Лента контента

Вроцлав зимой пахнет углем и мокрым камнем. На Рынке, где немецкие дома стоят, как старые зубы — кривые, но крепкие, — снег ложится на черепицу и не тает до самого марта. Я работаю в Оссолинеуме, в подвальном крыле, где хранят то, что в каталог так и не попало. Бумаги до сорок пятого года. Германские. С готическим шрифтом и запахом, который ни с чем не спутаешь — клей, мышиный помет и табак столетней давности.

Каждый день одно и то же. В семь утра я выхожу из квартиры на Костюшки, сворачиваю в проулок мимо булочной пани Гражины (она открывает в шесть, и оттуда тянет дрожжами так, что становится почти больно), пересекаю Свидницкую и через Сольный Рынок выхожу к библиотеке. Зимой это минут двадцать. Летом — пятнадцать, если не задерживаться у фонтанчика с гномами на Свидницкой. Их во Вроцлаве шестьсот штук, маленьких бронзовых паршивцев, и я знаю каждого в лицо.

Я пью кофе с цикорием. Не потому, что люблю — потому, что бабушка моя пила такой, на кухне в Легнице, в фарфоровой чашке с отколотым краем. Запах для меня — это запах безопасности. Странная штука: я двадцать лет копаюсь в бумагах, оставшихся от людей, которые умерли страшной смертью, и при этом мне нужен запах цикория, чтобы не дрогнула рука.

Профдеформация.

Коллеги в шутку зовут меня Trupojad — трупоед. Это потому, что я обедаю прямо за рабочим столом, среди папок, и могу спокойно есть колбасу, читая опись имущества человека, которого нашли в собственной мансарде через полгода после смерти. Жена моя, Аня, такого не понимает. Когда я однажды за ужином сказал, что в Бреслау между девятнадцатым и двадцать четвертым годом мыло варили из всякой дряни, она положила вилку и ушла в спальню. С тех пор я держу разговоры о работе при себе.

Итак — тетрадь номер сорок два.

Ее привезли с чердака дома в Зембице. Это городок в шестидесяти километрах от Вроцлава, бывший Мюнстерберг. До сорок пятого там жили немцы; после — переселенцы из-под Львова. Кто-то затеял ремонт, разобрал слуховое окно, нашел коробку. В коробке — сорок две тетради, перевязанные шпагатом. Сорок одну каталогизировали еще в семидесятых — счета бакалейной лавки, ничего интересного, расход муки, сахар, керосин. А сорок вторую почему-то отложили. Я нашел ее в дальней секции, между описью протестантского кладбища и переплетом, в котором не хватало половины страниц.

Обложка — серый картон, угол прогрызен.

Я открыл.

Первые страницы — те же бакалейные записи. Дата: январь девятнадцатого. Мука пшеничная — двенадцать марок. Соль — три. Керосин — восемь. Сало свиное — отсутствует на складе. Дальше все мельче, мельче, почерк сжимается, как будто хозяин старался уместить больше на одной странице. Бумага дорожала, я знаю. После войны Силезия голодала так, что на рынке в Бреслау торговали кошками — это есть в архивах магистрата, я сам читал.

На двенадцатой странице запись поменялась.

Не сразу — мягко, исподволь. Сначала просто другие сокращения. "Sch." вместо "Schwein". Потом — "R." с пометкой массы в килограммах. Цена — необычно низкая. Покупатели — без имен, только инициалы. Я подумал — контрабанда. Мало ли. В двадцатом году в Силезии чем только не торговали.

И все-таки.

Я налил себе еще цикория. Чашка остыла, пока я листал. Впрочем, она и горячей была дрянная — выщербленная по краю, как бабушкина, но не та. Подделка под память.

В архиве было тихо. Так тихо, как умеет быть только в подвале старой библиотеки в три часа ночи, когда весь Вроцлав уже спит, и только трамвай номер семь иногда проходит по Свидницкой, и от его звука с потолка сыплется труха. Я работаю по ночам с октября — попросился сам, доплата хорошая, и Аня меньше видит, как я разговариваю во сне.

Повернувшись к настольной лампе, я раскрыл страницу шире.

На полях карандашом — мелким, почти прозрачным — было приписано слово. По-немецки. "Hausgemacht". Домашнее.

Я закрыл тетрадь.

Потом снова открыл.

В ту ночь я работал до пяти утра. Выписал всех "R." по датам. Сравнил с числами. Сходил наверх, в общий зал, достал подшивку местной газеты "Münsterberger Zeitung" за двадцатые годы — у нас она есть на микрофишах, и аппарат в углу зала, тот, что вечно жужжит и пахнет нагретой пылью. Я искал не убийства. Я искал пропавших.

И нашел. Четырнадцать заметок за пять лет. Все — короткие, на третьей-четвертой полосе, обычно среди объявлений о продаже мебели. "Не вернулся домой". "Ушел искать работу и пропал". "Просят сообщить родственников". Бродяги. Поденщики. Безработные, которых в те годы по Силезии шаталось столько, что никто и не считал. Толстый бакалейщик с улицы Хальмштрассе — добрый, говорят, был человек — иногда нанимал их таскать мешки. Кормил супом. Помогал. О нем и в газете писали — про щедрость. Про то, как угощал детей конфетами на ярмарке.

А тетрадь номер сорок два считала килограммы.

Я закрыл папку. Поставил на полку. Пошел наверх — покурить во двор, к колоннаде, где обычно сидит библиотечный кот, серый, с надорванным ухом. Я зову его Каспар. Я приношу ему остатки бутерброда; он ждет. Зимой он спит на батарее в курилке, и от него пахнет старой книгой и немного — паленой шерстью.

В ту ночь Каспара не было.

Я стоял на снегу, курил, смотрел на двор. Луна была странного цвета — желтая, как нагар на пальцах у курильщика. Из соседнего корпуса доносилась музыка — у охранника всегда играло радио, тихонько, чтобы начальство не слышало. Я подошел ближе. Это было "Кукушка", в каком-то новом исполнении, не Земфира, не оригинал — какая-то девочка пела, чисто и тонко:

"Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?
Звездой..."

Я слушал и думал — а ведь хороший вопрос. Камнем или звездой. Тот, кто торговал с улицы Хальмштрассе, выбрал, видимо, камень. Спрятался в чердаке, в коробке, в почерке, который сжимается так, что без лупы не разобрать.

Каспар появился из-за угла. Шел медленно, осторожно, прижимая уши. Сел напротив меня, в трех метрах. Смотрел.

Не на меня.

За меня. В окно подвала.

Я обернулся. Окно подвального крыла было темным — я ведь выключил лампу, уходя. Черный прямоугольник в свете луны. И все-таки мне показалось — на секунду, на полсекунды, — что там, за стеклом, кто-то стоит. Высокий. Полный. С круглыми очками, в которых отразился желтый свет луны.

Я моргнул. Никого.

Каспар не подходил.

Я вернулся в подвал. Включил лампу. Тетрадь лежала там же, где я ее оставил — на углу стола, обложкой вниз. Я не помнил, чтобы клал ее обложкой вниз. Я вообще стараюсь так не делать; это плохо для переплета.

На последней странице, на которую я не смотрел — я просто ее не дошел, — карандашом, тем же мелким почерком, было приписано:

"Lieber Leser, danke für die Aufmerksamkeit."

Дорогой читатель, благодарю за внимание.

Дата — двенадцатое декабря двадцать четвертого года. За двенадцать дней до того, как полиция пришла в дом на Хальмштрассе, и хозяин — добрый, толстый бакалейщик, которого все звали "папа", — повесился в камере на собственных подтяжках, не дожив до суда.

Я сидел и смотрел на эту строчку очень долго. Минут пять. Или десять. Или три — кто считал. Радио наверху уже не играло; охранник, видимо, ушел на обход. Тишина была такая, что я слышал, как в трубе отопления течет вода.

Потом я закрыл тетрадь.

Завязал шпагат.

Положил обратно в коробку.

И пошел домой — пешком, через Свидницкую, мимо булочной пани Гражины (она еще не открылась, было полпятого), мимо гномов, мимо аптеки на углу Костюшки. Снег шел ровно, без ветра. На Рынке часы пробили пять.

С тех пор я тетрадь сорок два не открывал.

Она стоит на полке, в дальней секции, между описью кладбища и переплетом без половины страниц. Я знаю, где она. Я хожу мимо каждую ночь. Иногда — особенно в феврале, когда в подвале становится по-настоящему холодно и батареи начинают петь, — мне кажется, что коробка чуть-чуть стоит не так, как я ее оставил. На полсантиметра левее. На миллиметр вперед.

Возможно, мне кажется.

Каспар по-прежнему не подходит к окну подвала. Сидит в курилке, на батарее, и смотрит мимо меня — туда, в темноту коридора, где висит лампочка на длинном шнуре и качается от сквозняка.

Хотя сквозняка вроде бы быть не должно.

Вчера в зал спустилась новенькая практикантка. Спросила: "А что в коробке у дальней стены? Я хотела начать опись".

Я сказал: "Не надо. Там бакалейные счета. Скучно".

Она кивнула, развернулась. Уже у двери остановилась.

— Странно, — сказала она. — Мне показалось, оттуда пахнет супом.

Я ничего не ответил.

Цикорий в моей чашке остыл, как обычно. И, как обычно, я его допил.

В Лиссабоне дожди начинаются в ноябре и не кончаются до марта. Не московские дожди — те хоть честные, лупят и уходят. Эти моросят. Сутками. Будто город кто-то подвесил в мокрой марле и забыл снять.

Я живу на Калсада-ду-Менину-Деуш, в доме с осыпающейся охряной штукатуркой и видом на черепичные крыши Алфамы. Атлельер у меня в полуподвале — выше арендовать не по карману, а ниже уже только могилы кладбища Празерес, где, как местные шутят, тоже выкладывают надгробия азулежу. Реставрирую плитку. Это такие синие штуки, ими в Португалии облицовывают все: фасады, церкви, станции метро, рыбные лавки, общественные туалеты — буквально все, что может стоять и не двигаться. Лиссабонцы на них уже не смотрят, как москвичи не смотрят на лепнину Бульварного кольца.

А я смотрю. Это моя работа.

Меня зовут Томаш. По паспорту — Фома. Но Фома в Лиссабоне звучит как фамилия садовника, поэтому пришлось привыкать. Я переехал сюда восемь лет назад — после развода, после Питера, после всего того, о чем в приличном обществе не говорят. Здесь у меня инструмент, термостат, банка с азотной кислотой, кофеварка, которую я ненавижу, но другая не помещается, и старая колонка JBL, из которой почти всегда играет Цой. Я знаю, что это пошло. Русский эмигрант, который слушает Кино в подвале на краю Европы — хуже клише не придумаешь. Но мне сорок шесть, и я давно уже забил на то, как это выглядит со стороны.

По утрам я выхожу за хлебом. Иду к булочнице на Бекко-ду-Карнейру — это переулок такой узкий, что если расставить руки, можно одновременно касаться двух домов. У сеньоры Розы лучшие паштел-де-ната во всей Алфаме, и она единственная в районе, кто не пытается со мной говорить по-английски. Дальше — через Ларгу-де-Сан-Мигел, мимо церкви, мимо старика с канарейкой в клетке (старик всегда тот же, канарейка, кажется, разные), вниз по ступенькам к Тежу. Это мой маршрут. Я хожу им шесть дней в неделю восемь лет.

Именно на этом маршруте, в самом начале декабря, ко мне подошла она.

— Сеньор русский. Мне сказали, вы умеете чистить старое.

Старуха. Маленькая, в черном — здесь так одеваются вдовы, и носят траур до смерти, иногда лет по тридцать. На голове — платок. В руках — холщовая сумка, тяжелая, видно, что тащит из последних сил. От нее пахло мятой и чем-то еще. Лежалым. Как из шкафа, который не открывали лет десять.

Я кивнул. Что мне еще было делать.

Она разложила плитки на моем столе — прямо там, не спросив. Тринадцать штук. Я считал. Все — синий азулежу, конец восемнадцатого века, скорее всего мастерская Бартоломеу Антуниша или кто-то из его учеников. Покрытые слоем копоти, жира, плесени и еще чего-то — я тогда не понял, чего. Под копотью угадывался геометрический орнамент. Стандартный. Такие плитки шли тысячами — облицовывать кухни богатых домов.

— Откуда?

— Подвал. Дом на Беку-ду-Сурраделу. Шестьдесят лет стоял закрытый. Сын мой решил продавать.

Я назвал цену. Она не торговалась. Положила купюры — старые, мятые, пахнущие тем же шкафом — и ушла, не попрощавшись. Я даже имени ее не спросил.

Дурак.

В первый вечер я работал спокойно. Поставил Цоя. «Спокойная ночь», потом еще что-то, потом по кругу. Развел слабый раствор, начал снимать верхний слой ватным тампоном. Копоть сходила медленно, неохотно — будто плитка не хотела показывать, что под ней. Я тогда не придал этому значения. Старые азулежу часто капризничают.

К полуночи я очистил первую плитку.

И застыл.

Под орнаментом — в самой сердцевине плитки, между четырьмя завитками — было лицо. Не нарисованное. Проступившее. Будто кто-то изнутри глины медленно вдавливал в глазурь свою физиономию. Мужское. Молодое. Глаза закрыты. Рот приоткрыт — как у человека, который собирается что-то сказать, но засыпает.

Я снял очки. Протер. Снова надел.

Лицо никуда не делось.

Из колонки Цой пел:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
Небесный пастух пасет облака.
Город стреляет в ночь дробью огней,
Но ночь сильней, ее власть велика.»

Я выключил музыку.

Тишина в полуподвале — она специальная. Толстые стены восемнадцатого века, узкое окно под потолком, дверь, обитая войлоком от сквозняков. Звук с улицы сюда не доходит. Только мое дыхание. И капля из крана, которую я обещаю себе починить уже третий год.

Я взял вторую плитку.

Начал чистить.

К трем часам ночи под копотью проступило второе лицо. Женское. Старше первого. Тоже с закрытыми глазами.

К утру — третье. Ребенок. Мальчик, лет восьми.

Я сидел и смотрел на них.

Знаете, в реставрации есть такое явление — «теплопроявление». Когда под влиянием времени и температуры из-под верхнего слоя глазури проступают подмалевки или скрытые слои. Это бывает. Это объяснимо. Я цеплялся за это объяснение, как утопающий — за плавник акулы.

Плитки я закрыл тряпкой и пошел наверх. Спать. Не спалось. К одиннадцати утра я был у архива на Кампу-де-Сантана. Искал — что было на Беку-ду-Сурраделу. Кому принадлежал дом.

Архивистка попалась хорошая, разговорчивая. Принесла мне папку. Дом построен в 1782-м. До семидесятых годов прошлого века принадлежал семье. Фамилию я называть не буду — вы ее все равно не знаете, а мне до сих пор страшно ее писать. Скажу так: в шестьдесят четвертом году в подвале этого дома обнаружили нечто, о чем лиссабонские газеты тогда писали сдержанно, а испанские — взахлеб, потому что нечто было связано с похожей историей на их стороне границы, чуть южнее, в андалусской деревне, где у одной хозяйки на кухонном полу проступали лица. Тоже на плитках. Тоже сами собой. Случай был знаменитый, его потом и физики изучали, и психологи, и церковь приезжала.

Но никто не задал главного вопроса.

Откуда плитки.

И кто их клал.

Я закрыл папку. Поблагодарил архивистку. Вышел на улицу. Декабрьский дождь сыпал на Кампу-де-Сантана, голуби сидели на голове памятника какому-то военному, трамвай номер двадцать восемь скрипел на повороте. Все было так, как всегда. Лиссабон занимался своими делами.

Я вернулся в полуподвал.

Плитки лежали под тряпкой. Тринадцать штук.

Я их пересчитал.

Их было четырнадцать.

Четырнадцатая — поверх остальных, точно посередине. Чистая. Без копоти. Без орнамента. Просто лицо. Женское. С открытыми глазами.

Глаза смотрели на меня.

Я узнал ее сразу.

Та старуха. Только молодая. Лет тридцати. И — я готов поклясться на чем угодно — она мне подмигнула.

С тех пор прошло три недели. Я больше не выхожу за хлебом по утрам. Сеньора Роза, наверное, думает, что я заболел. Старик с канарейкой, наверное, ничего не думает — он уже лет десять никого не замечает.

Плитки я не выбросил. Не смог. Сложил в ящик, ящик — в дальний угол, на ящик — старый плед. Иногда мне кажется, что из-под пледа доносится звук. Тихий. Будто кто-то скребется изнутри ногтем по глазури.

Иногда мне кажется, что это просто капля из крана.

Я ее до сих пор не починил.

А вчера, когда я возвращался из булочной — впервые за три недели вышел — на стене дома напротив, на старой облицовке азулежу, которая там висит лет сто, под одной из плиток проступило новое лицо.

Мужское.

С моим носом.

В Бергене зимой темнеет в три. Не плавно, не как везде — а резко, будто кто-то рукой накрывает витрину. Только что был сизый дневной свет над Бриггеном, его деревянные дома цвета засохшей крови еще горели по карнизам — и вдруг уже ничего, только желтые окна, черный фьорд и фонари, которые качаются на ветру с моря.

Я это люблю. Странно говорить, но люблю.

Меня зовут Эйнар. Сорок один год, разведен, живу один в квартире на Нюгордсгатен, окна на холм, где зимой ничего не растет, кроме мха и обиды. Работаю в звуковом архиве при университете — реставрирую старые записи. Магнитная пленка, восковые валики, ацетатные диски. Все то, что отслужило век и теперь хрустит на катушках, как осенние листья.

Профессия тихая. Слишком тихая, говорит мой бывший терапевт. Но он не понимает: когда работаешь со звуком, тишины не существует. Пленка всегда что-то говорит — даже пустая, нерезанная, выдыхает свой ровный белый шум, как спящий человек.

Кофе пью без молока, с коричневым сахаром — два кусочка. Раньше пил с молоком, но молоко прокисает в холодильнике подвала, а ходить наверх лень. Сэндвичи беру в кафешке на углу Маркен — у Бьорна. Бьорн делает их с лососем, укропом и каким-то странным белым соусом, рецепт которого он мне не скажет даже под угрозой расстрела. Я их ем за столом, на котором лежат катушки с записями людей, которых давно нет. Профессиональная деформация: я привык, что мертвые говорят громче живых.

Подвал у нас на Сюдснесплассен, в здании бывшей радиостанции. Низкие потолки, флуоресцентные лампы, которые гудят на сорока герцах — я этот гул слышу даже во сне. Стеллажи до потолка. Коробки, коробки, коробки. На каждой — номер, дата, штамп. Запах ацетата, пыли и — да, чего-то еще. Чего-то, что въелось в стены за полвека и не уйдет, даже если стены снести.

В среду мне привезли коробку из старого полицейского архива. Семь катушек, маркировка от ноября семидесятого. Сверху ярлык: «Исдален, материалы по делу №…» — номер замазан, не разобрать. Я знал, какое это дело. Тут все знают.

Женщина в долине Исдален. Ее нашли среди камней, обгоревшую, без лица. Без документов. Без имени. С двенадцатью таблетками снотворного в желудке и часами, остановившимися в неизвестный момент. Говорила на семи языках. Носила парики. Записывалась в отелях под разными фамилиями — Женевьева, Клаудия, Алексия — все вымышленные. Полиция полвека ищет, кто она. Не нашла.

Я не люблю это дело. Я его боюсь. И не потому, что страшно — а потому, что оно как незакрытая дверь в коридоре: вроде ничего, но сквозит.

Коробку я отложил на пятницу. В пятницу никто в подвал не спустится — все уезжают на хюгге, в свои хижины у воды. Можно работать без оглядки.

Катушки оказались в плохом состоянии. Пленка хрустит, оксидный слой осыпается. Я аккуратно протер головки, выставил скорость девятнадцать сантиметров в секунду и поставил первую.

Тишина. Потом голос — мужской, норвежский, протокольный. Дата, время, имена офицеров. Шуршание бумаг. Кто-то кашлянул. Кто-то сказал по-английски: «She had no fingerprints. They were sanded off». Стоп. Дальше — снова норвежский, монотонный, как чтение Библии в воскресной школе.

Вторая катушка — то же самое. Допрос горничной из отеля «Розенкранц». Третья — техническая запись с осмотра места. Четвертая, пятая — переговоры с Интерполом, плохое качество, помехи.

Шестую я слушать не стал.

Не спрашивайте почему. Я не суеверный. Я ученый — насколько может быть ученым человек, копающийся в ушах у мертвых. Но шестая катушка была тяжелее остальных. Физически тяжелее. Я взвесил ее на ладони — и положил обратно в коробку. Сказал себе: завтра. Сегодня устал.

Седьмая включилась сама.

Я это понял не сразу. Я работал с другой пленкой — нейтральной, ни к чему не относящейся, заказ от музыкального факультета. И вдруг услышал в наушниках женский голос. Тихий. Низкий. Поет.

Я снял наушники. Голос не прекратился — он шел из колонок монитора. На катушечнике крутилась седьмая бобина. Я ее не ставил. Я к ней не прикасался.

Женщина пела по-русски. Я русский почти не знаю — учил в школе три года, забыл все, кроме «спасибо» и «пожалуйста». Но эти строки я узнал. Их полстраны знает.

«Я смотрел в эти лица, и не мог им простить
Того, что у них нет тебя, и они могут жить…»

Наутилус Помпилиус. Я ставил эту пластинку в восемьдесят девятом, когда учился по обмену в Ленинграде. Я ее любил. Я ее ненавидел. Я ее похоронил вместе с той девушкой, которую звали Лена и которая исчезла из моей жизни как туман с фьорда — без следа, без объяснений, без последнего слова.

Катушка крутилась. Голос пел дальше:

«Я хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой…»

Лампа на потолке мигнула. Один раз. Лениво, как глаз спросонья.

Я подошел к катушечнику. Снял пленку с правой бобины — она была пуста. То есть катушка крутилась, головки работали — а пленки на ней не было. Звук шел из ниоткуда.

Или из всего сразу.

Я выключил питание. Голос продолжал петь — теперь уже не из колонок, а откуда-то из-за стеллажей, со стороны коробок с записями шестидесятых. Слабее. Будто удаляется. Будто зовет за собой.

Я должен был уйти. Я мужчина сорока одного года, я разведен, я не верю в потустороннее, у меня высшее образование и кардиостимулятор после инфаркта в тридцать восемь. Я не должен был идти на голос.

Я пошел.

За последним стеллажом — глухая стена. Бетон, серый, в потеках. И на бетоне — пятно. Темное, неровное, размером с человека. Я работаю в этом подвале одиннадцать лет. Этого пятна тут не было.

Голос смолк.

В тишине я услышал — отчетливо, в полуметре от уха — женский шепот по-английски: «Don't look for me».

Я обернулся. Никого. Лампа гудела на своих сорока герцах. Катушечник стоял мертвый. На столе остывал кофе.

Домой я шел пешком. Через Маркен, через Брюгген, через мост. Фонари качались. Снег пошел — мокрый, бергенский, который не лежит, а сразу тает на плечах. На углу Нюгордсгатен меня обогнала женщина в темном пальто. Я не видел ее лица — только затылок, темные волосы, парик; челка ровная, как нарисованная. Она шла быстро. Свернула в подъезд напротив моего дома. В подъезд, в котором, я знал точно, уже три года никто не живет — дом расселен, ждет сноса.

Я постоял. Закурил — впервые за восемь лет. Сигарета была горькая, отсыревшая, дрянь. Впрочем, любая сигарета — дрянь, я и тогда это знал, и сейчас.

Дома я выпил. Налил аквавит — тминный, теплый от батареи. Сел у окна. Включил ноутбук. Полез в сеть — искать тот альбом, ту песню. Хотел убедиться, что мне не послышалось.

Песня была. Альбом «Разлука», восемьдесят шестой год. Все слова — те самые. Никаких изменений.

Но в комментариях под клипом я увидел один — на русском, переведенном гугл-транслейтом на норвежский. Кто-то писал: «Эту песню крутила моя бабушка осенью семьдесят первого, когда уехала в Норвегию и не вернулась. Если кто-то знает, что с ней — напишите».

Комментарий был оставлен неделю назад.

Я закрыл ноутбук. Подошел к окну.

В подъезде напротив, на третьем этаже, в окне расселенной квартиры — горел свет. Желтый, ровный, домашний. И в окне стояла женщина. Без лица — только силуэт, челка, темное пальто.

Она подняла руку.

И помахала мне.

Как знакомому.

Катушку номер шесть я так и не послушал. Она лежит у меня в подвале, в коробке, на третьей полке слева. Иногда, когда я работаю поздно, мне кажется, что она тихо гудит. Не звук — вибрация. Будто кто-то внутри пленки дышит и ждет, когда я наконец нажму кнопку.

Я не нажму.

Но завтра пятница. И, возможно, она нажмет сама.

В Триесте зимой ветер бора пробирает до костей. Местные говорят: «Oggi tira» — «сегодня дует» — и больше ничего; одного этого глагола достаточно, чтобы запереть ставни, поставить чайник и не выходить до утра. Я живу здесь двадцать восемь лет. Приехал в девяносто седьмом, из Питера, с одним чемоданом и липовым приглашением от двоюродного дяди, которого никогда не существовало. Прижился.

Работаю в Biblioteca Civica, в отделе морских архивов. Это маленькая комната под самой крышей, окно выходит на Канале Гранде — не венецианский, наш, поменьше, с лодками рыбаков и одной заброшенной баржей, которую никто не убирает с восьмидесятых. Моя работа — старые судовые журналы, шифрованные депеши австро-венгерского флота, переписка купцов с Леванта. Цифры, буквы, простые подстановки. Когда-то я писал диссертацию про криптографию Габсбургов. Теперь просто разбираю.

Каждое утро — один и тот же маршрут. С Виа делла Мадонна дель Маре, где я снимаю две комнаты у синьоры Ванды (ей восемьдесят шесть, она глухая, и это меня устраивает), вниз по узкой лестнице, мимо облупившейся фрески с Богоматерью, у которой кто-то еще в шестидесятых выцарапал глаз. Потом — на Пьяцца Венеция, где старик Энцо открывает свой бар в шесть утра. У Энцо я беру капучино и одну bombolone с заварным кремом. Всегда. Тридцать лет — одно и то же. Энцо даже не спрашивает.

Дальше — через Понте Россо, мимо канала, где на ступенях сидят чайки и переругиваются с голубями, потом мимо собора Сант-Антонио, и направо, в библиотечный дворик, где растет одна замученная пиния и стоит сломанная скамейка. На этой скамейке я ем свою bombolone. Зимой — стоя, потому что доска ледяная и присесть нельзя.

В библиотеке тепло. Пахнет старой бумагой, мастикой и немного — нафталином, хотя моли тут не водится уже лет сорок. Я снимаю пальто, наливаю себе еще кофе из термоса (Энцо дал привычку — два капучино в день, иначе руки трясутся), включаю настольную лампу с зеленым абажуром и сажусь.

Это было в среду.

В среду, восемнадцатого февраля, я вернулся домой в семь вечера и нашел в ящике конверт. Без марки. Без адреса. Только моя фамилия — печатными буквами, синими чернилами. И внутри — листок в клетку, вырванный из школьной тетради. На листке — четыре строки цифр.

14-15-25-30. 7-8-13. 22-19. 4-4-4.

Я постоял в подъезде минуту. Может, две. Подумал — шутка. Кто-то из коллег решил подкинуть задачку. У нас в архиве иногда так балуются — старый Маурицио, например, любит подсовывать мне фрагменты чьих-то любовных писем и смотреть, как я полчаса вожусь с простой моноалфавитной подстановкой.

Но это была не подстановка.

Я поднялся к себе. Поставил чайник. Заварил черный — у меня всегда черный, грузинский, мне присылает раз в полгода кузина из Кутаиси, — и сел разбирать.

Первая мысль: координаты. Не подошло.

Вторая мысль: даты. Тоже мимо.

Третья — и тут у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке, — это могла быть отсылка к книге. Книжный шифр. Когда числа указывают на страницу, строку и слово в конкретном тексте, известном только отправителю и получателю.

Но к какой книге?

Я лег спать в час ночи. Уснул только под утро. Снилось мне что-то про воду и про то, как кто-то стучит снизу по днищу лодки. Глухо. Размеренно.

В четверг пришло второе письмо.

Точно такой же конверт. Точно такие же синие чернила. Внутри — снова цифры, но больше. Восемь строк. И в конце — маленький рисунок. Окружность, перечеркнутая крестом. С засечками на концах.

Я знаю этот символ. Любой, кто хоть раз листал материалы по нераскрытым делам двадцатого века, знает этот символ. Его рисовал один человек. В Северной Калифорнии. В конце шестидесятых. Он подписывал им свои письма в редакции газет. Письма с шифрами, которые так до конца и не разгадали. Его так и не нашли.

Я сел на пол прямо в прихожей. Сидел долго. Потом встал, налил себе коньяку (Vecchia Romagna, дешевый, я держу его для гостей, которых у меня не бывает), выпил залпом и сказал вслух, по-русски:

— Совпадение.

Голос прозвучал глупо. В пустой квартире голос всегда звучит глупо.

В пятницу — третье письмо. В субботу — четвертое.

К воскресенью у меня на столе лежало шесть листков, и я уже понимал: цифры — это книжный шифр, и книга — у меня есть. Это «Аркадия» Саннадзаро, издание тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года, Венеция. У меня этот том стоит на полке третий слева, я его купил у букиниста на Виа Сан-Никколо лет десять назад, за пятнадцать евро, и с тех пор он просто стоит. Я его ни разу не открывал.

Никто, кроме меня, не знал, что у меня есть эта книга. Никто.

Я проверил. Цифры действительно складывались в слова. Итальянские. Очень простые.

Первое сообщение: «Здравствуй. Я давно за тобой смотрю».

Второе: «Энцо кладет тебе крем сверху. Я люблю крем сверху».

Третье: «Синьора Ванда оставляет дверь открытой. Это неосторожно».

Четвертое — я не буду писать. Не хочу.

Пятое было про мою сестру в Питере. Откуда он знает про мою сестру.

Шестое было пустое. То есть — там были цифры, и они складывались в одно слово.

«Скоро».

Я позвонил в полицию. Carabinieri прислали молодого парня, лет двадцати пяти, с прыщами и усталым лицом. Он посмотрел на конверты, на цифры, на мою книжку. Спросил, не пью ли я. Спросил, не было ли у меня в роду психических заболеваний. Записал что-то в блокнот. Сказал, что свяжется. Не связался.

С тех пор прошло три недели.

Письма перестали приходить. Я почти обрадовался. Почти.

Но вчера, во вторник, я вернулся домой и обнаружил, что моя «Аркадия» стоит на полке корешком внутрь. Я никогда так не ставлю книги. Никогда. Я всю жизнь — корешком наружу, как нормальные люди.

Я снял ее с полки. Внутри, между страницами тридцать четвертой и тридцать пятой, лежала закладка. Бумажная. Свежая.

Это был трамвайный билет. Триестский, наш, оранжевый. С сегодняшней датой. Прокомпостированный в шесть утра — то есть тогда, когда я как раз пил у Энцо свой капучино.

Я стою сейчас на кухне. На улице бора, ставни хлопают, и где-то под окном надрывается машина — не может завестись. В наушниках у меня играет Цой — старая запись, еще с кассеты, которую я переписал на телефон лет пять назад.

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?»

Я смотрю на дверь. Дверь заперта. Я проверял три раза.

Но синьора Ванда внизу — она глухая. Она правда оставляет дверь открытой. Он прав был, тот, кто писал. Это неосторожно.

Я слышу шаги на лестнице.

Может, это сосед с третьего этажа. У него собака, он ее выгуливает поздно.

Может.

Шаги останавливаются на моей площадке.

Тишина.

Долгая.

Потом — легкий стук в дверь. Один раз. Очень вежливый.

И из-под двери, медленно, как язык, выползает белый конверт.

Без марки.

Без адреса.

Только моя фамилия — печатными буквами.

Синими чернилами.