Тёмная романтика

Дима ночью бегал. Не потому что какой-то тренер велел или интернет-блогеры насоветовали — просто взялось. Днём на набережной — полный ужас. Коляски, собачники, подростки на самокатах, которые летают как сумасшедшие. А ночью? Пусто. Фонари горят через один, половина и вообще не светит (муниципалитет экономит, видимо). Вода чёрная, как асфальт мокрый. И только: шлёп-шлёп-шлёп.

Вот это красиво.

В среду случилось. Или может быть в четверг — дни путает, всегда путал, даже в школе расписание наизусть учил и на неправильный урок ходил.

Бегал обычным темпом, шесть минут километр, спешить не было смысла. Наушник в правое ухо, левое открыто (велосипедистов слышать же надо). Подкаст про Рим слушал; какой-то Нерон там людей жёг, а Дима круг намотывал по набережной. Обычное дело.

Потом подкаст рекламой перебило. Он кнопку ткнул, перемотать, и в ту секунду, когда звука не было совсем, услышал.

Шаги.

Сзади. Совпадают с его ритмом. Шлёп-шлёп-шлёп. В такт.

Обернулся — небрежно, как обычно на звук, не думая. Никого. Набережная в обе стороны: фонари, парапет, вода, тополя неподвижно стоят — ветра нет. Пусто.

Продолжил. Подкаст включил. Забыл про это.

Через два дня опять туда. Батарея в наушниках окончательно сдохла (кефир пил, слушал, как в телефоне крякнуло и тишина). Бегал без музыки, слышал только дыхание своё и шлёпанье кроссовок по мокрому асфальту (дождик часом раньше прошёл, лужи отражают свет, как пролитое масло).

И вот.

Шаги.

Сзади. Точно в его ритм. Не один шаг раньше, не один позже — именно в шаг.

Дима остановился. Рывок такой — как вкопанный стал.

Его шаги прекратились.

А те — нет.

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Три. Ровно три. Потом — ничего.

Он не обернулся. Потом целую ночь об этом думал, на диване ворочался, потолок рассматривал в три часа ночи. Почему не обернулся? Наверное — уже знал. Не головой, а чем-то глубже, в животе, где-то между рёбрами, в том месте, которое раньше мозга срабатывает. Знал: сзади никого нет. Две минуты назад смотрел — пусто. А шаги — реальные. Звучат как настоящие.

Это хуже. Куда хуже, если честно. Человека можно окликнуть, послать подальше, на крайний случай ментов позвать. А шаги без человека — это что? Это...

Он побежал. Быстрее обычного. Пять минут на километр, потом четыре сорок, потом вообще вразнос — задыхаясь, хрипя, в горле как живая птица проглатывается, жжёт всё внутри.

Шаги за спиной не отставали. Тот же темп. Идеально синхронные. Эхо хотя бы запаздывает, а эти — нет. Точно-точно. Миллисекунда в миллисекунду, как часы какие-то.

Добежал до дома. Влетел в подъезд, дверь захлопнул. Стоит согнулся пополам, руки на коленях, пот капает на кафель — тап-тап-тап.

За дверью тишина. Нормальная, городская: где-то далеко машина, сигнализация вякнула и заткнулась. Больше ничего.

Совпадение, значит. Акустика набережной. Эхо от зданий напротив. Объяснений — вагон. Душ принял, кефир выпил (простой, персиковый ненавидит), спать лёг.

Через неделю опять побежал.

Первые два километра нормально. Подкаст, дыхание, кроссовки — всё как надо. Расслабился. Ну да, мол, придурок, сам себя напугал.

Третий километр.

Поворот у старого причала — место тёмное, фонари метров двести не работают. Он ускорился (не от страха, просто так, осторожности ради) и —

Шлёп-шлёп-шлёп.

Прямо за спиной. Ближе, чем в прошлый раз. Намного ближе. Как будто за плечом. Как будто кто-то так близко бежит, что дыхание ощущается на затылке.

Остановился.

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Три.

Потом — дыхание. Не его. Его было частое, загнанное, со свистом (после спринта на третьем километре — как иначе), а это — ровное. Спокойное. Медленное. Как у спящего или у того, кто очень давно, много лет подряд привык ждать. Кому спешить не нужно.

И Дима — не знал почему, может устал пугаться, может злость взяла, дурная злость на себя и на эти чёртовы шаги — обернулся.

Набережная пуста.

Парапет. Вода. Фонарь чёрный. Тополя. Скамейка одна.

На скамейке — кроссовки.

Пара. Его модель. Его размер — он даже в темноте видел, Асиксы серые с оранжевым, та же серия. Стоят аккуратно, носками к нему. Мокрые. Дождя неделю не было, а они мокрые.

Дима посмотрел вниз. На свои ноги. На свои кроссовки. На месте они.

Посмотрел на скамейку. На те кроссовки. На свои. На скамейку.

Постоял. Минуту? Больше? Кто считал.

Потом бежать. Домой. Не оборачиваясь.

Шаги были. Сзади. Бежал кто-то. Но теперь — чуть впереди его ритма. На доли секунды, едва заметно; как будто тот, кто за спиной, знает, когда Дима ногу поставит, за мгновение раньше. Опережает. На один шаг.

Или на три.

Дома кроссовки снял, перевернул. Подошвы посмотрел. Правая стёрта, но не так, как у бегуна обычно (внешняя сторона пятки), а наоборот — с внутри. Как будто ставил ногу кто-то совсем другой. Другая походка. Другой вес. Всё другое.

Поставил кроссовки в прихожей. Ровно. Носками к двери. Лёг. Спать не спал.

В три ночи встал пить. Через прихожую идёт, свет не включает — тут знает всё наизусть, глаза закрытые найдёт.

Нога на мокрое наступила.

Свет включил.

Кроссовки у двери. Мокрые. На подошвах грязь, свежая, речная, с илом. Запах набережной: тина, мокрый камень, что-то рыбье, противное.

Он после десяти не бегал. Точно помнит.

Пять часов прошло.

Кроссовки — бегали.

Дима их взял двумя руками, как берут что-то мёртвое — за края, стараясь подошв не касаться. Они были тепленькие. Не комнатной температуры тепленькие, а — как после пробежки. Как после долгой, быстрой, тяжёлой пробежки, когда гудят ноги.

Мусоропровод открыл, бросил. Услышал, как стукаются, падают внутри.

Квартиру запер. Щеколду задвинул.

На кухню сел. Все лампы включил сразу, даже над плитой. Сидит, слушает тишину.

В четыре тринадцать (часы теперь всё время смотрит) в прихожей звук.

Влажный. Тихий.

Шлёп.

Дима не пошёл смотреть. Он уже знал. Давно знал.

Шлёп. Шлёп.

Два шага. Пауза. И третий:

Шлёп.

Три лишних шага.

Кроссовки у двери. Мокрые. Грязные. Носками внутрь квартиры.

Он их выбросил. Совершенно точно выбросил, помнит, слышал, как они падали вниз.

А они вернулись.

Девять вечера — время прихода. Рауль Сервантес. Сорок четыре года, и четвёртый год ты ходишь по ночам в этот музей, по его коридорам с мумиями, которые стоят на полках и ждут, пока их посчитают, посмотрят, зададут им вопросы. Дневные гиды считают тебя чудаком. Ты считаешь их трусами. Может, оба правы.

При дневном свете всё другое. Семьи с детьми, туристы с айфонами, студенты-антропологи — они смотрят на мумий сквозь стекло и чувствуют что-то вроде ужаса, но такой, который прирученный, ручной, не страшный. Ночью стекло перестает быть границей. Ты не знаешь, как это объяснить, просто знаешь.

Сто одиннадцать мумий.

Столько было. Каждую ты помнил не по имени — имена потеряны, когда похоронили их в эту почву, — а по чему-то другому. Мужчина в истлевшем костюме, в углу, где воздух гуще. Женщина с открытым ртом — говорят, её похоронили живой, хотя ты не веришь в это, или веришь, в зависимости от ночи. Младенец в углу зала номер два, совсем малыш. Старик без левой руки, потерял её когда-то давно, ещё при жизни, может быть.

Вчера их стало сто двенадцать.

Заметил не сразу, не глазами даже. Шёл мимо четвёртого зала, как каждый вечер, и что-то дёрнулось в затылке, лишний силуэт, что ли. Вернулся, пересчитал. Двенадцать вместо одиннадцати. В дальнем углу, за перегородкой, стояла новая мумия — женщина, невысокая, волосы чёрные прилипли к черепу, руки на животе сложены. Одежда не колониальная, не позапрошлый век; платье с мелким цветочным рисунком, пятидесятые, может, шестидесятые, такие носили на фотографиях твоя бабушка, её подруги, женщины, которые теперь просто мертвы от старости.

Утром сказал директору. Тот посмотрел долго, рыбий взгляд, и ответил спокойно: «Рауль, она всегда там была. Ты путаешь».

Ты не путаешь.

Знаешь своих мумий, как мать знает детей, — по силуэту, по наклону головы, по тому, как они стоят в пространстве. Этой женщины не было. Точно не было.

Через неделю — сто тринадцать. Ещё одна, в том же зале, но моложе; на шее борозда, ты сперва принял за складку высохшей кожи, но потом фонарём подсветил и узнал след верёвки — глубокий, ровный, как если бы её затягивали долго, аккуратно.

Ты начал искать.

В муниципальном архиве — подшивки газет, года три-четыре; объявления о пропавших, женщины, молодые, из деревень, из бедных семей, уезжали в город на работу и исчезали, просто исчезали; имена мелким шрифтом между рекламой зубного порошка и расписанием автобусов, десятки имен, может быть, больше, но никто не считал их по-настоящему, никто не открыл газету со скучным интересом, не задал себе вопрос.

Статья шестьдесят четвёртого года. Ранчо на окраине. Тела. Женщин заманивали обещаниями работы, держали взаперти, потом избавлялись, вот так, как от животных; две сестры, сёстры, делавшие это, предстали перед судом, и историю закрыли, но не всех нашли — газета упомянула в последнем абзаце, словно это была мелочь, деталь несущественная, но ведь это были люди, которые жили, дышали, чего-то хотели.

Всё идёт по плану.

Фраза крутилась в голове — слышал её в каком-то фильме про русскую музыку, хриплый голос пел о разрушении с таким спокойствием, что становилось страшнее, чем от крика. Здесь, в музее, то же самое. Женщины исчезали по плану. Оказывались здесь по плану. И почва Санта-Паула делала остальное: минералы консервировали ткани, время работало, место было правильным. Не нужен бальзамировщик. Нужно только почва и время.

Вечер. Смена.

Четвёртый зал. Сто четырнадцать.

Новая отличалась от остальных. Свежее. По ногтям определил — сохранились слишком хорошо, не как у остальных, и кожа другая, степень усыхания ровнее, словно процесс шёл быстрее, очень быстро, не как за десятилетия. Не полувека в земле. Может, даже не года.

На руке мумии браслет. Дешёвый, плетеный, с рынка Идальго, двадцать песо такие стоят. Ты видел его раньше. Совсем недавно. На руке Хуаниты.

Хуанита.

Уборщица. Три недели назад перестала приходить. Директор сказал: уехала в Леон, к сестре. Ты не переспросил — люди уезжают, это нормально, особенно уборщицы, особенно те, кого никто не ждёт дома.

Браслет. Мумия. Камера в углу потолка.

Красный огонёк не горел. Камера была отключена.

Из служебного коридора — звук, дверь, которая ведёт в подземные тоннели пантеона, катакомбы, километры коридоров, где минерализация почвы творит с телами то, что в другом месте заняло бы столетия, творит чудо, превращает людей в экспонаты; дверь закрылась.

Сто четырнадцать мумий.

Стояли в витринах, в тишине, в которой слышны только лампы, дневные лампы гудят, больше ничего — только гудение и молчание и холодный каменный пол под ногами.

Ты заступаешь на смену в девять вечера. Ты заступаешь каждый вечер. Музей не закрывается.

Серёга не любил зимние вызовы.

Летом всё как по расписанию — жир, волосы, те дерьмовые влажные салфетки (ненавидел их душой и телом; производителей надо бы месяц сантехником работать, вот поумнели бы). Один раз вытащил динозавра из слива. Жёлтого, пластмассового, хвост откушен. Два дня потом ломал голову: как, в какой момент, ребёнок смог туда это протолкнуть.

Зимой — другое совсем.

Чугун. Промёрзшие трубы, стояки, подвалы, где хочется курить беспрерывно, любым дымом, лишь бы обоняние забить. Вода ледяная, пальцы за минуту деревенеют. И везде — эта чёрная безнадёжность, ноябрь с декабрём и январь, один сплошной мрак.

Вызов пришёл без четверти одиннадцать. Диспетчерша Тамара, голос прокуренный, эмоций ноль (женщина для этой работы идеальная), продиктовала адрес: Войковская, дом 14, корпус 2. Старый кирпичный фонд, пять этажей.

«Жалобы на запах. С первого по третий. Третий вызов за неделю.»

Серёга чай пил. Остывший. Впрочем, даже горячим он был паршиво — пакетик «Гринфилда», второе заваривание.

«Третий?»

«Третий. Михалыч ездил дважды. Говорит — прочистил. Воняет.»

Михалыч. Мужик советской закалки, руки разводные ключи. Если Михалыч не справился — дело паршивое. Или... и эта мысль зацепилась, не отпустила — дело не в трубах совсем.

Собрался: трос, вантуз, фонарь, ведро. Перчатки две пары. Респиратор. Бахилы пять пар (оптом брал; жена смеялась, что в прихожей бахил больше, чем обуви).

* * *

Дом на углу стоял — декабрьская темнота придавила его, пятиэтажный, кирпичный, штукатурка осыпалась. Фонарь у подъезда не просто светил — моргал, неровно, как задыхался.

Запах на первом этаже едва уловил. На втором отчётливо. Кисло-сладкий, плотный, с привкусом, которому слово не подобрал сразу. Двадцать лет в профессии — Серёга знал запахи. Жир из уловителя жёлтый, рыхлый, мягкий. Этот был другой. Со структурой. С прожилками. Тяжелее. Навязчивый, как чужие духи в лифте.

На третьем этаже женщина лет шестидесяти в халате с маками. Глаза красные — не слёзы, бессонница.

«Наконец-то. Я три раза звонила. Дышать невозможно, из ванной прёт. Окна открываю — декабрь, минус восемнадцать — и всё равно.»

Ванная. Стандарт: совмещённый, эмаль битая. Слив работает, вода уходит неохотно, лениво. Запах тянет из стояка. Не снизу. Сверху.

«Кто над вами?»

«На четвёртом Кравченки. Нормальные, семья. На пятом Олег Борисович. Тихий. Один живёт. Библиотекарь, кажется. Или в архиве — не помню. Вежливый, здоровается всегда.»

«Давно?»

«Лет семь.» Помолчала. «Или восемь. Тихий», — повторила она, и слово повисло, как объяснить что-то должно было.

Серёга поднялся. Четвёртый — Кравченки не открыли. Спят. Запах крепчал с каждой ступенькой. На площадке между четвёртым и пятым респиратор натянул.

Пятый.

Одна дверь. Дерматин коричневый, потёртый. Позвонил. Тишина. Ещё раз.

Шаги — шаркающие, неспешные. Щелчок. Дверь чуть приоткрылась.

«Да?»

Мужчина лет пятидесяти. Лицо бледное, вытянутое, очки в тонкой оправе. Рубашка застёгнута до верхней пуговицы. В двенадцать часов ночи. За спиной прихожая вылизанная. Обои цветочком. На вешалке пальто одно, шарф один.

И музыка. Еле-еле, из глубины. Плёнка шуршит, звук плывёт.

Цой.

«...я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды...»

«Сантехник. Аварийная. Жалобы на запах в стояке. Ванную осмотреть нужно.»

Олег Борисович моргнул. Медленно, как человека посредине мысли окликнули.

«Конечно. Минуту.»

Дверь закрылась. Цепочка. Открылась заново.

«Проходите. Обувь оставить можете.»

Серёга вошёл.

Чисто. Неестественно чисто. Пылинки нет, пятна нет. На кухне сушилка пустая, столешница белая, ни крошки. Книжные полки до потолка — корешки по размеру. Порядок такой, что першит в горле.

Фотографии на полке. Олег Борисович с молодым парнем — улыбка во все зубы. Другой — постарше, с гитарой. Третий. В свитере грубой вязки, взгляд вбок. Четвёртый. Пятый.

«Друзья?» — спросил Серёга. Просто так спросить.

«Были. Разъехались. Люди приходят и уходят — вы знаете, как это.»

Улыбка вежливая, ровная, пустая. Как столешница.

«Чаю?»

«Спасибо. Я на вызове.»

«...я ходил по всем дорогам и туда и сюда, обернулся — и не смог разглядеть следы...»

Ванная. Крохотная, как везде в хрущёвках. Серёга вскрыл ревизионный лючок, и запах ударил — плотный, мокрый, сладковатый, как перезрелый фрукт в пакете неделю. Хуже.

Жир.

Белёсый, волокнистый, плотный — налипший на стенки толстым слоем. Двадцать лет смотрит — знает кулинарный: жёлтый, рыхлый, мягкий. Этот был другой. Со структурой. С прожилками. И мелкие фрагменты в массе — не то хрящ, не то что.

Он убрал фонарь.

На бортике ванны литровый флакон «Белизны». Под раковиной ещё два, початые. На полочке губка, пропитанная хлоркой; вся квартира как операционная, вымоченная.

Три литра отбеливателя. Один тихий человек.

«Олег Борисович.»

«Да?»

Он стоял в дверях. Руки перед собой сложены, пальцы переплетены. Спокойный. Терпеливый. Как человек, привык ждать.

«Что-нибудь сливаете? Жир, пищевые отходы?»

«Я мало готовлю. Бульон иногда. Костный. Варю подолгу — часов по шесть. Когда живёшь один, это... успокаивает. Процесс.»

Бульон. По шесть часов.

«...но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день...»

«Мне нужно в подвал. Стояк проверить снизу.»

«Конечно. Спасибо, что зашли. Заходите ещё.»

На лестнице между четвёртым и пятым Серёга остановился. Респиратор снял. Руки подрагивали. Мелко; заметил не сразу, а когда заметил — нехорошо стало, потому что руки не тряслись никогда. Ни после крысы в вентшахте. Ни после того прорыва, когда фекалии по пояс поднялись.

А сейчас — тряслись.

В подвале стояк нашёл. Ведро подставил. Ревизию вскрыл.

Хлынуло.

Мутная жижа, белёсые комья плотного жира, волокнистого, живого на ощупь. И в этой каше мелкое что-то.

Серёга присел. Посветил вплотную.

Пуговица.

Белая, пластмассовая, четыре дырочки. Рядом ещё одна, поменьше. И обрывок — ткань? нитка? — вплавленный в жировую массу.

Телефон. Тамару.

«Чего?»

«Тамара. Войковская, четырнадцать.»

Молчание. А сказать — что? Что засор подозрительный? Жир не похож на кулинарный? Пуговицы в стояке ненормально? Бред. Или нет. Бред звучит. Серёга не знал, и от незнания в груди что-то дёрнулось — тупо, коротко, как зубная боль.

«Перекинь вызов на утро. Мне нужно подумать.»

«Серёг, ты там живой?»

«Живой.»

Повесил трубку. На корточки сел рядом с ведром. В подвале капает вода — мерно, глухо. Где-то наверху, за пятью потолками и двенадцатью квартирами, Олег Борисович ставил вариться бульон.

Костный. Шесть часов.

* * *

На улице стоял декабрь. Минус восемнадцать. Фонарь всё так же мучился — моргал неритмично, как подбитый мотылёк.

Серёга закурил.

Из форточки пятого этажа едва-едва долетал Цой. Плёнка шуршала, как песня выцветала прямо сейчас, теряла звук.

«...значит всё не так уж плохо на сегодняшний день...»

Он достал телефон. Контакты открыл. Палец над номером участкового завис.

Позвонить?

А сказать — что?

Он стоял, курил и смотрел на окно. Свет горел — жёлтый, домашний, тёплый. За тюлевой занавеской тень двигалась спокойно. Размеренно.

Серёга набрал участкового.

Гудок. Второй. Пятый. Седьмой.

Никто.

Он бросил окурок в снег. Сел в «Газель». Завёл. Печка загудела, обдала сухим теплом. В зеркале заднего вида дом уменьшался, и окно на пятом горело, горело, горело.

Потом погасло.

Разом.

Будто кто-то понял.

* * *

Утром Серёга позвонил. Участковый пришёл — бодрый, невыспавшийся, равнодушный. На пятый поднялся. Олег Борисович открыл — чисто выбрит, рубашка до верхней пуговицы. Квартира идеальный порядок. Ни пятна, ни запаха. Ничего.

Только фотографии на полке. Молодые люди, все улыбаются. Все уехали.

Участковый извинился и ушёл.

Через две недели Тамара позвонила снова. Войковская, четырнадцать. Запах. Четвёртый вызов.

На этот раз Серёга взял с собой не только трос.

Он взял пакет. Прозрачный, с замком-зиплоком.

Для образца.

Мастерскую на Нерудовой улице ему оставил двоюродный дед. Томаш его не видел ни разу в жизни — зато нотариус развел его подписями на документах, протянул ключ (латунный, тяжелый, весь в завитушках) и махнул рукой, как бы говоря: вот, твоя. Дед был часовщик. Томаш тоже. Ну, совпадение так совпадение.

Прага встретила его, как всегда: дождь, запах мокрого камня, толпы туристов с рюкзаками. Мастерская же оказалась узкая — шире чем пенал, но ненамного, — первый этаж барочного дома, и стены весь в часах. Десятки их, может, сотни: маятниковые (громадные, с гирями), каретные (изящные, позолоченные), настольные, напольные. Стояли. Молчали. Ни одни не шли — вот это был удар.

Томаш провел рукой по столу. Пыль. В палец толщиной, может, полтора. Дед умер два года назад. Два года — и никто.

Он начал разбирать всё это добро. Инструменты попались великолепные, ручная работа, такое теперь за деньги не купишь. Ящики с запчастями (аккуратно промаркированы — чешский порядок), лупы, тиски, пинцеты, все дорогое, все на месте. Мастер свой ремесло знал. Или любил. Может, оба сразу.

Подвал обнаружил на третий день. Люк под ковриком — он сначала думал, просто тряпка, которую забыли убрать. Лестница каменная, крутая; фонарик выхватил своды — сводчатый подвал, старый (времен Рудольфа Второго, может быть, или еще ранее), и вдоль стены — бочки. Тринадцать штук. Металлические, запаянные оловом. По пояс человеку каждая. Стоят ровно, как солдаты на плацу, один не выбивается из ряда. Томаш постучал по ближайшей. Гулкий звук, но не пустая — что-то внутри шумит, переливается.

Вскрыл первую.

Часовой механизм. Огромный, ужас какой сложный — сотни шестеренок, три балансира, анкерный ход, которого в учебниках не видел, в музеях не видел. Залит маслом консервирующим. И тикает. Ходит, тикает.

Вторую открыл. Третью. Все тринадцать — механизмы, все работают, каждый свое время показывает. Один быстрее, другой медленнее, третий — как-то неровно, с перебоями.

Вечером сидел в мастерской и слушал. Нерудова тихая сама по себе, а вечером — совсем тишина. Только издалека из какого-то бара донеслось: кто-то поет (русский язык, кажется, или болгарский), гитара акустическая: «Вот новый поворот, и мотор ревет, что он нам несет — пропасть или взлет, омут или брод...» Томаш не знал русского языка, но слово "поворот" — оборот, цикл — почему-то запало. Крутилось в голове.

Дневник деда нашел на четвертый день. Жестяная коробка, стена за шкафом; тетрадь кожаный переплет, мелкий почерк, чередуются страницы по-чешски и по-венгерски, местами комбинируются оба языка.

Дед писал так: бочки привез из деревни в Северной Венгрии. Купил на аукционе имущества одного человека (арестован за неуплату налога армейского в 1914 году; пошел на фронт и не пришел обратно). Бочки стояли в доме покойного. Соседи боялись подходить к ним. Страх был — какой, не объяснял.

"Вскрыл, — писал дед, — думал, вино найду, или палинку. Механизмы. Двадцать четыре бочки. В одиннадцати — только механизмы. В остальных..."

Дальше вырвано. Лист вырван аккуратно, не рвано; специально вырвано.

Томаш листал дальше (руки дрожали, впрочем, почему дрожали — не понимал). Дед изучал механизмы тридцать лет. Они ничего не требовали. Ход — вечный, не в переносном смысле, буквально: энергия не убывает, не расходуется, балансиры качаются без подвода внешнего источника. Дед предполагал: источник внутри. Органический. "Тринадцать механизмов, — написал он аккуратным почерком, — тринадцать девушек. Из полицейских рапортов деревни. 1912, 1913, 1914. По одной в несколько месяцев. Ищут. Не находят."

Томаш закрыл тетрадь.

Спустился вниз. Стоял в подвале. Слушал — тринадцать механизмов тикали, каждый свой ритм держит. Один быстро, другой медленнее, третий — нерегулярно, как будто сбивается, потом снова восстанавливается. Пульсы. Разных людей. Или... ну, не знает Томаш.

Вызвал полицию.

Приехали, осмотрели (скривились, как-то странно смотрели на бочки, особенно когда они тикали). Забрали. Через месяц звонили: механизмы, говорят, просто механизмы. Сложные, да. Необычные. Но металл. Латунь, сталь. Никакой органики. Анализы показали.

Томаш не поверил. Он же слышал — часов как сердца, как реальные сердца, как если бы прижал ухо к чужой груди.

Переехал в мастерскую. Живет там (сколько уже лет? пять? семь?). Чинит часы туристам, продает открытки с видами Праги (совсем не его занятие, но деньги нужны). В подвал не спускается.

Но каждую ночь — в три часа семнадцать минут ровно (он проверял по часам, по разным часам, результат один) — слышит снизу. Тиканье. Тихое, терпеливое, настойчивое (или может быть, просящее; Томаш не знает, как это назвать). И если прижать ухо к полу — звук такой, будто лопнула пружина, или голос, который вместо слов тикает, уже — сколько? — сто десять лет.

Серый кот (живет во дворе, никому не принадлежит, никто его не кормит, и тем не менее существует) никогда в мастерскую не заходит. Сидит на пороге, смотрит внутрь (в темноту за дверью), и — Томаш готов поклясться, готов подписать кровью — считает. Удары. Тринадцать. Всегда тринадцать.

Марат курил на балконе — дурная привычка, бесполезная в минус двадцать три, но казанская зима требовала ритуалов, иначе сойдешь с ума к февралю. Двор-колодец на Баумана выглядел сверху как операционная рана: желтый свет подъездов, черный провал арки, красная вывеска круглосуточной аптеки «Будь здоров» (ирония в три утра ощущалась особенно).

Она появилась из ниоткуда.

Просто сидела на перилах его балкона, на седьмом этаже, свесив ноги над пропастью — в тонком платье, без обуви, и снег таял на ее плечах, не успевая долететь. Марат уронил сигарету. Она упала между прутьями решетки вниз, во двор, и он машинально проследил за огоньком — оранжевая точка, кувырок, темнота — а когда поднял глаза, женщина смотрела на него.

— Ты не кричишь, — сказала она. Голос был низкий; с хрипотцой, как у тех, кто долго молчал или долго плакал.

— А ты не падаешь, — ответил Марат, и это прозвучало глупее, чем он рассчитывал.

Она улыбнулась. Зубы белые, ровные, чуть слишком острые клыки — или ему мерещилось. В Казани зимой мерещится всякое. Его дед рассказывал, что на Кабане в метель видел женщину без лица, но дед пил «Агидель» стаканами и верить ему было нельзя. Или можно. Кто знает.

Марат открыл балконную дверь шире.

— Зайдешь?

Она зашла.

***

Ее звали Аиша. По крайней мере так она представилась, и Марат не стал уточнять, как не стал уточнять, каким образом она оказалась на его балконе на седьмом этаже дома без пожарной лестницы. Были вопросы, ответы на которые он не хотел знать.

Она сидела в его кресле — том самом, продавленном, с протертой обивкой, которое он таскал за собой три переезда — и пила чай из его кружки с логотипом казанского IT-форума. Мокрые следы от ее босых ног на ламинате уже подсыхали. Марат заметил, что следы были теплыми. Он наступил на один случайно — пол грел, как будто под ним проходила труба. Но трубы там не было; он сам делал ремонт, знал каждый провод.

Аиша. Черты — не славянские и не совсем татарские; что-то между, или поверх, или вообще из другого каталога. Скулы высокие, глаза темные с оттенком, который Марат не смог определить: карий? Янтарный? В какой-то момент — когда она повернулась к окну — ему показалось, что зрачки отражают свет, как у кошки. Просто угол. Просто свет. Он программист, он верит в объяснения.

— Ты архитектор? — спросила Аиша, глядя на его стену.

Стена была увешана фотографиями казанских зданий. Не туристическими, нет — Марат снимал изнанку: чердаки, подвалы, дворы-колодцы, расколотые фасады на Профсоюзной, заброшенный завод на Портовой. Хобби, граничащее с одержимостью.

— Программист. Здания — это так. Хожу, снимаю.

— Ты их любишь, — сказала она. Не вопрос.

— Дома не предают, — ляпнул Марат и тут же пожалел, потому что фраза была из тех, которые произносят подвыпившие мужчины за тридцать после неудачного развода, а он был трезвым мужчиной тридцати двух лет после неудачного развода, и это было еще хуже.

Аиша не засмеялась. Она посмотрела на него так, как люди не смотрят на знакомых трех минут. В ее взгляде было что-то голое — не в пошлом смысле, а в анатомическом: как будто она видела его без кожи, без мышц, до самого скелета, до той штуки внутри, которая ноет по ночам, когда не помогает ни работа, ни сигареты, ни фотографии чужих руин.

— Я знаю, — сказала она.

***

Она уснула в его постели. Не потому что — нет. Просто Марат уступил, а сам лег на диван. Джентльмен. Идиот. Одно другому не мешает.

Он лежал и слушал. За стеной — ничего. Аиша не храпела, не ворочалась, не дышала... или дышала так тихо, что он не мог уловить. В какой-то момент Марат встал и подошел к двери спальни. Приоткрыл. Полоска света из коридора легла на кровать, на ее спину.

Шрамы.

Два. Вдоль лопаток. Параллельные, грубые, вспухшие, как после ожога третьей степени. Платье сползло в сторону, и Марат увидел: от шрамов расходились тонкие линии — капилляры? татуировки? — образуя рисунок, который при должном воображении можно было принять за... ну, за контур сложенных крыльев. При должном воображении.

Марат закрыл дверь. Сел на пол в коридоре. Посидел.

Потом достал телефон и загуглил: «шрамы лопатки крылья мифология».

Гугл выдал форум реконструкторов, статью о крылатых гениях в шумерской иконографии и рекламу клиники лазерного удаления рубцов.

Бесполезно.

***

Утро. Казань за окном — белая и безжалостная, минус двадцать пять, солнце как операционная лампа. Аиша стояла у окна и смотрела на Кремль — белокаменные стены, бирюзовые купола Кул-Шарифа, наклонная Сююмбике — и ее лицо было таким, какое бывает у людей перед эмиграцией. Тоска, перемешанная с чем-то вроде голода.

— Красивый город, — сказала она.
— Ты раньше здесь не была?
— Была. Давно. Когда стен еще не было.

Марат решил, что она имеет в виду какие-то другие стены. Реконструкцию. Реставрацию. Что-нибудь разумное.

Они вышли. Он не планировал — просто обувал ботинки и вдруг обнаружил, что ищет для нее теплые вещи: свитер, шарф, ботинки бывшей жены (Ленка забрала кота, но оставила полшкафа — логика расставания). Аиша приняла все молча. Свитер был ей велик, и из-под манжет торчали только кончики пальцев, и Марат подумал — идиотская мысль — что она похожа на ребенка. Потом она подняла глаза, и нет. Не ребенка. В этих глазах были столетия.

Они шли по Баумана — пешеходная, полупустая в будний морозный день, с обледенелыми фонарями и запахом беляшей из «Дом чая». Аиша трогала стены домов — именно трогала, ладонью, будто считывала что-то — и каждый раз чуть задерживалась. У здания бывшего «Восточного клуба» она остановилась надолго.

— Тут была музыка, — сказала она.
— Тут сейчас кофейня.
— Нет. Другая музыка. Старая.

Ее пальцы на кирпичной кладке. Мороз. Пар от дыхания. Марат стоял рядом — слишком близко; он это понимал, но не отодвигался. От нее пахло чем-то, чему он не мог дать название: не духи, не мыло, не мороз — что-то сухое, горячее, как нагретый песок. Запах, от которого першит в горле и хочется ближе.

— Аиша.
— Да.
— Ты упала?

Она убрала руку от стены. Посмотрела вверх — на серое казанское небо, плоское, как потолок.

— Меня столкнули.

— За что?

Она повернулась к нему, и расстояние между ними схлопнулось до сантиметров; Марат не понял, кто шагнул — он или она, — и ее губы были близко, обветренные, с трещинкой на нижней, и от ее кожи шел жар, невозможный для минус двадцати пяти.

— За то, что я посмотрела вниз, — прошептала Аиша. — На вас. На этот ваш мир. На фонари, и снег, и дым из труб, и людей, которые курят на балконах в три часа ночи и фотографируют дома, потому что дома не предают.

Ее ладонь легла на его грудь. Через свитер, через куртку, через все — Марат почувствовал жар. Такой, от которого не отдергиваешься. Такой, к которому прижимаешься.

— Мне нельзя оставаться, — сказала она.

— Я знаю, — соврал Марат.

— Нет. Не знаешь. Когда я уйду — а я уйду, потому что шрамы заживают, и это значит, что они отрастают — ты не будешь помнить моего лица. Только тепло. Только запах. Только ощущение, что на твоем балконе кто-то был.

***

Она исчезла на третью ночь. Марат проснулся от холода: балконная дверь была распахнута, и на полу, ровно посередине между комнатой и балконом, лежало перо. Темное, почти черное, с красноватым отливом — как будто его подержали над огнем, но не дали сгореть.

Марат поднял его.

Теплое.

Он вышел на балкон. Двор-колодец, желтый свет, красная вывеска аптеки. Все как всегда. Кот с первого этажа — серый, драный, с вечно прищуренным левым глазом — сидел на подоконнике напротив и смотрел вверх, на казанское небо.

Марат тоже посмотрел.

Среди облаков — на секунду, не дольше — он увидел провал. Не дыру, не просвет, а именно провал — как будто кто-то отодвинул небо, как штору, и за ним было что-то, от чего глаза слезились и в груди делалось горячо.

Потом провал затянулся.

Марат стоял на балконе, в одних трусах, в минус двадцать пять, и сжимал в руке перо. Он не помнил ее лица — Аиша не соврала. Но помнил жар. Помнил запах нагретого песка. Помнил, как она сказала: «Дома не предают», — и что это были его слова, а не ее, но в ее голосе они звучали иначе.

Он закурил.

Перо лежало на кухонном столе и не остывало до весны.

Двадцать пять метров в высоту. Шесть метров толщины. Два километра в длину. Стены Дубровника. Землетрясения они пережили, осады — тоже, девяносто первый год с его бомбёжками — и то выдержали. С тринадцатого века стоят. Иван приехал сюда именно потому, что они стоят, потому что портятся, потому что нужно, наконец, их чинить.

Реставратор по образованию, по жизни, по всему остальному. Каменная кладка — вот его специальность, причём именно средиземноморская: известняк, туф, ракушечник, всё это песчаное, светлое, хрупкое, как кажется, но на деле крепче, чем нужно. Каждый камень вынимаешь — это уже хирургия, почистишь его, погляди, может, уходит, может, остаётся, ставишь обратно или подыскиваешь замену, если уж совсем рассыпается. Который на Которе работал, потом в Сплите толку не нашёл, на Родосе побыл. Но Дубровник — это уже совсем другое, это вершина, это главное.

Ему — именно ему, представляешь — отвели участок на северо-восточном отрезке, от башни Минчета туда, где Плоче начинается. Местные каменщики, которых наняли помогать, переглянулись тогда. Вот такой взгляд, понимаешь, как будто что-то знают, но говорить не хотят.

— Krvavi dio, — один из них так и сказал. Кровавый участок. Просто так, будто это название, как улица или площадь.

— Почему кровавый?

Плечи пожали. Ни объяснений, ничего. Давно так называется. Вот и всё.

Работа началась. Леса, верёвки, лебедки, зубила, молоток с весом, который ломает спину — всё как положено. Камни под солнцем теплые, белые, почти светятся, белые как мертвая кость, честное слово. Адриатика синяя до рези в глазах, до боли, хочется закрыть глаза, но не закроешь, потому что за каждым камнем следишь. Туристы по верху стены ходят, щёлкают фотоаппаратами, шумят.

Вторая неделя. Разбирает Иван кладку пятнадцатого века, работает, как надо, медленно, аккуратно, и вдруг — ниша. Маленькая, нет, совсем крошечная, но выложена специально, это видно, не дефект, не ошибка каменщика, а тайник, намеренный, сделанный с целью. Внутри флакон. Стекло, пробка с притёртостью, и внутри — засохший цветок. Роза была. Пятьсот лет назад положили — и вот оно, чудо какое-то, роза всё ещё узнаваема, всё ещё понятно, что роза.

Вынимает он флакон осторожно. Темная жидкость там. Загустевшая, чёрная почти, как смола.

Два метра дальше вторую нашёл. Потом третья на три метра. Девять всего. Девять ниш, девять флаконов, девять цветков — разные: розы, лилии, что-то, чего он вообще не узнал, возможно, давно уже этого цветка нет и в природе.

Три недели в Загребской лаборатории над жидкостью возились. Потом — результат. Кровь. Человеческая кровь. Девять доноров, все разные. Все женщины. Группы разные. Возраст крови — ну, тут они развели руками, лаборанты. Семьдесят лет минимум. Максимум — ну, они не могут датировать точнее, вот так вот.

Вечер. Иван на Страдуне в кафе, ракию пьёт. Музыкант улиц гитару теребит. Русский парень, слышно по песне, голос такой, хриплый, просто кошмар какой-то, но слова — слова цепляют: «Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю, я коней своих нагайкою стегаю, погоняю... Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю — чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!» Гибельный восторг. Край. Обрыв. Вот это слово — обрыв. Стена ведь и есть обрыв по сути, только каменный, только с историей.

Городской архив. Историк там, маленький человечек, лысый, очки толстые, как дно бутылки, долго искал, потом нашёл папку, пыль с неё сдул.

1929 год. В Дубровнике иностранец жил. Немец. Называл себя бароном — может быть, правда была, может быть, и врал, кто теперь разберёт. Квартиру снимал у стены, прямо там, где Иван теперь ниши нашёл. Тихо жил. По вечерам гулял. Дарил женщинам цветы — это помнят. Обаятельный был, по словам, вежливый, голубые глаза, усики аккуратные, как на портрете какого-нибудь. Полное очарование, словом.

Четыре месяца — и пять женщин исчезло. Горничные, прачки, продавщицы в лавках. Бедные, вот в чём дело, те, кого не сразу ищут, у кого никого нет, чтобы поднимать шум.

Арестован он был просто так, в драке пьяной в порту, при проверке бумаг. Паспорт поддельный оказался. Настоящее имя установили неделю спустя — связались с Германией, и там сразу же: да, разыскивается. Девять нападений там. Четыре убийства. Он пил кровь. Не образно, не символически — прямо пил, собирал во флаконы, нюхал цветы, смоченные в этой крови, и на допросе говорил, что цветы, мол, «пробуждают чувства». Вот такой был.

В Германию его выслали. Судили в тридцатом году. В тридцать первом казнили. На эшафоте вино попросил. Отказали ему. Тогда он вот что сказал, и это записали: «Я оставил подарки в стенах, которые стоят дольше любого из вас. Найдете — вспомните».

Стены стояли. Подарки ждали.

Ракия кончилась. Иван встал, вышел, пошёл обратно — к стене. Ночь уже. Фонари. Камень светится серо-белый в лунном свете, будто светится изнутри. На парапете — кот. Серый, в полоску, худой, рёбра видно. Смотрит на Ивана, потом вниз, на камни, на скалы внизу.

Иван смотрит туда же. Прямо под местом, где ниши, стена уходит, уходит в глубину, к скалам, к морю. Волны там бьют, пена белая.

Девять ниш. Пять потеряно в Дубровнике тогда. А остальные четыре? Где они остались? Где пропали?

Или когда пропали?

Кот мяукнул. Один звук. Короткий. Как будто считал и решил, что хватит, что одного мяукания будет достаточно для вечности.

На следующий день Иван вернулся. Ниши замуровал обратно, как будто их и не было никогда. Флаконы в полицию сдал, цветы в музей отправил (хотя кто их теперь смотреть будет — непонятно). А участок стены по-прежнему называется так же. Krvavi dio. Кровавый. Потому что он кровавый, оказывается. Просто раньше никто не знал почему. Теперь вот Иван знает.