: 0.]
[Активирован навык: «Руки растут откуда надо» (пассивный).]

Табличка висела в воздухе. Светилась голубым. Вадим потрогал ее пальцем — палец прошел насквозь, но буквы дрогнули, как рябь на луже. Он вытер ладонь о штаны. Зачем — сам не понял.

Пятнадцать лет он чинил чужие развалюхи и знал одно железное правило: если что-то мигает и ты не понимаешь почему — это или предохранитель, или тебя разводят. Пока непонятно, что именно.

— Эй! Ты! Пришлый!

Из-за пригорка бежал мужик. Маленький, бородатый, в рубахе до колен и с лицом человека, у которого горит. Не в переносном — по-настоящему.

— Ты чинить умеешь? Пришлые всегда что-то умеют! Скажи, что умеешь!

Вадим медленно встал. Отряхнул колени.

— Ну, смотря что. Карбюратор соберу с закрытыми глазами. А что горит-то?

— Страж! Страж встал!

Страж — это выяснилось через минуту бега — был четырехметровой каменной дурой. Стоял такой на площади деревеньки (десяток кривых изб, частокол, куры), опустив башку, и не шевелился. Из сочленений на плечах сочился синий свет — тускло, с перебоями. Пых. Пых. Тишина. Опять пых.

Вокруг толпились местные. Смотрели то на статую, то на Вадима — с надеждой, от которой ему стало нехорошо под ребрами. Знакомый холодок. Так на него смотрел Колька, когда пригонял «десятку» с застучавшим движком за день до свадьбы дочери.

— А что он делает, страж-то? — спросил Вадим.

— Тварей держит! — бородатый махнул рукой в сторону леса. — Из чащи лезут. Ночью полезут — а он стоит! Второй день стоит! Маг наш помер по весне, некому...

— Понял. Не продолжай.

Вадим обошел каменного. Присел. Поднялся. Постучал костяшкой по колену статуи — глухо, как по бетонному столбу. Пых, — мигнул свет на плече. И погас на три секунды дольше обычного.

Вот оно.

— Мужики, — сказал Вадим, не оборачиваясь. — А эта штука на плече. Она всегда так — пых-пых-и-тишина? Или ровно горела?

— Ровно! — крикнули из толпы. — Как звезда горел!

Значит, контакт. Плавающий контакт, чтоб его. Как проводка в старом «жигуле», которая работает, пока по кочке не тряхнет. Магия там или не магия — а если что-то мигает с перебоями, дело в соединении. Всегда в соединении.

[Смекалка: 6. Проверка... успех.]
[Обнаружено: разрыв руны-проводника в левом плечевом сочленении.]

— Спасибо, кэп, — буркнул Вадим табличке. — Сам бы ни в жизнь.

Плечо было выше его роста. Он подтащил бочку, влез, заглянул в щель между камнем и камнем — там, в глубине, тлела тонкая светящаяся жилка. Оборванная. Один конец слабо искрил синим, второй — мертвый, отошел на палец.

Сведи два конца. Вся наука.

Вот только сунуть туда руку — это как сунуть пальцы в клеммы аккумулятора, только вместо двенадцати вольт непонятно что. Может, током даст. Может, руку по локоть отхватит.

Вадим слез. Порылся в карманах спецовки — той самой, замасленной, в которой попал. Ключ на семнадцать. Пачка «Явы». Изолента.

Изолента.

Синяя, советская еще, липкая до неприличия. Он таскал ее как талисман. Ею можно было чинить все — от шланга до, как выяснялось теперь, порванной судьбы каменного истукана.

— Диэлектрик, — сказал он вслух, и слово это в чужом мире прозвучало как заклинание.

Обмотал ключ изолентой в три слоя. Ручку — тоже. Влез обратно. Задержал дыхание — глупо, но так спокойнее — и концом ключа, через изоленту, аккуратно подвел мертвый конец жилки к искрящему.

Сведи. Еще чуть. Еще.

Щелк.

Синее полыхнуло так, что Вадим кубарем полетел с бочки в траву. Над деревней прокатился гул — низкий, каменный, как будто гора прочистила горло. Страж вздрогнул. Поднял башку. Свет на плечах загорелся ровно, без перебоев — как звезда, ага.

Каменный великан сделал шаг. Развернулся к лесу. И встал — намертво, надежно, готовый держать тварей хоть до второго пришествия.

[Задание «Разбуди Стража» выполнено.]
[Уровень 2. Свободных очков: 2.]
[Новый навык: «Диагност» — ты видишь, что сломано. Не всегда видишь, чем чинить.]

Деревня орала. Бородатый тряс Вадиму руку и что-то про «спасителя». А Вадим сидел в траве, смотрел на пляшущие циферки и думал не про уровни.

Плечо ныло. Правое, рабочее. И жилка на нем — под кожей, вдоль вены — тлела теперь слабым синим светом. Ровно там, где он свел контакт. Будто мир взял с него плату за ремонт. Кусочек.

[Внимание: соединение с местной сетью установлено. Отменить нельзя.]

— Ага, — сказал Вадим. — Гарантийный, значит, случай. Без права возврата.

Он поднялся. Синее под кожей чуть пульсировало — в такт тому, дальнему стражу. Где-то в лесу, за частоколом, что-то большое зашевелилось на ночь глядя. Местные разом смолкли.

— Ладно, мужики, — Вадим подтянул спецовку и сплюнул. — Показывайте, где тут у вас яма поглубже. И чайник. Работать будем.

За лесом, будто в ответ, взвыло. Долго. Голодно.

Вадим достал изоленту и проверил, сколько осталось. Метра три. На первое время хватит.

Прачечную самообслуживания «Пена» на окраине Тагила Костя ненавидел ровно за то, за что был ей благодарен.

Тихо. Тепло. Никто не спрашивает, почему тестировщик с восемью годами стажа сидит на табуретке в три ночи и слушает, как отжим переходит в сушку. Студию, где он ловил баги в мобильных играх, закрыли в марте — «оптимизация», сказали, будто он деталь на конвейере. Осталось: съемная однушка, восемьдесят четыре тысячи долга старшему брату и вот это. Барабаны. Круг за кругом.

Восемь машин гудели ровно. Девятая — та, что в углу, седьмой барабан по внутренней нумерации (табличку клеил еще прежний хозяин, считать он не умел), — мигала.

И не так, как мигает сломанная лампа.

А так, как мигает курсор. Терпеливо. Ждет, когда ты введешь команду.

Костя подошел. За толстым стеклом плескалась вода, серая, с хлопьями. Чей-то забытый барабан — женщина оставила загрузку часов в одиннадцать, сунула жетон, ушла и не вернулась. Бывает. Люди забывают вещи в прачечных чаще, чем детей в машинах, честное слово. Но цикл давно должен был закончиться, а таймер на панели показывал не минуты.

Он показывал текст.

[Программа «Должник» активна. Оператор не найден. Назначить нового оператора? ДА / НЕТ]

— Ну офигеть, — сказал Костя вслух. Пустому залу. Гудящим машинам.

Первая мысль была профессиональная: кто-то залил мод в контроллер стиралки, и это очень, очень смешной способ потратить выходные. Вторая мысль пришла, когда он тронул экран и палец прошел сквозь стекло, будто через теплый кисель, а по руке до локтя пробежали мурашки — колючие, как отсидевшая нога.

Он ткнул ДА. Конечно ткнул. Восемь лет тестировщиком: если видишь кнопку, ты ее жмешь, а последствия описываешь в баг-репорте.

[Оператор назначен: Константин.]
[Уровень 1. Внимание 1. Выдержка 1. Ловкость 1.]
[Квест «Должник»: завершить последний цикл до 06:00. Барабан №7 остановлен на этапе полоскания уже 340 минут. Содержимое портится.]
[Цена провала: незакрытый долг переписывается на оператора. Ваш текущий долг — 84 000. Он станет обеспечением.]

Последнюю строчку он перечитал трижды. Восемьдесят четыре тысячи. Ровно та цифра, что висела на нем с апреля. Не «примерно», не «около» — точно, до рубля, будто Система залезла ему в переписку с братом.

В груди дернулось, как рыба на крючке.

— Откуда ты знаешь про долг, — прошептал он.

Машина не ответила словами. Вместо этого стекло помутнело, и в барабане, среди серой воды, он разглядел не белье.

Там была накипь.

Не та, что на ТЭНе, — известковый налет, беленький. А живая: комок бледно-серых нитей, склизкий, размером с кулак, и он медленно, лениво разжимался и сжимался в такт воде. Дышал. У Кости пересохло во рту. Он много лет убивал пиксельных боссов чужими руками, находя, где у них хитбокс не совпадает с моделькой. Настоящего он видел впервые.

[Обнаружено: Известь. Уровень 3. Питается забытым.]
[Подсказка: чем дольше вещь ждет хозяина, тем сильнее налет. Этот ждал пять месяцев.]

Пять месяцев. Как и его долг. Костя не был дураком — связь читалась без мануала.

Он отступил, огляделся. Швабра. Ведро. Канистра антинакипина под раковиной, полупустая. Пачка соды, которой он оттирал дверцы. Оружейная, прямо скажем, лавка небогатая.

— Ладно, — сказал он себе. — Ладно. Патч-ноут читаем по ходу.

Первое решение он принял быстро. Не бить. Тестировщик знает: сначала пойми механику, потом ломай. Костя присел у машины и стал смотреть, как Известь двигается. Заметил: тварь замирала, когда вода останавливалась, и оживала на потоке.

[Внимание +1. Вы поняли: движение = уязвимость только в покое.]
[Уровень 2. Квест обновлен: слейте воду вручную.]

Левел-ап не грохнул фанфарами. Просто в голове стало чуть яснее, как будто протер очки, которых не носишь. Слить воду — значит открыть аварийный клапан внизу, тот самый, к которому надо лезть за фильтр, обдирая костяшки. Он полез. Ободрал. Вода с хлюпом ушла в дренаж, и Известь, лишенная потока, замерла — обмякла бледной тряпкой на дне барабана.

Вот теперь бей.

Он залил ее содой и антинакипином напополам — химия зашипела, тварь скукожилась вдвое, но не сдохла. Из середины комка выступило что-то твердое. Костя сунул руку (Ловкость 1, между прочим, храбрость дурака) и вытащил.

Жетон. Латунный, прачечный, с выцарапанным номером — 84.

[Ловкость +1. Найден предмет: Жетон должника №84.]
[Внимание: это не деньги. Это чей-то последний цикл.]

И тут он все понял. Не разумом даже — животом.

Прежний оператор. Тот парень, что работал в «Пене» до него и «уволился внезапно», как выразилась хозяйка, отводя глаза. Никто не увольняется в марте с ночной работы, если есть куда идти. У парня был долг. Восемьдесят четыре тысячи. Он проиграл свой цикл — не слил воду вовремя, дал Извести дожрать — и долг «переписался». А сам он стал вот этим: забытой загрузкой, ждущей хозяина, налетом на чужом ТЭНе.

Система не мстила. Система просто не терпела незакрытых циклов. Кто-то должен оставаться должен. Барабан обязан довертеться.

05:12 на часах.

— Так, — Костя выпрямился. Колени хрустнули. — Я тебе не оператор твоей помойки. Я тестировщик. А тестировщик что делает с багом, который нельзя пофиксить? — Он усмехнулся, впервые за ночь. — Заводит второй тикет и ломает условие.

Он не стал добивать Известь. Вместо этого он загрузил в барабан №7 все забытое, что копилось в «Пене» месяцами: коробку невостребованных вещей из-под стойки. Чужой шарф. Детская варежка без пары. Наволочка. Носок, вечный носок, который теряют все. Пять месяцев кто-то этого ждал — значит, пять месяцев Известь этим кормилась. Костя решил отдать ей все разом. Не по капле. Залпом.

[Рискованное решение. Известь усилится до Уровня 5. Продолжить?]

ДА. Он снова ткнул ДА.

Тварь вспухла, налилась, стала с два кулака, поползла по стеклу — но сытая. Осоловевшая. Как удав, проглотивший козу. И вот тут, пока она переваривала пятимесячный голод и не могла шевельнуться, Костя запустил самый горячий цикл, что был в этой рухляди.

— «Хлопок девяносто». Кипяток, дурашка.

[Выдержка +1. Уровень 4. Вы обратили голод врага против него.]

Барабан взвыл. Девяносто градусов, полный залив, максимальный отжим — то, что убивает любую накипь по паспорту прибора. Известь заметалась в кипятке, разбухшая, тяжелая, неповоротливая, забилась в стекло изнутри так, что Костя отшатнулся. Минуту билась. Или три. Кто в такие минуты считает.

Потом стекло очистилось.

Вода за ним стала прозрачной — впервые за ночь. На дне лежал жетон №84 и больше ничего. Ни нитей, ни налета, ни дыхания.

[Квест «Должник» завершен. Барабан №7: цикл закрыт спустя 341 минуту.]
[Оператор Константин выжил. Долг НЕ переписан.]
[Внимание: предыдущий оператор освобожден из ожидания. Спасибо.]
[Уровень 5. Открыто: вы видите незакрытые циклы.]

Последнее окно погасло медленнее прочих.

Костя сел прямо на мокрый кафель, привалился к теплому боку машины и минут пять просто дышал. За окном сереть начало — не Система, обычный уральский рассвет, дрянной и родной. Шесть ноль-ноль. Успел.

Он достал телефон. Написал брату: «Верну все до Нового года. Точно верну». Отправил. Долг никуда не делся — восемьдесят четыре тысячи, живые, его собственные. Но они хотя бы были его. Не переписанные. Не чужие.

Он уже поднимался, чтобы поставить чайник и досидеть смену, когда заметил.

Машина номер три. Крайняя у входа. Барабан ее мигал — тихо, терпеливо, как курсор, ждущий команды. А над панелью, прямо в воздухе, дрожала бледная строчка, которую до Уровня 5 он бы в жизни не разглядел:

[Программа «Должник» активна. Оператор не найден.]

Костя посмотрел на швабру. Посмотрел на часы. Вздохнул.

— Ну и смена, — сказал он. И пошел включать чайник. Раз уж теперь он их видит — кому-то же надо доводить барабаны до конца.

Система пришла ко мне не в шлеме виртуалки и не под фанфары. Просто однажды в феврале, пока я отскребал наледь с домофона на Гагарина, в углу зрения зажглась строчка. Тонкая, как трещина на стекле.

[Игрок обнаружен. Класс: не назначен. Режим: Хардкор — без сохранений]

Я моргнул. Строчка не исчезла. Я потер глаза варежкой — той, что с дыркой на большом пальце. Не помогло. Тогда я сделал единственное разумное, что делает человек, у которого поехала крыша прямо во дворе панельки: пошел домой пить чай.

Зовут меня Артем. Тридцать четыре, безработный с ноября, кредитка на сто восемнадцать тысяч и сердце, которое отцу отказало в сорок один. Мне до его финиша семь лет. Я об этом думаю чаще, чем стоило бы. Такая, знаете, семейная реликвия — страх.

Чай не помог. Система осталась.

К вечеру я уже смирился и даже начал изучать интерфейс. Полоска сверху — красная, HP. Под ней цифры: 40/40. Никакой маны, никакого инвентаря на восемь ячеек — пусто. Внизу мелким шрифтом бежало предупреждение, от которого мне резко расхотелось иронизировать:

[Внимание. HP отражает состояние вашего сердца. При 0/0 — сохранений нет. Это не метафора.]

Отлично. Игра, которая знает про мою кардиограмму лучше участкового терапевта.

Первый квест выпал ночью.

За стеной у соседа — Пал Палыч, восемьдесят два, бывший фрезеровщик, глухой на левое ухо и упрямый на оба — что-то грохнуло. Потом тишина. Долгая, вязкая, из тех, что заполняет весь подъезд, стекает по лестнице, забивается под двери. Я стоял и слушал. Ждал, что стукнет опять, что зашаркают тапки, что жизнь продолжится сама, без меня.

Не стукнуло.

[Квест «Сосед». Пал Палыч упал. Нужны его таблетки из круглосуточной аптеки на Ново-Садовой. Лифт не работает. Метель. Награда: +1 уровень. Провал: минус один сосед.]

Я мог не идти. Реально мог. Позвонить в скорую и лечь спать — вот тебе и весь героизм двадцать первого века, нажал три кнопки и умыл руки. Я даже телефон достал.

А потом вспомнил, как Пал Палыч зимой чистил дорожку к подъезду. Молча. Не потому, что дворник спился, а потому что не мог смотреть, как бабки скользят. Никто его не просил. Он просто брал лопату.

Я оделся.

[Решение принято. Смелость +1. Уровень 1. Класс определяется по вашим действиям.]

Вот это, кстати, меня зацепило больше всего. Класс не выбираешь в меню — его тебе клеят по тому, что ты делаешь. Логично до тошноты. Я всю жизнь считал себя тестировщиком, который случайно родился не в той стране и не в той зарплатной вилке. А Система, похоже, собиралась выдать что-то другое.

Дверь к соседу оказалась не заперта. Пал Палыч лежал в прихожей, между тумбочкой и вешалкой, серый, дышал часто и мелко, как загнанная птица. Живой. Увидел меня, шевельнул губами:

— Темка... под мойкой... коробка...

Коробка под мойкой была пустая. Ну конечно. Одна фольга и надпись на латыни, которую я сфоткал дрожащими руками.

[Обновление квеста. Препарат найден по названию. Ближайшая точка — аптека на Ново-Садовой, 1,8 км. Время до критического ухудшения соседа: ~40 минут. HP игрока при перегрузке падает.]

Последняя строчка мне не понравилась. Совсем.

Скорую я вызвал сразу, честно. Диспетчер сонным голосом сказал: сорок минут, гололед, все бригады в разъезде. Сорок минут. Ровно столько, сколько Система отмерила Пал Палычу. Совпадение? В игре без сохранений совпадений не бывает — только дизайн уровня.

Я побежал.

На улице мело так, что фонари превратились в мутные желтые кляксы. Ветер лупил в лицо горстями снега, залезал под воротник, находил каждую щель в моей китайской куртке. Дворы, арки, гаражи. Я срезал через школьный стадион, провалился в сугроб по колено, вылез, матерясь.

[HP 34/40. Пульс растет. Не геройствуйте — рассчитывайте темп.]

Вот тут я понял механику. Побежишь на всех парах — посадишь сердце, полоска утечет, и лежать нам с Пал Палычем в соседних палатах. Пойдешь шагом — не успеешь. Игра была не про то, чтобы стать сильным. Она была про то, чтобы правильно тратить то немногое, что есть. Как я всю жизнь тратил зарплату. Плохо, если честно.

Я нашел ритм. Сто шагов быстрым шагом, двадцать — трусцой, дышать носом на четыре счета. Тестировщик во мне подобрал баланс методом тыка, как отлаживают кривой билд.

[Выносливость +1. Уровень 2. HP стабилизирован: 33/40.]

Аптека светилась, как аквариум, посреди темной улицы. За стеклом — девчонка-провизор, ночная смена, глаза в телефоне. Я вломился, сунул фотографию под окошко, выдохнул название по слогам. Она посмотрела на меня — красного, в снегу, дикого — и не стала спрашивать лишнего.

— Рецептурный, — сказала. — Без рецепта не могу. Правила.

Вот оно. Стена уровня. В любой другой день я бы развернулся и ушел, потому что правила есть правила, а я маленький человек, который не спорит.

[Точка выбора. Требуется убеждение. У вас 0 очков в этот навык.]

Ноль очков красноречия. Спасибо, Система, обрадовала.

И я не стал играть в переговоры. Я просто сказал правду — тихо, без нажима. Что там, на девятом этаже, лежит старик, который двадцать лет чистит нам всем дорожки, и у него сорок минут, из которых уже прошло двадцать пять. И что если она откажет — она права по инструкции, а я все равно не смогу на нее злиться, потому что понимаю. Просто мне тогда придется идти обратно с пустыми руками. И смотреть, как он.

Она молчала секунды три. Потом полезла в ящик.

— Я вас не видела, — сказала. — Бегите.

[Честность вместо навыка. Нестандартное решение засчитано. Харизма +1. Уровень 3. Открыт признак класса: «Тот, кто идет».]

Обратно я летел уже не думая про ритм. Пульс стучал в висках, полоска дергалась — 28, 25, 22. Ветер теперь дул в спину, толкал, будто сама метель решила, что хватит уже надо мной измываться.

Скорая приехала одновременно со мной, во двор, синими всполохами по сугробам. Я вбежал в подъезд, взлетел на девятый — лифт, зараза, так и не завелся, — и сунул фельдшеру фольгу.

[HP 19/40. Критически близко. Остановитесь.]

Я сполз по стене рядом с чужой дверью. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас проломит ребра и убежит без меня. Перед глазами плыло. Где-то на границе сознания фельдшер говорил Пал Палычу что-то бодрое, дежурное, и старик отвечал — слабо, но отвечал.

Он отвечал. Значит, живой.

[Квест «Сосед» выполнен. Сосед сохранен. HP восстанавливается: +1/мин.]

[Уровень 4. Смелость +1, Выносливость +1. Класс присвоен: «Тот, кто идет». Пассивный навык: под давлением вы не замираете.]

Я сидел на холодном бетоне, в мокрой куртке, и почему-то смеялся. Тихо, чтобы фельдшер не решил, что второй пациент готов. Всю жизнь я замирал. У начальника в кабинете, у банкомата с отказом, у зеркала. А тут какая-то программа с моего перепуганного сердца сняла лог и выдала мне ровно тот класс, которого я боялся не заслужить.

Пал Палыча увезли под утро. Стабильный. Провизоршу с Ново-Садовой, я узнал потом, зовут Лена, и она иногда подкидывает мне пирожки, когда я захожу — «за того деда».

А Система осталась. Куда ж она денется.

Утром, когда я снова отскребал наледь с домофона — уже сам, добровольно, лопату взял, — в углу зрения зажглась новая строчка. И полоска HP, все еще красная, все еще моя, стояла на честных 40/40.

[Новый квест: «Соседи». Тип: цепочка. В подъезде четырнадцать квартир. Некоторые из них — не заперты. Продолжить?]

Я посмотрел на кнопку.

И нажал.

Виктор Степанович Кабанов, прораб с двадцатилетним стажем, знал про люки одно: если крышка лежит криво — жди беды.

Объект на Танкистов сдавали через неделю, а подрядчик по инженерке опять накосячил. Кабанов шел по цоколю, светил фонариком телефона, ругался вполголоса. Люк ревизионный. Крышка сдвинута. Кто-то из работяг, ясное дело, не закрыл — потом ищи концы.

Он наклонился. Поправить.

Пол под ногами повел себя не по-бетонному. Мягко, будто вода под коркой льда. И — вниз.

— Твою ж...

Падал недолго. Приземлился на что-то, что зашуршало и укололо. Сено. Пахло сеном, дымом и навозом — крепко, по-деревенски, как у тещи в Кунашаке. Кабанов сел, ощупал каску (каску, слава богу, не снял), потом штаны. Целые. Колени только отбил.

— Кладка — говно, — сказал он в темноту, потому что глаза сами нашли стену. Бут, на глине, без перевязки швов, углы гуляют. Такую в наше время только на дачу теще, да и то стыдно.

И вот тогда перед лицом вспыхнуло окно.

Синеватое, полупрозрачное, буквы плавают, как в мессенджере.

[Добро пожаловать, Странник. Уровень 1. Сила: 5. Разум: 8. Свободный навык: не выбран.]

Кабанов моргнул. Провел ладонью — прошла насквозь. Попробовал смахнуть. Не смахнулось.

— Реклама, что ли, — пробормотал он. — Даже тут вылезает.

Сверху скрипнула дверь. В проем — не люк, обычная дощатая дверь погреба — заглянула девчонка лет двенадцати, чумазая, в сером платье до пят. Увидела его, ойкнула, исчезла. Через минуту вернулась с мужиком.

Мужик был здоровый, борода лопатой, топор за поясом. Смотрел зло и устало разом.

— Еще один свалился, — сказал он не Кабанову, а куда-то в сторону. — Каждую луну по одному. И все бестолковые.

— Слышь, борода, — Кабанов поднялся, отряхиваясь. — Ты мне тут не хами. Где я и как отсюда до Челябинска?

Борода такого слова, понятно, не знал. Но интонацию понял — интонация у прораба была всемирная. Хмыкнул, махнул рукой: пошли, мол.

***

Деревня называлась Гарь. Названию соответствовала.

Кабанов шел вдоль улицы и профессионально морщился. Дома кривые, крыши текут — видно по потекам на бревнах. Колодец сложен так, что вода в него грунтовку тащит наверняка, полдеревни поносом мается, к гадалке не ходи. А главное — стена. Точнее, то, что от нее осталось.

В конце деревни, на пригорке, торчал недостроенный вал: земля, кое-как обложенная камнем. Половина осыпалась. Возле копошились мужики — таскали булыжники, валили как попало, без раствора, без основания.

Перед лицом снова вспыхнуло:

[Задание деревни Гарь: восстановить крепостную стену до полнолуния. Осталось: 6 дней. Награда: 30 монет. Провал: деревня будет разорена «идущими в ночи».]

Борода — звали его, как выяснилось, Ждан — объяснял на пальцах и через ту чумазую девчонку, которая, оказывается, кое-как понимала пришлых. Каждое полнолуние с гор спускались какие-то твари. Стену начали чинить трое таких же, как Кабанов, «странников». Первый попробовал драться — не вернулся. Второй сбежал в лес. Третий, самый умный, лег на печь и помер от тоски.

— А ты чего умеешь? — перевела девчонка вопрос Ждана.

Кабанов посмотрел на стену. Долго.

— Я, дочка, умею одно, — сказал он. — Считать, сколько чего надо, и заставлять мужиков не халтурить. Профессия называется прораб.

Он подошел к валу. Поковырял камень носком берца. Пнул — осыпалось.

— Так. Кто это клал? Убью.

***

Следующие два дня Кабанов не воевал. Кабанов составлял смету.

На обрывке бересты, углем, он расписал: сколько камня, сколько глины, сколько людей, сколько дней. Разбил стену на захватки. Поставил основание — велел копать траншею и бить бут на щебенке, а не класть на голую землю, где все поплывет от первого дождя.

Мужики бунтовали. «Деды так клали». Кабанов слушал, кивал, а потом задавал один вопрос: «А деды где?» Мужики замолкали.

[Навык получен: Смета (уровень 1). Вы видите слабые места в любой конструкции.]
[Внимание: местные работники — Настроение: недоверие. Производительность снижена на 40%.]

Сорок процентов — вот это его задело по-настоящему. Не тролли, не тьма из гор. Проседающая производительность. Родное.

Он знал, что с этим делать. Собрал всех вечером у костра. Не орал. Разлил ту бурду, что у них считалась пивом. И начал травить — про то, как на большой стройке в далекой земле один десятник заставил всех работать честно, и как та стройка стоит до сих пор, а десятника поминают добрым словом.

Врал, конечно. Наполовину. Но говорил с той самой интонацией — уверенной, ленивой, хозяйской. Той, которой прораб держит бригаду из тридцати рыл, каждое из которых по отдельности его пошлет.

[Навык получен: Торг (уровень 2). Убеждение +15%.]
[Настроение работников: осторожная надежда. Производительность восстановлена.]

***

Стену закончили за час до полнолуния.

Не всю. Кабанов был реалист — всю не успеть при любом раскладе. Но он сделал главное: закрыл проран, самый низкий участок, куда тварь полезла бы первой. Основание — на щебне. Углы — с перевязкой. Наверху — банальный, из нашего мира, приемчик: расшатанные камни на гребне, чтоб при штурме летели вниз кому-то на голову.

Твари пришли в полночь. Серые, длиннорукие, много. Полезли — где? Правильно. Туда, где раньше был провал. Уткнулись в кладку. Полезли выше — камни с гребня посыпались.

Было страшно. По-настоящему. Кабанов стоял на стене с колом, руки тряслись, и вся его смекалка ничего не стоила бы, промахнись хоть один расчет. Один парень, Данилка, тот самый, что таскал камни через силу, свалился вниз. Его вытащили. Живого, но с раздробленной рукой. Цена. У всего есть цена, это Кабанов знал еще до всякой магии.

К рассвету твари ушли.

[Задание выполнено. Награда: 30 монет. Уровень 2. Сила: 6. Разум: 9.]
[Новое звание: Строитель Гари.]
[Внимание: система зафиксировала аномалию. Странник впервые завершил задание не силой, а расчетом. Открыт доступ: Гильдия Мастеров.]

Последняя строка висела дольше остальных. Мигала.

Ждан подошел, положил тяжелую руку на плечо. Сказал что-то. Девчонка перевела:

— Он говорит: оставайся. Ты первый странник, который не умер и не сбежал.

Кабанов смотрел на стену. На кривые дома за ней. На колодец, который надо переложить, пока полдеревни не слегло. На проран, который он так и не достроил.

Работы тут было лет на пять. Прорабской, честной работы.

— Ладно, — сказал он и сплюнул под ноги, по привычке. — Но сначала колодец. И передай своим: кто еще раз положит камень на глину без основания — уволю. Найду как, но уволю.

Окошко системы вспыхнуло в последний раз, и Кабанову показалось — а может, и не показалось, — что оно подмигнуло:

[Принято. Гильдия Мастеров ждет вашу смету, Строитель.]

Егор развозил роллы по Уралмашу второй год.

Термосумка за спиной. Велик — верный, хоть и с восьмеркой на заднем колесе. Приложение, которое пиликало заказами. И честные 4,9 в рейтинге, потому что Егор знал главное правило доставки: улыбайся, даже когда тебе не открывают, потому что оценку ставит тот, кому обидно.

Последний заказ смены упал в 22:47.

Адрес был кривой. Улица есть, дома нет, подъезда нет — просто «третья арка, лифт, до конца». Егор матюкнулся, но поехал: смена кончалась, а незакрытый заказ бил по рейтингу больнее, чем холод по пальцам.

Арка. За ней — лифт. Без дома. Просто кабина, стоящая посреди двора, старая, с кнопкой, прижженной сигаретой. Егор не удивился: в этом городе он видел вещи и постраннее. Вошел. Двери сомкнулись.

Открылись — не там.

Вместо колодца двора — площадь. Вместо двух пятиэтажек — башни, белые, витые, будто выточенные из кости. Над ними висели две луны: одна нормальная, вторая синяя и с трещиной. Пахло дымом, специями и чем-то сладко-гнилым.

— Так, — сказал Егор. — Не мой район.

Телефон в кармане завибрировал. Он достал его на автомате — привычка, пиликнуло значит заказ — и увидел не карту Екатеринбурга. Окно. Синее, полупрозрачное, висящее прямо над экраном в воздухе.

[Добро пожаловать в Гильдию Скороходов.]
[Курьер. Уровень 1. Скорость: 4. Рейтинг: 5,0.]
[Навык: «Знаю короткую дорогу».]

И ниже, помельче, буднично, как «нажимая, вы соглашаетесь»:

[Рейтинг ниже 3,0 — казнь у Серых ворот. Хорошей смены!]

В животе у Егора что-то провалилось, будто он с бордюра на полной скорости слетел.

— Отлично, — сказал он синей луне. — Даже тут рейтинг.

Заказ упал через минуту. Всплыло окно:

[Задание: доставить «теплый сверток» в Нижний квартал. Заказчик: госпожа Вейла. Награда: 5 монет. Срок: до третьей стражи. Чаевые: возможны.]

Сверток лежал у ног. Теплый — не соврали, аж парил. Егор сунул его в термосумку (та переехала с ним, родная, с пятном от соуса терияки на боку) и огляделся. Ни велика, ни карты. Но карта была не нужна.

Потому что Егор был курьером. А курьер — это не тот, кто крутит педали. Это тот, кто читает город.

Он двинул на звук. Где рынок — там движение, где движение — там квартал, где квартал — там адрес. Первую доставку он закрыл за десять минут: госпожа Вейла оказалась старухой с птичьими глазами, взяла сверток, понюхала и, к удивлению Егора, поставила ему пять звезд — окно мигнуло:

[Рейтинг: 5,0. Чаевые: +2 монеты. Заказчик доволен.]

— Спасибо, что выбрали нашу гильдию, — сказал Егор на автомате, и старуха хихикнула.

К полуночи он поднял уровень.

[Уровень 2. Скорость: 5. Новый навык: «Второй адрес» — вижу, где живет заказчик на самом деле.]

Вот этот навык и спас ему жизнь.

Потому что четвертый заказ был с гнильцой. Егор это чуял — не магией, опытом. Так же пахли заказы, где на входе «оставьте у двери», а потом жалоба «не доставили». Заказчик — некий господин Орн. Адрес — тупик у Серых ворот. Тех самых. Награда: 40 монет — вчетверо больше обычного. Сверток тяжелый, холодный и тихо тикал.

Тикал.

Егор постоял над ним. Правило доставки номер два: если чаевые обещают слишком щедрые, а адрес слишком глухой — это не заказ. Это ловушка. В его мире за такими адресами ждали, чтобы отжать сумку и телефон. Здесь, он подозревал, ставки были выше.

Он включил «Второй адрес». Окно дрогнуло и показало правду: господин Орн жил не в тупике. Тупик был пуст. А сам Орн ждал у ворот — с двумя дружками и дубинами, чтобы курьер пришел, тиканье дотикало, и Серые ворота вместе с надоедливой гильдией разнесло в щепки. А крайним — по рейтингу — остался бы курьер. Мертвый курьер. Очень низкий рейтинг.

— Ну уж нет, — сказал Егор.

Он не понес сверток в тупик. Он сделал то, что делал сто раз с проблемным заказом: вернул отправителю. Пошел прямо к воротам, где ждал Орн, и — улыбаясь, честно, по-курьерски — протянул тикающий сверток ему в руки.

— Ваш заказ. Распишитесь. Ой, а он у вас тикает, вы там аккуратнее.

Орн машинально взял. Лицо у него сделалось как у человека, который понял, что держит.

Егор был уже за углом, когда сзади громыхнуло. Не сильно — Орн, видать, все же успел отшвырнуть. Но окно мигнуло весело:

[Задание провалено заказчиком. Попытка обмана курьера пресечена.]
[Бонус за смекалку: +50 монет.]
[Уровень 3. Скорость: 6. Новый навык: «Проверь адрес дважды».]
[Рейтинг: 5,0. Гильдия отметила вас.]

Он выдохнул. Прислонился к прохладной костяной стене. Руки тряслись — только сейчас, задним числом, как всегда.

Цена нашлась под утро.

Лифт, тот самый, стоял на площади. Егор подошел, нажал прижженную кнопку. Двери открылись — и за ними был двор. Его двор. Уралмаш, третья арка, мокрый асфальт, реклама пиццы. Домой.

Он занес ногу — и окно вспыхнуло:

[Внимание. Незакрытых заказов: 1. Заказчик: Гильдия Скороходов. При выходе рейтинг обнуляется.]

Один заказ. Всегда один последний заказ, который тянет остаться на смене.

Егор посмотрел на двор. Потом на синюю луну с трещиной. Гильдия, оказывается, была должна ему объяснение: кто его сюда прислал через лифт без дома и почему выбрал именно курьера с 4,9. А еще — он только сейчас сообразил — тот тикающий сверток кто-то собрал специально. Кто-то, кто хотел взорвать ворота чужими руками.

В этом городе, похоже, ловушки заказывали пачками.

— Так, — сказал Егор, отступая от лифта. Двери его двора мягко сомкнулись и погасли. — Смена не кончилась.

Он поправил термосумку, глянул на рейтинг — ровно пять — и пошел искать, где тут у них принимают жалобы на заказчика.

В зале игровых автоматов «Метеор» на окраине Перми Слава чинил все, что мигало и жрало жетоны.

Двадцать лет назад он налаживал станки с ЧПУ на заводе, который потом тихо помер — сначала задержали зарплату, потом свет, потом и вовсе повесили замок. Слава остался. Не в смысле верности — просто идти было некуда. Руки помнили железо, а «Метеор» как раз искал человека, который умеет открыть заднюю крышку и не убиться током. Так и прижился.

Работа тихая. Дурацкая. Автоматы девяностых годов, которые давно пора списать, но хозяин, Рустам Ильич, списывать жалел: пока жетон падает — пусть падает.

По четвергам Слава видел дочь. Ника, девять лет. Бывшая пускала на два часа, под присмотром, будто он не отец, а сантехник с плохой репутацией. Алименты он платил день в день. Это было единственное, чем он мог заткнуть тот факт, что во всем остальном оказался, мягко говоря, не очень.

В ту ночь он остался закрывать один.

Доделывал аэрохоккей — шайба залипала, вентилятор гнал воздух неровно, — и краем уха ловил, как гудят лампы. Потом пошел в подсобку за отверткой покрупнее.

В подсобке стоял автомат, которого там не было.

Черный. Высокий. Без единой наклейки, без имени, без картинок на боках — а ведь на любом автомате всегда налеплена какая-нибудь горилла или космодесантник. Тут — ничего. Гладкий корпус, одна прорезь под жетон и экран, на котором горело три слова.

«ВСТАВЬТЕ ЖЕТОН ДЛЯ ПРОДОЛЖЕНИЯ».

Слава постоял. Провел ладонью по корпусу — теплый, будто внутри что-то живое дышало. Проверил провод: автомат ни к чему не подключен. Совсем. Розетка в двух метрах, а он горит.

— Рустам, ты, что ли, притащил? — сказал Слава в пустоту. Пустота не ответила.

Отвертку он так и не взял. Вместо этого нащупал в кармане куртки жетон — тот самый, случайный, который вечно перекатывается на дне вместе с сдачей. Латунный кругляш «Метеора».

Здравый смысл говорил: иди домой. Слава сунул жетон в прорезь.

Щелчок.

[Инициализация. Оператор найден: наладчик, разряд шестой.]
[Добро пожаловать в СЕРВИСНЫЙ РЕЖИМ.]

Слова висели в воздухе. Не на экране — в воздухе, перед его лицом, полупрозрачные, чуть подрагивающие, как отражение в луже. Слава махнул рукой сквозь них. Пальцы прошли насквозь, а по коже прокатило мелкими мурашками — так бьет статикой от старого кинескопа.

— Ага, — сказал он вслух. Больше сказать было нечего.

Появилось новое окно.

[Обнаружена критическая ошибка. Объект «Автомат №3» вошел в бесконечный цикл. Игрок внутри цикла: 1.]
[Квест «Континью»: вывести застрявшего игрока до 06:00.]
[Награда: выход. Штраф за провал: оператор занимает освободившееся место.]

Последнюю строчку он перечитал дважды.

Занимает место. То есть — если не справится, застрянет там сам. Внутри автомата. Навсегда крутить один и тот же уровень, пока над ним будет мигать «ВСТАВЬТЕ ЖЕТОН».

В груди дернулось — коротко, как рыба на леске.

— Это шутка, — сказал Слава. — Розыгрыш. Камера где-то.

Он вернулся в зал. Ноги сами понесли к дальней стене, к автомату номер три — старому корпусу с игрой «Лабиринт», куда лет пятнадцать никто не совал жетон, потому что тот вечно зависал. Слава сам вешал на него табличку «НЕ РАБОТАЕТ». Табличка была на месте.

А экран — горел.

По экрану бежал человечек. Восемь пикселей, синяя рубашка. Забегал в тупик, разворачивался, бежал обратно, снова в тупик. И так по кругу. Механически. Обреченно.

В углу экрана — мелкая строчка, которую Слава раньше не видел ни в одной игре: «ИГРОК: А. ГОРБУНОВ. ВРЕМЯ В ИГРЕ: 15 лет 2 мес.»

Горбунов.

Слава осел на корточки. Он помнил эту фамилию. Пацан, Антоха Горбунов, лет восемнадцати, зависал тут ночами, пока «Метеор» еще работал по-настоящему. А потом перестал приходить. Говорили — уехал. Мать искала. Слава тогда только пожал плечами: мало ли кто куда уезжает.

Пятнадцать лет. Ровно.

Человечек на экране забежал в тупик и развернулся.

— Ладно, — тихо сказал Слава. — Ладно, ладно. Наладчик так наладчик.

[Уровень 1. Задача: понять правила.]

Правила он понимал одни: у любой залипшей машины есть причина залипания. Не колдовство. Дефект. Надо найти, где цикл замыкается, и разомкнуть.

Он полез внутрь. Не отверткой — руками в тот самый воздух перед экраном, где висели окна. Пальцы наткнулись на что-то теплое и вязкое, будто он сунул руку в остывший кисель. И его втянуло.

Темнота.

Потом — коридор. Серый, пиксельный по краям, но настоящий под ногами: Слава чувствовал холод бетона сквозь ботинки. Впереди бежал Антоха. Синяя рубашка, восемнадцать лет, лицо стертое, как у старой фотографии, оставленной на солнце.

— Антон! — крикнул Слава.

Парень не услышал. Забежал в тупик, развернулся.

[Внимание: прямой контакт с зацикленным игроком запрещен. Разомкните цикл через его причину.]

Причину. Хорошо. Слава на заводе двадцать лет искал причины: почему станок гонит брак, почему шпиндель бьет, почему деталь не садится в допуск. Всегда есть одна мелочь, из-за которой все встает.

Он пошел за парнем. Не догонять — наблюдать. Как за станком: не лезь, сперва смотри.

Антоха бежал не просто так. В тупике он каждый раз тянулся рукой к стене — и отдергивал. Там, в стене, была ниша, а в нише — жетон. Латунный. И надпись рядом, детским почерком нацарапанная: «ПОСЛЕДНИЙ. НЕ ТРАТЬ».

Слава понял.

[Уровень 2. Ловкость +1. Наблюдательность вознаграждена.]

Пацан застрял не в игре. Он застрял в решении. Пятнадцать лет назад у него был последний жетон и последний выбор: потратить — и уйти, домой, к матери, в скучную взрослую жизнь, где завод уже мертв и ничего хорошего не светит. Или не тратить. Остаться. Где все понятно, где есть уровни и правила и где никогда не бывает по-настоящему больно.

Он выбрал не выбирать. И машина исполнила буквально.

— Знакомая, брат, история, — сказал Слава хрипло.

Потому что он ведь тоже. Двадцать лет в «Метеоре». Не потому, что любил. Потому что тут все понятно, а там, снаружи, — дочь, которая зовет его по имени-отчеству, и жизнь, которую он однажды залипил в тупике и бегает, бегает.

[Обнаружена причина цикла. Разомкнуть: сделайте за игрока выбор, который он не смог сделать сам.]
[Предупреждение: чужой выбор нельзя навязать. Только показать.]

Слава встал у ниши.

Антоха подбежал. Потянулся к жетону. Отдернул.

И тогда Слава сделал то, чего делать было нельзя, — не тронул парня, нет, а достал из своего кармана свой жетон. Реальный. «Метеоровский». Тот, что остался после того, как первый он скормил черному ящику. Оказывается, был еще один. Всегда есть еще один, если пошарить.

Он положил его в нишу рядом с Антохиным.

— Смотри, — сказал он, хоть парень и не слышал. — Их два. Один — чтоб остаться. Второй — чтоб выйти. Тратить не страшно. Страшно бегать.

Антоха замер.

Впервые за пятнадцать лет — замер.

Повернул голову. Посмотрел на два жетона. И медленно, будто вспоминая, как это делается, взял оба в ладонь.

[Цикл разомкнут.]

Коридор начал сыпаться пикселями вверх, как снег наоборот. Слава почувствовал, как его выдергивает из киселя — резко, за шкирку.

Зал «Метеора». Половина шестого. Автомат номер три погас. Экран — черный, мертвый, честно мертвый, каким и должен быть пятнадцать лет.

А рядом на полу сидел парень. Настоящий. Восемнадцать лет, синяя рубашка, ошалелые глаза. Живой.

— Дядь, — сказал Антоха Горбунов, оглядываясь. — А сколько... сколько времени?

Слава сел рядом на грязный линолеум. Открыл рот. Закрыл. Как ему объяснить про пятнадцать лет.

— Много, — сказал он наконец. — Мать искала. Найдешь ее.

[Квест «Континью» выполнен.]
[Уровень 4. Наладчик получает статус: действующий.]
[Штраф не активирован. Место оператора остается за вами.]

И последнее окно, помельче, будто приписка:

[Новых зацикленных игроков в сети: 214. Ближайший — в 3 км. Продолжить?]

Слава посмотрел на цифру. Двести четырнадцать. Целый город застрявших в собственных тупиках — не в автоматах, конечно. В работах, которые ненавидят. В браках, из которых не уходят. В решениях, которые не делают.

Черный ящик из подсобки стоял теперь у входа. Теплый. Дышащий. С прорезью под жетон.

Слава достал телефон. Четверг сегодня. Через несколько часов — Ника, два часа под присмотром.

Он вдруг понял, что не хочет два часа. Хочет — насовсем.

Пальцы сами набрали. Сначала бывшей — короткое, взрослое, страшное «нам надо поговорить, по-нормальному». Потом — свой собственный тупик, тот, где он бегал двадцать лет.

— Продолжить, — сказал он вслух и сунул руку в карман.

Там, конечно, завалялся жетон. Всегда есть еще один.

Аварийная газовая служба, ноль-двадцать по местному, вызов на улицу Восстания. Февраль в Перми — это когда снег не идет, а висит. Просто стоит в воздухе и ждет, пока ты замерзнешь.

Пахло уже во дворе.

Я, Витя Кожин, слесарь пятого разряда аварийки, восемь лет стажа, знаю этот запах, как жена знает мой храп. Кто-то опять крутил вентиль голыми руками — будто это кран на кухне, будто газ прощает. Газ не прощает. Газ вообще ничего не прощает, он как теща: молчит-молчит, а потом бах.

Спустился в подвал. Газоанализатор запищал, замигал красным — ну да, концентрация к взрыву, все как я люблю. Перекрыть, проветрить, найти дурака, который тут хозяйничал. Рутина.

И тут я увидел задвижку.

Старую, чугунную, с гравировкой — а на трубах откуда гравировка, а? Не заводская. Виньетки какие-то, завитушки, будто кузнец баловался. Я, честно, залип. Провел пальцем по холодному металлу. Красиво же. У нас такого не ставят с года эдак дремучего.

Не трогай, сказал мне внутренний голос.

Я дернул.

Потому что маховик подтравливал — я слышал этот тонкий свист, у меня на такое ухо заточено намертво. Восемь лет. Свистит — значит негерметично, значит крутить. Профессиональное. Руки сами.

Дальше был не подвал.

Дальше был камень. Круглая зала, стены из грубой кладки, факелы — настоящие, коптящие, воняющие смолой — и холод другой, не февральский, а какой-то… древний. И передо мной, в воздухе, висели буквы. Светились голубым, ровно как индикатор на моем анализаторе.

«Аварийная утечка маны критической плотности. Стабилизируйте контур или покиньте узел. Времени до выброса: 04:00».

— Ну спасибо, — сказал я вслух. — Хоть терминология родная.

Под табличкой — та же чугунная задвижка. Из нее сочился голубой дым, тяжелый, стелился по полу, как в кино про дискотеку. Только на дискотеке дым безопасный. А этот при вдохе оставлял на языке привкус меди и мороза, и от него в затылке начинало гудеть.

Мана. Ладно. Пусть будет мана. Мне-то что — газ он и есть газ, как ни назови.

Я огляделся быстро, по-рабочему. Труба магистральная — толстая, идет из пола вверх, в потолок. От нее отводы, тонкие, к нишам в стенах. В нишах — камни, пульсируют. Часть светится ровно, часть мигает, часть погасла. Манометров нет — вот беда. Как без манометра? Как я давление увижу?

А вот и он.

Не манометр — но рядом с задвижкой в стену вделана чаша с ртутью. Ну не ртуть, что-то серебристое, но ведет себя как ртуть: столбик прыгает. И риски по краю нацарапаны. Я чуть не заржал. Ребят, да это же обычный жидкостный манометр, ему сто лет в обед, у меня дед такими пользовался!

Столбик стоял на максимуме. Зашкаливал.

Понятно. Где-то ниже по контуру глухо, мана прет, давление растет, задвижку сорвет — и «выброс». А что такое выброс газа под давлением в замкнутом помещении, я знаю без всяких табличек. Спасибо, обойдусь без наглядной демонстрации.

В воздухе моргнуло:

«Обнаружен носитель без класса. Присвоение начального ранга. Профессия распознается по действиям».

— Витя я, — буркнул. — Слесарь.

Стал думать руками. Это у меня лучше всего — думать руками.

Первое правило аварийки: не туши там, где горит, ищи, откуда идет. Я пошел вдоль магистрали, слушая. Свист был. Тонкий, знакомый, подленький — на стыке трубы и одного из отводов. Прокладка. Ну то есть у них тут не прокладка, у них кольцо из какого-то воска, оно раскрошилось, и через щель мана хлещет обратным ходом, заперла контур. Классический гидроудар, только манный.

Нишу с погасшим камнем я нашел сразу — тот, что не горел. Дожал бы отвод, но воск раскрошен, дожимай не дожимай — толку ноль. Нужна прокладка.

В такие моменты у нас на работе говорят: голь на выдумки. У меня в подсумке — рабочий пояс так и остался на мне, вместе со мной провалился, — был моток фумки. Фум-лента, лен сантехнический, кусок сырой резины для аварийной подмотки. И перчатки.

Я примотал стык фумкой в четыре слоя, поверх — резину, поверх — стянул проволокой из мотка. Руки жгло даже через перчатки: мана — она как пар, обварить может. Свист стал тише. Столбик в чаше дрогнул и пополз вниз. Медленно. Но пополз.

«Навык получен: Уплотнение контура (1 ур.)».

— Да ладно, — сказал я. — А раньше где вы были со своими навыками. Восемь лет без навыков как-то работал.

Таймер: 02:10.

Рано радоваться. Давление я сбросил в одном месте — а маной весь контур забит, ей деться некуда. Стравить надо. Сброс. У нас на такой случай — свеча, продувочная. Вывести излишек наружу и поджечь, чтобы не копилось.

Свечи не было. Но был тот погасший камень в нише — пустой резервуар, по сути. Если открыть на него отвод и пустить излишек туда — примет. Как ресивер.

Я провернул маховик отвода. Плавно, на четверть, слушая. Резко нельзя — сорвет, гидроудар, и привет. Открывать надо так, будто гладишь кота против шерсти: чуть-чуть, следя, не зашипит ли.

Мана потекла в пустой камень. Он налился голубым, замерцал — ровно, спокойно. Столбик в чаше упал до середины. Свист умер совсем.

«Контур стабилизирован. Выброс предотвращен».
«Оценка действий: нестандартное решение. Бонус к рангу».
«Присвоена профессия: Мастер Контуров (нач.). Сила: 4. Смекалка: 9. Мана: заперта (носитель непроводящий)».

— Непроводящий, — хмыкнул я. — Это я-то. Да я через себя триста восемьдесят пропускал, когда молодой был дурак.

Смекалка девять. Ну хоть где-то честно оценили.

Факелы за спиной вдруг качнулись — сквозняк. Дверь. Тяжелая дверь в зале со скрипом отворилась, и вошли двое: старик в балахоне, лицо белое как известь, и парень с копьем, глядит на меня, будто я привидение.

Старик посмотрел на чашу. На запертую задвижку. На мою подмотку из фумки и проволоки. Долго смотрел. Потом медленно опустился на одно колено — прямо на холодный камень, кости хрустнули.

— Узел Восточной башни держал город, — сказал он тихо. — Он погиб три дня назад. Мастеров, способных войти в него и выйти живыми, в княжестве не осталось. Ни одного. А ты…

Он поднял глаза. И в них было столько всего — надежда, страх, расчет, — что мне сразу стало неуютно. Так на меня смотрели только диспетчеры, когда весь район без газа в минус тридцать.

— Кто ты, мастер?

Я хотел сказать — Витя, слесарь пятого разряда, аварийка, улица Восстания. Хотел домой. К жене, к остывшему ужину, к храпу под телевизор.

— Слесарь я, — сказал вместо этого. — Аварийный.

Старик кивнул так, будто понял все. Хотя не понял ни черта.

— В городе семь узлов, — сказал он. — Шесть на пределе. К утру рванет первый.

Таймер в воздухе мигнул и погас. А под ним всплыла новая строка, и от нее у меня в затылке снова загудело — уже не от маны.

«Доступно: карта аварийных вызовов. Активных: 6».

Шесть вызовов. Один слесарь. Фумки полмотка.

Ну, работаем. Куда ж я денусь.

Строймаркет «Домовой» ночью — это две тысячи квадратов бетона, гулкого, как пустой холодильник. Свет горит только через ряд, чтобы экономить. Пахнет ДСП, монтажной пеной и той особой пылью, которая садится в легкие и остается там навсегда.

Я, Денис, тридцать четыре года, ставлю на паллеты мешки с плиточным клеем и думаю о том, что до зарплаты еще девять дней, а до алиментов — три. Математика простая и подлая.

Год назад у меня был свой магазин автозапчастей на Ленина. Небольшой, но свой. Потом — маркетплейсы, потом поставщик кинул, потом банк, потом развод, потом вот это. Ночная выкладка в гипермаркете, оранжевый жилет поверх толстовки, тележка, которая скрипит на левое переднее колесо, как совесть. Магнитогорск. Февраль. Минус двадцать три за стенами.

И вот тогда мой раздолбанный телефон с трещиной через весь экран мигнул сам по себе.

Не звонок. Не смс. Синее окошко, ровное, аккуратное, каких у меня в жизни не стояло:

[Система «Учет» активирована.
Квест «Сходится».
Награда: +1 уровень.
Провал: недостача 41 300 ₽ будет удержана из вашей зарплаты.
Расчетное время до провала: 06:00]

Я засмеялся. Честно — заржал вслух, и звук ушел в бетонные ребра потолка. Реклама какая-то. Вирус. Пацаны из ночной смены балуются. Я ткнул «закрыть».

Окошко не закрылось. Вместо этого оно мигнуло и добавило строчку, от которой смех у меня в горле как-то сам собой свернулся:

[Сумма 41 300 ₽ соответствует стоимости позиций, пропавших со склада за смену 12 февраля. Ответственный по табелю: Гареев Д. Р. Это вы.]

Вот теперь стало не смешно.

Потому что позавчера была именно моя смена. И потому что вчера начальник смены, Витек, как-то слишком внимательно смотрел на меня из-за стойки видеонаблюдения. И потому что сорок одна тысяча — это ровно та сумма, после которой заявляют в полицию, а не просто вычитают из получки.

Я сел на паллету. Телефон грелся в руке.

— Ладно, — сказал я вслух, как дурак. — Допустим. И что делать?

Окошко услышало.

[Квест «Сходится». Найти три пропавшие позиции до утренней инвентаризации (06:00). Уровень 1. Внимательность 1. Логика 1. Удача 0.
Подсказка: система не создает вещи. Она их считает. Значит, товар не исчез. Товар лежит не там, где записан.]

Логично, кстати. Обидно логично.

Я встал. До шести — четыре часа с копейками. Открыл в телефоне рабочее приложение склада, ТСД я забыл на зарядке, взял его, и рядом с обычным экраном сканера теперь висела вторая, полупрозрачная панель. Список. Три строки горели красным.

Перфоратор «Бизон» СДС-плюс, 2 шт. Смеситель кухонный «Аквель», 4 шт. Ламинат «Дуб седой», 3 пачки.

Три разных отдела. Три разных конца зала. Никакой связи. Вор так не тащит — вор берет что подороже и что помельче, все из одного угла.

Я пошел к перфораторам. Инструмент — отдел 7, витрина с решеткой, пломба целая. По базе — восемь штук. На полке я насчитал шесть. Пересчитал. Шесть.

Стоп.

Присел на корточки, посветил фонариком под нижний стеллаж, где скапливается все, что упало и что лень поднимать. И там, за коробкой с ненужными ценниками, в пыли — две коробки «Бизона». Кто-то сгреб их локтем, они свалились за паллету, и по базе они как бы есть, а физически их как бы нет. Дневная смена так делает постоянно: уронил — забыл — ушел.

Я вытащил обе. Отсканировал. Панель мигнула.

[Позиция 1/3 восстановлена. Перфоратор «Бизон» — на месте.
Уровень 2. Внимательность +1.
Система: ты не поднял их из жалости. Ты нагнулся, потому что решил проверить самое неудобное место. За это и уровень.]

По спине прошел холодок — не страха, а чего-то другого. Меня как будто впервые за год кто-то заметил. Пусть даже глючное окошко в разбитом телефоне.

Смесители нашлись быстрее. По базе — сорок, на полке — тридцать шесть. Но рядом стоял пустой возвратный поддон с наклейкой «брак/уценка», и четыре «Аквеля» тихо доживали на нем: у одного погнут излив, остальные три просто оказались за компанию. Кладовщик оформил один как брак, а списал почему-то четыре. Ошибка в накладной. Пальцем не туда ткнул.

Я исправил. Отсканировал живые коробки.

[Позиция 2/3 восстановлена.
Уровень 3. Логика +1.
Время до инвентаризации: 04:11.]

Оставался ламинат. И вот тут я встал.

Потому что ламинат «Дуб седой» я помнил. Позавчера, в свою смену, я лично принимал паллету и лично поставил ее в двенадцатый ряд. Три пачки не могли упасть за стеллаж — пачка ламината весит килограмм двадцать. Их не роняют локтем. Их уносят руками. Осознанно.

Я пошел в двенадцатый. Паллета стояла. Пачек не хватало ровно трех — верхний слой снят аккуратно, не рвано. И на полу — след. Не грязь. Тонкая полоса талой воды, уже почти высохшая, тянулась от паллеты к техническому выходу на задний двор. К тому самому, где курят и где камера, я точно знал, «пишет в никуда» уже вторую неделю — Витек сам жаловался, что монтажники обещали приехать и все чинят, чинят.

Панель ожила сама:

[Позиция 3/3. Товар покинул склад физически. Система не может его вернуть. Может только показать, кто.
Выбор: закрыть квест как «недостача по вине неизвестных» (уровень сохраняется, деньги удержат с тебя) — или открыть журнал доступа к техвыходу за 12 февраля.
Предупреждение: журнал назовет имя. Дальше решать тебе, не мне. Я только считаю.]

Я стоял и смотрел на эту полоску воды. В груди дернулось что-то, как рыба на крючке.

Потому что журнал я и так мог открыть — карточкой открывается техвыход, карточка пишется. И я примерно знал, чье имя там будет. Того, кто дежурит по камерам. Того, кто «слишком внимательно смотрел». Того, кто и повесил недостачу на мою смену — потому что удобно валить на нового, на битого жизнью, на того, у кого алименты и кто спорить не станет.

Витек.

Можно было промолчать. Уровень-то мне и так засчитан за два эпизода. Деньги, конечно, удержат — но полиции не будет, а с Витьком, начальником смены, лучше не ссориться. Умный ход. Осторожный. Именно так я и жил весь последний год — тихо, боком, извиняясь.

Остыл кофе в стакане на стеллаже. Впрочем, он и горячим был дрянной.

Я открыл журнал.

[03:41. Техвыход. Карта: Соловьев В. А. Открыто изнутри. Продолжительность отсутствия карты в зоне: 6 минут.]

Сфотографировал. Полоску воды сфотографировал тоже, и пустое место на паллете, и время на телефоне. Не для мести. Просто — чтобы сходилось. Чтобы впервые за год цифры в моей жизни сошлись не против меня.

Панель развернулась во весь экран:

[Квест «Сходится» — выполнен.
Восстановлено: 2 из 3 позиций. Установлено: 1 из 3.
Недостача снята с Гареева Д. Р.
Уровень 4. Внимательность 3. Логика 2. Удача — впервые сдвинулась с нуля. +1.

Новое свойство: «Тот, кто пересчитывает». Ты больше не веришь цифрам на слово. Это неудобно. Это полезно.]

А потом, ниже, помельче, как будто система сама сомневалась, стоит ли:

[Побочный квест открыт: «Свое дело — 2.0».
Условие входа: перестать работать в ночь по чужой недостаче.
Награда неизвестна. Риск реальный. Начать?]

Я смотрел на слово «начать» долго. Минут пять. Или десять. Или три — кто их считал.

За окнами склада синело. Магнитка просыпалась, дым с комбината вставал ровным столбом в безветрии. В шесть придет ревизор, разложит ведомости, и все сойдется — впервые не мне в убыток.

Я допил дрянной холодный кофе.

И, кажется, впервые за год не стал закрывать окно.

Маршрутка воняла соляркой и мандаринами. Кто-то вез пакет к празднику, хотя до праздника был еще месяц; пакет шуршал под сиденьем при каждом торможении, и от этого шуршания хотелось спать.

Женя стоял, согнувшись под низким потолком, держался за поручень — липкий, теплый от чужих ладоней — и думал об одном. Пятый вызов. Смена не кончается.

«Бирюса» на Сортировке. Гонит компрессор без остановки, не холодит. Диагноз он поставил еще до Уралмаша, даже глаз не открывая: либо капилляр забит, либо утечка фреона по притертому штуцеру. Дело на полчаса, если хозяева не будут стоять над душой и рассказывать, что «раньше такая надежная была».

Стоп.

Пол ушел.

Не резко. Плавно — как лифт, у которого оборвало трос, но кто-то наверху из милости решил притормаживать. Мандарины, поручень, тетка в пуховике — все смазалось в серую кашу, и Женя успел подумать одну-единственную мысль, идиотскую до крайности: сумку с инструментом бы не выронить.

Не выронил.

Приземлился он на четвереньки, на что-то твердое и дико холодное. Ладони обожгло — так обжигает металл в морозилке, если хапнуть без перчаток. Женя дернулся, сел на пятую точку и огляделся.

Зал. Огромный, гулкий, с потолком где-то в темноте наверху. Стены не из кирпича — из льда, синеватого, в трещинах, и в этих трещинах что-то тускло светилось. Морозный пар полз по полу. И запах — не солярка, не мандарины. Пахло, как в старой камере хранения, где вырубили заморозку неделю назад: сыростью, талой водой и легкой, едва уловимой гнильцой.

Люди. Человек шесть, в шубах до пят, с инеем на бровях. Стоят полукругом, смотрят на него так, будто он свалился с потолка. Что, в общем-то, недалеко от истины.

— Мужики, — сказал Женя осторожно, поднимаясь. — Я, вообще-то, на Сортировку ехал.

Перед глазами вспыхнуло. Прямо в воздухе, синими буквами:

[Пробуждение Системы.
Носитель: Кабанов Евгений, 34 года.
Профессия распознана: Хранитель Холода (редкий класс).
Уровень 1. Хлад: 3.]

— Ну офигеть, — сказал Женя вслух.

Старик в самой большой шубе — борода как сосулька, глаза слезящиеся — шагнул вперед и упал на колени. За ним и остальные. Женя аж отступил.

— Хранитель, — прохрипел старик. — Явился. Как в свитках сказано — с сумой своей и в одеждах чужого мира. Спаси нас, отец. Хладня умирает.

— Кто умирает?

Его повели. Через ледяные коридоры, мимо факелов, которые не грели ни капли, к центру всего. И там Женя встал и присвистнул.

Машина.

Назвать это иначе язык не поворачивался. Гигантская — с девятиэтажку, наверное — конструкция изо льда, меди и какого-то черного камня. Трубы толщиной в человека уходили вверх и терялись. По трубам полз иней, местами сползая крупными хлопьями. Внутри что-то гудело — надсадно, на пределе. Точь-в-точь как та «Бирюса»: работает без остановки, а толку ноль.

— Хладня, — с придыханием сказал старик. — Тысячу зим держит стужу над Спящим. Пока она холодит — он спит. Оттает — проснется. А проснется он... — старик не договорил, только зубами клацнул. И не от холода.

Женя медленно обошел махину. Земля под ногами была мокрая. Не заиндевелая — мокрая, с лужами. А это, ребят, плохой знак. Это значит, что где-то как раз наоборот — не холодит.

— Морозники наши гибнут один за другим, — старик семенил следом. — Мы вливаем в нее весь холод, что имеем. Все обряды правим, дни и ночи стужу поем. А она все слабей. Скоро последний из нас ляжет, и тогда...

— Погоди-погоди. — Женя приложил ладонь к черной трубе внизу. Обожгло льдом. Провел выше — там теплее. Еще выше, у самого узла, где трубы сходились в толстый узел с медным вентилем, — там было горячо. По-настоящему горячо, аж пар шел. — Вы, говоришь, холод в нее вливаете? Постоянно? Без остановки?

— Днем и ночью! Иначе никак!

Женя закрыл глаза. И засмеялся — тихо, нехорошо.

Потому что понял. Понял все, до последней гаечки.

Это был не мороз. Это была ледяная пробка. Как в холодильнике, который морозит сам себя до смерти: если испаритель зарастает льдом, циркуляция встает, и агрегат гонит вхолостую, греется и в итоге сдыхает. А эти умники, видя, что «холодит слабо», лили в нее еще больше холода. И каждым обрядом наращивали пробку.

— Так, — сказал Женя. — Слушайте меня внимательно. Прекращайте петь.

Тишина.

А потом — ор. Старик схватил его за рукав, кто-то замахал руками, женщина в углу заголосила. Прекратить стужу? Да он безумец, да он подсыл Спящего, да он их всех погубит!

— Да послушайте вы! — Женя вырвал руку. — Она забита льдом изнутри! Понимаете? Вы ее не морозите — вы ее душите! Надо дать оттаять пробке, вот тут, — он хлопнул по горячему узлу, — потом провернуть циркуляцию заново, и она сама пойдет как надо. Это как... — он поискал слово, — как разморозка. Оттепель.

[Навык изучен: Оттепель.
Вы понимаете принцип управляемого нагрева. Хлад: +2.]

— Оттепель над Спящим — смерть, — прошептал старик. — Если он почует тепло...

— А если Хладня встанет совсем — не почует?

Старик замолчал.

Вот в этом-то и была цена. Женя ее видел ясно, как схему на стене. Он мог ошибаться. Он привык к «Бирюсам» и «Атлантам», а не к машине размером с дом, которая держит во сне неведому зверушку. Одна оплошность — и он не компрессор спалит, а разбудит то, от чего эти люди тысячу лет прячутся под лед.

— Дайте инструмент, — сказал он. — В смысле — вентиль этот перекрыть надо. И того, кто холод лить умеет, — но по моей команде. Не раньше.

Они возились полночи. Женя лазил по обмерзшим скобам, теплой ладонью — навык-то работал — растапливал ледяную пробку в узле, по чуть-чуть, миллиметр за миллиметром, слушая, как гудение машины меняется. Пот тек по спине и тут же стыл. Руки не чувствовал.

В какой-то момент из глубины, из-под пола, донесся звук.

Вдох.

Длинный, медленный, как ветер в трубе. Старик побелел. Все замерли.

— Быстрее, — прошептал кто-то.

— Не быстрее, а точнее, — процедил Женя сквозь зубы. — Еще чуть-чуть...

Пробка сорвалась. Он почувствовал это ладонью — как ухнула вниз талая вода, как что-то внутри махины провернулось, освобожденное. Гудение дрогнуло.

— Холод! — рявкнул Женя. — Давай холод, все разом, СЕЙЧАС!

Старики запели. И на этот раз стужа не разбилась о пробку — она хлынула по освобожденным трубам, наполнила их, побежала кругом. Иней пополз обратно, вверх, наращивая панцирь. Гудение выровнялось — ровное, глубокое, сытое. Лужи под ногами схватились коркой.

Вдох под полом оборвался. И сменился медленным, тягучим выдохом.

Спящий спал дальше.

[Задание выполнено: Реанимация Хладни.
Уровень 4. Хлад: 11.
Новый навык: Дросселирование.
Статус: Хранитель Холода (действующий).]

Женя сполз по трубе на мокрый пол и захохотал — устало, до слез, размазывая по лицу иней и пот. Старик тряс его за плечо, что-то говорил про спасение и про то, что теперь Хранитель останется с ними навеки, ведь Хладня признала его и без него больше не встанет.

— Навеки — это как? — спросил Женя, отсмеявшись. — Мне вообще-то на Сортировку. Там «Бирюса».

Старик посмотрел на него с жалостью.

А внизу, глубоко подо льдом, в темноте, куда не добивал ни один факел, нечто огромное — впервые за тысячу зим — приоткрыло один глаз. И этот глаз, не мигая, уставился точно вверх. Туда, где сидел на мокром полу человек в синей рабочей куртке с надписью «Сервис-Холод» на спине.

Запомнило.

[Внимание: вы замечены.]

Кладовщик — это диагноз, а не должность.

Генка Порошин это понимал годам к тридцати пяти. Пятнадцать лет на складе стройматериалов в Ленинском районе Новосибирска научили его простой вещи: цифры не врут. Врут люди. А цифры просто молча показывают, что вон те два мешка сухой смеси кто-то унес в багажнике «девятки», и делай с этим что хочешь.

День был как день. Смена, погрузчик, накладные, доширак в обед — тот, который «с курицей», хотя курицу там видели только на этикетке. Генка полез на верхний ярус за поддоном керамогранита. Стеллаж был старый. Все знали, что старый. Составляли акт еще в апреле.

Стеллаж качнулся.

Потом была вспышка — не боль даже, а такое ощущение, будто тебя выдернули за шкирку из собственной жизни, как котенка из коробки. И тишина. Гулкая, ватная, пахнущая почему-то мокрой листвой и дымом.

Генка открыл глаза.

Над ним висело окошко.

Не монитор. Не телефон. Просто в воздухе, полупрозрачное, с ровными синими буквами, будто кто-то запустил программу прямо поверх реальности:

[Инициализация субъекта завершена. Класс не определен. Присвоен базовый: Странник. Уровень 1.]

— Ага, — сказал Генка небу. — Понятно.

Ничего понятно не было. Но что-то говорить надо было, иначе можно и с ума сойти на ровном месте.

Он лежал на мостовой. Настоящей, из кривого булыжника, между которым росла трава. Вокруг — рыночная площадь: телеги, навесы, лотки, мужики в холщовых рубахах, бабы в платках, запах рыбы, навоза и чего-то жареного. Средневековье, если по учебнику. Только у половины прохожих над головами тоже висели маленькие таблички. Имя, циферка уровня. Как ценники.

Вот это его и зацепило. Ценники.

Потому что если ты пятнадцать лет читаешь ценники и накладные, у тебя в голове что-то ломается навсегда, и ты уже не можешь смотреть на мир иначе.

К нему подскочил пацан. Лет двенадцать, чумазый, шустрый — рука сама метнулась к Генкиному карману. Земной рефлекс сработал раньше мысли: пятнадцать лет ловли несунов не пропьешь. Генка перехватил запястье, не сильно, но цепко.

— Э. Куда полез.

Пацан вякнул и растворился в толпе. А над Генкиной ладонью, там, где пацан коснулся, вспыхнуло:

[Обнаружена попытка кражи. +1 к навыку Внимательность.]

— Да ты гонишь, — восхитился Генка. — Тут за это еще и премию дают?

***

Осваивался он быстро. Не потому что герой — потому что жрать хотелось, а желудок мотивирует лучше любого квеста.

Выяснилось, что окошко — оно как программа складского учета, только для всего мира. Ткни взглядом в буханку хлеба — покажет: [Хлеб ржаной. Свежесть: 2 дня. Цена: 3 медяка.] Ткни в меч на лотке — [Меч железный. Прочность 40/60. Цена: 15 серебра.] Прочность сорок из шестидесяти. То есть уже битый, а продают как новый. Знакомая история.

К вечеру Генка понял вторую вещь, куда важнее.

Цены плавали.

Один и тот же мешок с сушеным мясом у одного лотка стоил восемь медяков, у другого — двенадцать. Не потому что жадность. Генка последил. Дело было в том, что местные торговцы цену держали на глазок, по настроению, по морде покупателя. А система-то показывала честную, «базовую» стоимость — ее, похоже, видел только он. Аномалия, не аномалия — а халява.

За три дня Генка перекупал дешево, продавал дорого и с голоду уже не пух. К нему присматривались.

На четвертый день его нашли.

***

Пришли двое. Один — здоровый, в кольчуге, с лицом человека, который бьет первым и не жалеет. Второй — сухой, немолодой, в кожаном фартуке с кучей кармашков. Каптер. Снабженец. Генка таких за версту чуял — у самого морда была такая же, служебная, вечно недовольная.

— Ты тот, кто цены насквозь видит? — спросил каптер. Звали его Морн.

— Допустим.

— Гильдия Серого Молота. Караван. — Морн говорил рублеными фразами, как накладную диктовал. — Уходит через два дня. Провизия тает. Каждую ночь чего-то не хватает. Стража божится — не воры. Следопыт клянется — зверье не подходило. А недостача есть. Второй караван из-за нее в прошлом месяце встал в степи. Люди... не вернулись.

Вот тут у Генки в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. Не от страха.

От азарта.

Недостача без следов взлома. Господи, да он это видел двести раз. Это же его родное. Это же классическая пересортица, только с последствиями пострашнее выговора.

— Покажи учетные книги, — сказал он.

Морн прищурился:

— Ты читать по-нашему умеешь?

— Мне не читать. Мне цифры.

***

Амбар гильдии пах зерном и страхом. Морн раскрыл толстую книгу — приход, расход, остатки, все как у людей. Генка провел над строчками ладонью, и система послушно вытянула цифры в воздух, сложила столбиком.

Он смотрел долго. Минут пять. Или десять — кто их считал.

Потом хмыкнул.

Все искали вора, который тащит мешки. Ночью, тайно, через стену. А вор был умнее. Вор ничего не выносил. Вор пересортил.

— Гляди, — Генка ткнул пальцем в воздух. — По книге списано двадцать мешков муки высшего сорта. А на складе — двадцать мешков. Все сходится, да? Стража считает мешки, их двадцать, все спокойны. Только вот эти восемь, — он мазнул рукой, и восемь мешков засветились красным, — не мука. Внутри отруби. Дешевка. Кто-то подменил дорогое дешевым, а разницу — в карман. Караван уходит в степь с половиной жратвы и не знает об этом. Потому и не возвращаются. Не бандиты их жрут. Голод.

Морн побелел.

— Кто, — только и выдавил он.

— А тот, кто книгу вел, — пожал плечами Генка. — Больше некому. Подмену можно скрыть на бумаге, только если ты бумагу и пишешь. У нас это первое правило. Хочешь вора найти — ищи, кто держит перо.

***

Писаря взяли той же ночью — у стены, с последним мешком отрубей, который он не успел спрятать. Он не рычал, не кусался. Просто сел на землю и заплакал, как человек, у которого кончились отговорки. Самое обыкновенное, тошнотворно понятное человеческое жлобство. Из-за него в степи легли люди.

Генке заплатили. Горсть серебра — по местным меркам богатство, по Генкиным ощущениям все равно что тринадцатую зарплату выдали. Морн, кряктя, предложил остаться. Каптером. Хранителем гильдейских запасов.

— Такой глаз, как у тебя, на дороге не валяется, — сказал он. И, помолчав: — И на дороге тебе одному не выжить. Здесь без своих — никак.

Генка согласился. Не от геройства. От усталости и оттого, что впервые за четыре дня кто-то предложил ему угол и понятную работу. А понятная работа — это единственное, что держало его в своем уме.

Вот только когда он пожал Морну руку, окошко мигнуло. По-другому. Не синим — тусклым, ржавым цветом:

[Внимание. Субъект «Странник» получает доступ к скрытым метаданным реальности.]
[Статус изменен: Аномалия.]
[Долг перед миром: не погашен.]

Генка нахмурился. Какой еще долг. Он никому ничего не...

Окошко моргнуло снова. И последняя строчка появилась медленно, буква за буквой, будто ее печатали неохотно, через силу, откуда-то очень издалека:

[Ревизор идет.]

Генка сглотнул.

За пятнадцать лет на складе он знал только одно слово страшнее «недостачи».

Ревизия.

Он поднял голову. Над степью догорал чужой, слишком красный закат. Где-то там, за горизонтом, что-то считало. Медленно, дотошно, сводя дебет с кредитом целого мира.

И Генка почему-то был совершенно уверен, что в этой ведомости он уже вписан. В графу «расход».

Отец говорил: автомат не ломается назло. Он ломается, потому что устал. Как человек.

Слава чинил залипшую кнопку «огонь» на «Космическом рейдере» — здоровенном шкафу с облупленной синей краской, — когда экран соседнего автомата мигнул. Того самого, что стоял мертвым с зимы. «Система» — так называлась игра, дурацкий космосим девяностых, в который уже лет пятнадцать никто не играл. Слава даже не помнил, работал ли он вообще.

А теперь экран горел. И над пультом, в воздухе, висело окно.

[Игрок обнаружен: Вячеслав Круглов, 34.]
[Уровень 1. Опыт: 0.]
[Квест «Спаси Космодром» активирован.]
[Цена провала: полное удаление.]

Он отложил отвертку. Медленно. Как кладут нож, увидев в зеркале чужого за спиной.

— Это розыгрыш, — сказал он вслух. Голос в пустом подвале прозвучал жалко.

Подвал и правда был пустой. Восемь утра, торговый центр «Меридиан» еще не открылся, эскалаторы стояли, и весь его «Космодром» — двенадцать автоматов, обменник жетонов и запах пыли с озоном — принадлежал ему одному. Как всегда. Как последние два года.

Окно не исчезало.

[Космодром открыт Павлом Кругловым в 1994 году. За 31 год здесь сыграно 2 147 883 партии. Накопленный игровой аффект превысил порог. Система активирована.]

Павел Круглов. Отец.

Слава сел прямо на пол, на холодный линолеум, который сам же и клал прошлым летом. Отец умер два года назад — сердце, прямо здесь, между «Морским боем» и разменником. Слава нашел его утром. С тех пор он держал «Космодром» назло всему: назло кредиту, назло арендодателю, назло тому, что пацаны теперь играют в телефоне и никому не нужен подвал с ревущими шкафами.

Через неделю все закрывалось. Договор аренды кончался, Гурген — хозяин здания — поднял ставку втрое, и платить было нечем.

— Хорошо, — сказал Слава окну. — Допустим. Что надо делать?

Окно моргнуло почти по-человечески. И развернулось шире.

[Задача: восстановить работоспособность зала. Из 12 автоматов рабочих — 6. Приведи в строй остальные 6 до закрытия. Каждый рабочий автомат = игроки = деньги = продление. За каждую починку — опыт и характеристики. Провал: удаление сейва.]
[Внимание. В зале хранится один защищенный сейв. Владелец: Круглов П. Рекорд: игра «Система», 1 998 400 очков, 12.03.2019. При провале квеста сейв удаляется навсегда.]

Вот тут у Славы в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он знал этот рекорд. Двенадцатое марта — день рождения матери. Отец в тот вечер, уже больной, уже с одышкой, три часа сидел за «Системой» и выбил почти два миллиона. Единственное, что от него осталось живого. Не могила, не пиджак в шкафу — вот этот столбик цифр в памяти старого автомата.

Удаление сейва. Мразь железная. Она нашла, чем надавить.

— Договорились, — сказал Слава и встал.

[Квест принят. Первая цель: «Морской бой». Диагностика доступна на Уровне 1.]

«Морской бой» стоял в углу, здоровенный, как тумба, с перископом наверху. Не работал полгода — гас экран. Отец бы полез сразу в блок питания. Слава так и сделал: снял заднюю панель, ткнул тестером. Кондер вздулся — классика, старая болячка этих плат. Он выпаял его, впаял новый из коробки с запчастями, которую отец собирал двадцать лет.

Экран вспыхнул. Синее море, белые кораблики.

[Починка засчитана. +40 опыта. Уровень 2.]
[Характеристика «Руки» +1. Теперь диагностика занимает на 10% меньше времени.]
[Осталось: 5 автоматов. До закрытия: 7 дней.]

Слава уставился на свои ладони. Ничего не изменилось. И все изменилось.

Вот тогда он поверил по-настоящему.

Дальше пошло быстрее — насколько вообще бывает быстро, когда ты один в подвале, а под рукой паяльник семидесятого года и коробка с сомнительными транзисторами. «Автогонки» — порвался ремень руля, поставил новый. «Танчики» — окислился разъем, зачистил. Каждый раз окно всплывало ласково: плюс опыт, плюс характеристика.

[Уровень 4. «Терпение» +2. При провальной попытке штраф опыта снижен.]

К четвертому дню осталось два автомата. И вот тут Система показала зубы.

Предпоследним был «Космический рейдер» — тот самый, синий, с которого все началось. Он не гас. Он глючил: игра шла минуту и вылетала. Программный сбой на плате, к которой не было ни схем, ни документации. Славины руки тут не помогали. Тут нужна была голова.

А голова у Славы была правильная. До «Космодрома» он восемь лет тестировал игры в конторе на другом конце города, ловил баги, пока его не сократили вместе с половиной отдела. Он умел одно: находить, где ломается логика.

Он просидел над «Рейдером» две ночи. Логировал вылеты, ловил закономерность. Вылетало всегда на семнадцатой волне врагов — переполнялся какой-то счетчик, старое доброе переполнение, которое никто не отловил в девяносто шестом. Обойти он это не мог, платы не перепаяешь. Но мог заставить автомат сбрасывать счетчик раньше — через сервисное меню, до которого добрался, перебирая коды с той же дотошностью, с какой отец перебирал жетоны в кассе.

Семнадцатая волна. Восемнадцатая. Автомат не вылетел.

[Починка засчитана. +90 опыта. Уровень 6.]
[Характеристика «Голова» +2. Открыт навык «Отладка».]
[Остался: 1 автомат. До закрытия: 2 дня.]

Последним был он. «Система». Тот самый шкаф, где жил отцовский сейв.

Слава открыл заднюю панель — и понял, почему квест приберег его напоследок.

Внутри все было мертвое. Не сломанное — сгнившее. Вздутые кондеры, потекшая батарейка, залившая половину платы зеленой коркой. Память, где хранился рекорд, держалась на этой самой батарейке. Отпаяешь — и сейв сотрется сам, без всякой Системы. А не отпаяешь — автомат не оживет.

Ловушка. Спаси зал — потеряй отца. Или все останется мертвым.

[Финальная цель: «Система». Внимание: замена элемента питания приведет к потере данных. Решение за игроком.]

Слава сидел на полу до рассвета. Кофе остыл в стакане. Впрочем, он и горячим был из автомата в коридоре — то есть дрянь.

А потом он сделал то, чему его научил отец. И то, чему научили восемь лет тестером.

Он не стал выбирать между сейвом и залом. Он списал память. Подпаялся к чипу напрямую, вытянул дамп — сырые байты, где-то среди которых жили эти самые 1 998 400. Скинул на старый ноут. Только потом выпаял батарейку, поставил новую, оживил плату.

И залил дамп обратно.

Экран «Системы» загорелся. Пошли титры, знакомые с детства. А в таблице рекордов, первой строкой:

P. KRUGLOV — 1 998 400.

[Починка засчитана. Сейв сохранен. +200 опыта. Уровень 8.]
[Квест «Спаси Космодром» — этап пройден. Все 12 автоматов работают.]

Слава выдохнул так, будто не дышал неделю.

В субботу он повесил у входа рукописную табличку: «Ретро-турнир. Вход — один жетон». Написал в местном чате, в двух пабликах Нижнего Тагила. Он не ждал никого.

Пришли сорок человек. Потом еще. Пацаны, которых он гонял отсюда десять лет назад, теперь с колясками и пивом, ржали над «Морским боем», ставили рекорды, звонили друзьям. Гурген спустился посмотреть на шум — и вместо разговора про аренду молча встал в очередь к «Автогонкам».

К вечеру касса впервые за год закрылась в плюс.

[Квест «Спаси Космодром» выполнен. Продление получено.]
[Уровень 9. Разблокирован титул: «Смотритель».]

Слава запирал подвал заполночь. Устал так, что гудели даже те характеристики, которых у него не было. У выхода он обернулся на «Систему» — экран мирно светился в темноте, отцовская строчка горела вверху таблицы.

И тогда всплыло последнее окно. Тише прежних.

[Новый игрок обнаружен в радиусе действия. Космодром «Заря», Челябинск. Открыт в 1991-м. Смотритель: неизвестен. Автоматов рабочих: 0.]
[Принять квест «Разбудить Зарю»?]

Слава посмотрел на кнопку «Да», висящую в воздухе.

Потом на отвертку в кармане.

— Ну а что, — сказал он пустому залу. — Жетон-то у меня есть.

Годовой отчет — это не работа. Это исповедь.

Одиннадцать вечера. Кофе номер четыре, остывший. Налоговая закроется через восемь часов, а дебет с кредитом не сходятся. На семь копеек.

Семь. Копеек.

Алла Викентьевна Сташевич, главбух минской фирмы «Двина-Логистик», гоняла эти копейки по строчкам туда-сюда, как таракана веником по кухне. Полночи. Из-за семи копеек люди не спят — не потому что жалко семь копеек, а потому что если они не сошлись, значит, где-то в тысячах строк спрятана ошибка побольше, и эта мелочь — только ее хвост.

Она прижала таракана в углу таблицы. Нашла. Округление, лишний ноль, ерунда.

И в этот самый момент экран моргнул. Синим. Весь.

«1С» пропала. Вместо нее — буквы, висящие прямо в воздухе перед носом, будто их выжгли на стекле:

[Добро пожаловать, душа без класса.]
[Присвоен базовый класс: Странница. Уровень 1.]

— Так, — сказала Алла в пустоту. Пустота была уже не ее кухней.

Пахло дубленой кожей, лошадьми и специями. Рыночная площадь. Каменные ряды, полотняные навесы, толпа в грубой одежде, и — Господи — над головой у каждого человека висела бледная строчка. Она пригляделась к торговцу рыбой напротив:

[Гунар. Уровень 6. Ремесло: Рыботорговля. Честность: сомнительная.]

Алла моргнула. Строчка не исчезла. Она посмотрела на свои руки — обычные, с чуть облезшим лаком. Над своей-то головой она ничего не видела, но люди косились: странная баба в кофте и с чашкой. Чашка перенеслась вместе с ней — синяя, с надписью «Лучший бухгалтер», подарок отдела на юбилей.

Можно было паниковать. Алла двадцать лет закрывала кварталы в дедлайн — паника у нее была вычтена из штата еще в две тысячи девятом.

Она пошла туда, где толпа гуще. К большому зданию с гербом — весы на щите. Весы Алла уважала. У входа стоял глашатай и зачитывал с помоста:

— …и Гильдейская Казна благодарит горожан за усердие! Приход за седмицу — четыре тысячи двести марок! Все учтено пред ликом Системы, ибо Система свята и не ошибается!

Толпа кивала. Свята и не ошибается. Ну-ну.

Алла протолкалась ближе. Возле помоста в воздухе висело окно побольше остальных — золотистое, официальное:

[КАЗНА ГИЛЬДИИ. Приход: 4200. Расход: 3900. Остаток: 260.]

Она остановилась. Чашку чуть не выронила.

4200 минус 3900 — это 300. А не 260.

Сорок марок. Где-то посреди святой, безошибочной Системы висели в воздухе сорок пропавших марок, и никто, ни один человек на площади их не видел, потому что цифры тут были святыней, а святыню не проверяют. Ее поют.

— Недастача, — сказала Алла вслух. По-белорусски вырвалось, само.

И в воздухе перед ней вспыхнуло новое:

[Обнаружена аномалия учета.]
[Открыт навык: Ревизия I.]
[Странница, Система видит тебя.]

К ней уже шли. Двое в ливреях, а за ними — тучный человек в бархате, с цепью на груди и лицом, которое Алла узнала бы в любом городе любого мира: лицо человека, который «сам все оформит, вы не вникайте». Интендант.

— Женщина мутит гильдейский покой, — мягко сказал он. — Цифры Казны освящены. Оспаривать их — ересь.

— Триста, — сказала Алла. — Приход минус расход — триста. У вас в окне двести шестьдесят. Сорок марок в неделю. За год это... — она посчитала в уме, привычка, — две тысячи восемьдесят. Округление в вашу пользу, любезный. Каждую сделку по чуть-чуть. Система не ошибается — ошибается тот, кто вписывает расход. Вы.

Площадь замолчала так, что стало слышно чаек.

Интендант побледнел ровно на те сорок марок, что снимал со строки. А золотое окно Казны вдруг дрогнуло — и рядом с ним, будто Система решила наконец кого-то послушать, развернулся длинный свиток. Реестр. Все сделки за год, строка за строкой.

— Не сметь! — рявкнул интендант, но было поздно.

Алла подошла к свитку так же, как подходила к «1С» в одиннадцать вечера: без страха, с чашкой. Провела пальцем по строкам. Вот. И вот. И вот — везде хвостики, копейки, марки, сдвинутые на волосок. Она их видела. Она их всю жизнь видела.

— Строка сто четвертая, — говорила она, и Система послушно подсвечивала. — Двести двенадцатая. Триста сороковая. Везувий, а не расход.

[Ревизия I → Ревизия II.]
[Восстановлено: 2080 марок.]
[Класс уточнен: Странница-Ревизор. Уровень 3.]

Интенданта увели. Он не кричал — люди этого сорта не кричат, они запоминают. Уходя, обернулся и посмотрел на Аллу долгим, ровным взглядом, от которого под ребрами дернулся мерзкий холодок. Враг. Настоящий, с цепью и связями. Первый в этом мире, но, судя по всему, не последний.

Старейшина Гильдии, тощий и осторожный, поднес ей мешочек. Тяжелый.

— Награда, госпожа Ревизор. И... вопрос. — Он замялся. — Если вы вернете нас домой — Казна оплатит. Такое, говорят, в ее силах.

Алла взвесила мешочек на ладони. Дом. Кухня, кофе номер четыре, семь копеек, налоговая. Восемь часов до дедлайна, которых в этом мире уже никогда не будет.

— Оплатит, — сказала она. — Только сначала покажите мне вашу главную Казну. Не гильдейскую — королевскую. Раз тут за неделю сорок марок улетает мимо строки в одном городишке...

Она не договорила. И так было ясно.

[Получено задание: Королевский аудит.]
[Внимание: у Казны есть те, кому ревизия невыгодна.]

Алла допила остывший кофе. Дрянь, конечно. Но свой.

— Ведите, — сказала главбух. — И принесите нормальный свиток. Этот я уже весь исчертила.