Лента контента

Вроцлав зимой пахнет углем и мокрым камнем. На Рынке, где немецкие дома стоят, как старые зубы — кривые, но крепкие, — снег ложится на черепицу и не тает до самого марта. Я работаю в Оссолинеуме, в подвальном крыле, где хранят то, что в каталог так и не попало. Бумаги до сорок пятого года. Германские. С готическим шрифтом и запахом, который ни с чем не спутаешь — клей, мышиный помет и табак столетней давности.

Каждый день одно и то же. В семь утра я выхожу из квартиры на Костюшки, сворачиваю в проулок мимо булочной пани Гражины (она открывает в шесть, и оттуда тянет дрожжами так, что становится почти больно), пересекаю Свидницкую и через Сольный Рынок выхожу к библиотеке. Зимой это минут двадцать. Летом — пятнадцать, если не задерживаться у фонтанчика с гномами на Свидницкой. Их во Вроцлаве шестьсот штук, маленьких бронзовых паршивцев, и я знаю каждого в лицо.

Я пью кофе с цикорием. Не потому, что люблю — потому, что бабушка моя пила такой, на кухне в Легнице, в фарфоровой чашке с отколотым краем. Запах для меня — это запах безопасности. Странная штука: я двадцать лет копаюсь в бумагах, оставшихся от людей, которые умерли страшной смертью, и при этом мне нужен запах цикория, чтобы не дрогнула рука.

Профдеформация.

Коллеги в шутку зовут меня Trupojad — трупоед. Это потому, что я обедаю прямо за рабочим столом, среди папок, и могу спокойно есть колбасу, читая опись имущества человека, которого нашли в собственной мансарде через полгода после смерти. Жена моя, Аня, такого не понимает. Когда я однажды за ужином сказал, что в Бреслау между девятнадцатым и двадцать четвертым годом мыло варили из всякой дряни, она положила вилку и ушла в спальню. С тех пор я держу разговоры о работе при себе.

Итак — тетрадь номер сорок два.

Ее привезли с чердака дома в Зембице. Это городок в шестидесяти километрах от Вроцлава, бывший Мюнстерберг. До сорок пятого там жили немцы; после — переселенцы из-под Львова. Кто-то затеял ремонт, разобрал слуховое окно, нашел коробку. В коробке — сорок две тетради, перевязанные шпагатом. Сорок одну каталогизировали еще в семидесятых — счета бакалейной лавки, ничего интересного, расход муки, сахар, керосин. А сорок вторую почему-то отложили. Я нашел ее в дальней секции, между описью протестантского кладбища и переплетом, в котором не хватало половины страниц.

Обложка — серый картон, угол прогрызен.

Я открыл.

Первые страницы — те же бакалейные записи. Дата: январь девятнадцатого. Мука пшеничная — двенадцать марок. Соль — три. Керосин — восемь. Сало свиное — отсутствует на складе. Дальше все мельче, мельче, почерк сжимается, как будто хозяин старался уместить больше на одной странице. Бумага дорожала, я знаю. После войны Силезия голодала так, что на рынке в Бреслау торговали кошками — это есть в архивах магистрата, я сам читал.

На двенадцатой странице запись поменялась.

Не сразу — мягко, исподволь. Сначала просто другие сокращения. "Sch." вместо "Schwein". Потом — "R." с пометкой массы в килограммах. Цена — необычно низкая. Покупатели — без имен, только инициалы. Я подумал — контрабанда. Мало ли. В двадцатом году в Силезии чем только не торговали.

И все-таки.

Я налил себе еще цикория. Чашка остыла, пока я листал. Впрочем, она и горячей была дрянная — выщербленная по краю, как бабушкина, но не та. Подделка под память.

В архиве было тихо. Так тихо, как умеет быть только в подвале старой библиотеки в три часа ночи, когда весь Вроцлав уже спит, и только трамвай номер семь иногда проходит по Свидницкой, и от его звука с потолка сыплется труха. Я работаю по ночам с октября — попросился сам, доплата хорошая, и Аня меньше видит, как я разговариваю во сне.

Повернувшись к настольной лампе, я раскрыл страницу шире.

На полях карандашом — мелким, почти прозрачным — было приписано слово. По-немецки. "Hausgemacht". Домашнее.

Я закрыл тетрадь.

Потом снова открыл.

В ту ночь я работал до пяти утра. Выписал всех "R." по датам. Сравнил с числами. Сходил наверх, в общий зал, достал подшивку местной газеты "Münsterberger Zeitung" за двадцатые годы — у нас она есть на микрофишах, и аппарат в углу зала, тот, что вечно жужжит и пахнет нагретой пылью. Я искал не убийства. Я искал пропавших.

И нашел. Четырнадцать заметок за пять лет. Все — короткие, на третьей-четвертой полосе, обычно среди объявлений о продаже мебели. "Не вернулся домой". "Ушел искать работу и пропал". "Просят сообщить родственников". Бродяги. Поденщики. Безработные, которых в те годы по Силезии шаталось столько, что никто и не считал. Толстый бакалейщик с улицы Хальмштрассе — добрый, говорят, был человек — иногда нанимал их таскать мешки. Кормил супом. Помогал. О нем и в газете писали — про щедрость. Про то, как угощал детей конфетами на ярмарке.

А тетрадь номер сорок два считала килограммы.

Я закрыл папку. Поставил на полку. Пошел наверх — покурить во двор, к колоннаде, где обычно сидит библиотечный кот, серый, с надорванным ухом. Я зову его Каспар. Я приношу ему остатки бутерброда; он ждет. Зимой он спит на батарее в курилке, и от него пахнет старой книгой и немного — паленой шерстью.

В ту ночь Каспара не было.

Я стоял на снегу, курил, смотрел на двор. Луна была странного цвета — желтая, как нагар на пальцах у курильщика. Из соседнего корпуса доносилась музыка — у охранника всегда играло радио, тихонько, чтобы начальство не слышало. Я подошел ближе. Это было "Кукушка", в каком-то новом исполнении, не Земфира, не оригинал — какая-то девочка пела, чисто и тонко:

"Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?
Звездой..."

Я слушал и думал — а ведь хороший вопрос. Камнем или звездой. Тот, кто торговал с улицы Хальмштрассе, выбрал, видимо, камень. Спрятался в чердаке, в коробке, в почерке, который сжимается так, что без лупы не разобрать.

Каспар появился из-за угла. Шел медленно, осторожно, прижимая уши. Сел напротив меня, в трех метрах. Смотрел.

Не на меня.

За меня. В окно подвала.

Я обернулся. Окно подвального крыла было темным — я ведь выключил лампу, уходя. Черный прямоугольник в свете луны. И все-таки мне показалось — на секунду, на полсекунды, — что там, за стеклом, кто-то стоит. Высокий. Полный. С круглыми очками, в которых отразился желтый свет луны.

Я моргнул. Никого.

Каспар не подходил.

Я вернулся в подвал. Включил лампу. Тетрадь лежала там же, где я ее оставил — на углу стола, обложкой вниз. Я не помнил, чтобы клал ее обложкой вниз. Я вообще стараюсь так не делать; это плохо для переплета.

На последней странице, на которую я не смотрел — я просто ее не дошел, — карандашом, тем же мелким почерком, было приписано:

"Lieber Leser, danke für die Aufmerksamkeit."

Дорогой читатель, благодарю за внимание.

Дата — двенадцатое декабря двадцать четвертого года. За двенадцать дней до того, как полиция пришла в дом на Хальмштрассе, и хозяин — добрый, толстый бакалейщик, которого все звали "папа", — повесился в камере на собственных подтяжках, не дожив до суда.

Я сидел и смотрел на эту строчку очень долго. Минут пять. Или десять. Или три — кто считал. Радио наверху уже не играло; охранник, видимо, ушел на обход. Тишина была такая, что я слышал, как в трубе отопления течет вода.

Потом я закрыл тетрадь.

Завязал шпагат.

Положил обратно в коробку.

И пошел домой — пешком, через Свидницкую, мимо булочной пани Гражины (она еще не открылась, было полпятого), мимо гномов, мимо аптеки на углу Костюшки. Снег шел ровно, без ветра. На Рынке часы пробили пять.

С тех пор я тетрадь сорок два не открывал.

Она стоит на полке, в дальней секции, между описью кладбища и переплетом без половины страниц. Я знаю, где она. Я хожу мимо каждую ночь. Иногда — особенно в феврале, когда в подвале становится по-настоящему холодно и батареи начинают петь, — мне кажется, что коробка чуть-чуть стоит не так, как я ее оставил. На полсантиметра левее. На миллиметр вперед.

Возможно, мне кажется.

Каспар по-прежнему не подходит к окну подвала. Сидит в курилке, на батарее, и смотрит мимо меня — туда, в темноту коридора, где висит лампочка на длинном шнуре и качается от сквозняка.

Хотя сквозняка вроде бы быть не должно.

Вчера в зал спустилась новенькая практикантка. Спросила: "А что в коробке у дальней стены? Я хотела начать опись".

Я сказал: "Не надо. Там бакалейные счета. Скучно".

Она кивнула, развернулась. Уже у двери остановилась.

— Странно, — сказала она. — Мне показалось, оттуда пахнет супом.

Я ничего не ответил.

Цикорий в моей чашке остыл, как обычно. И, как обычно, я его допил.