Остап Бендер не умер.
Это следует признать с той прямотой, с какой признают смену времен года или повышение цен на сливочное масло. Горло великого комбинатора было перерезано — это бесспорный медицинский факт, — но перерезано бритвой Изнуренкова, а Изнуренков, как известно всему Старгороду, ничего довести до конца не мог. Даже бритву свою он точил через раз и не до конца. Лезвие скользнуло по коже, оставив впечатляющую, но совершенно безопасную царапину, обильно залитую кровью.
Впрочем, Остап этого еще не знал. Он лежал на полу и был уверен, что умирает. Умирать оказалось скучно. Потолок белый. Пятно в углу — похоже на Индию. Или на кепку. Кепку жалко, хорошая была кепка.
— Киса, — прохрипел Остап.
Ипполит Матвеевич не ответил. Он ушел. Собственно, он убежал еще минуту назад, но это частности.
Остап полежал еще. Помирать расхотелось. Он потрогал шею. Мокро. Красно. Больно, но терпимо — в Таганской тюрьме бывало хуже. Он сел. Комната качнулась, но устояла. Он встал. Мир не рухнул. Из зеркала на него глянул бледный молодой человек с царапиной на горле и выражением глубокого философского потрясения на лице.
— Так, — сказал Остап зеркалу. — Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Опять.
Он вышел на улицу. Москва жила своей обычной жизнью. Трамвай звенел. Дворник мел. Где-то далеко строили что-то светлое и прекрасное — вероятно, еще один клуб железнодорожников. Построенный на его — ЕГО! — бриллианты.
Остап прислонился к фонарному столбу и произвел в уме подсчет.
Итого: ноль рублей, ноль копеек, одна царапина, один бывший компаньон-убийца где-то в бегах и полное отсутствие перспектив.
Знакомая ситуация.
— Командовать парадом буду я, — сказал Остап фонарному столбу.
Столб промолчал. Из-за столба вышел кот — здоровенный, рыжий, наглый — и посмотрел на Остапа с тем выражением, которое бывает только у московских котов и начальников жилищных контор.
— Вот именно, — согласился Остап. — Именно так.
***
Первый день новой жизни великого комбинатора начался с завтрака. Завтрак великий комбинатор украл. Не то чтобы украл — скорее реквизировал. Бублик с лотка на Мясницкой. Торговка, толстая женщина в платке, даже не заметила. Или заметила, но решила не связываться: Остап в этом состоянии — бледный, с перебинтованным горлом (бинт он раздобыл в подворотне, отобрав у дворника, лечившего ногу), с горящими черными глазами — производил впечатление человека, которому нечего терять.
Второй бублик он купил. Денег не было, но было красноречие, которое не могла остановить даже бритва Изнуренкова.
— Мадам, — сказал Остап, — я представитель Наркомздрава. Мы проводим проверку бубличных изделий на предмет соответствия нормам социалистического питания. Мне необходимо изъять один экземпляр для лабораторного анализа.
Торговка отдала бублик и два яблока. На всякий случай.
***
К полудню Остап обзавелся планом. План был прост, как все великие планы. Впрочем, прост он был только для великого комбинатора; любой другой человек, услышав его, покрутил бы пальцем у виска, что, собственно, и делала половина населения Советского Союза при встрече с Остапом, а вторая половина просто не успевала.
Москва переполнена учреждениями. Учреждения переполнены стульями. Стулья — нет. Стулья ничем не переполнены. С бриллиантами покончено.
Остап шел по Тверской и думал. Мысли проносились в его голове со скоростью московского трамвая, то есть хаотично, с остановками и пересадками, но неуклонно двигаясь в каком-то, одному им понятном направлении.
Мимо прошел человек с портфелем. Портфель был новый, кожаный, блестящий — из тех портфелей, которые носят люди, убежденные, что мир делится на тех, у кого есть портфель, и тех, у кого нет. Человек шел уверенно. Человек шел в учреждение. Человек был винтиком, шестеренкой, болтом — но болтом хромированным, с портфелем.
Остап проводил его взглядом.
— Нет, — сказал он себе. — Не стулья. Портфели.
Эта мысль была столь величественна, что Остап остановился посреди тротуара, и прохожий, налетевший на него сзади, выругался и обошел стороной.
— Портфели! — повторил Остап. — Четыреста портфелей. В каждом учреждении — по двадцать портфелей. В Москве — двадцать учреждений на каждый квадратный аршин. Это... это золотое дно.
Что именно он собирался делать с портфелями, великий комбинатор еще не знал. Но это его не смущало. Детали — удел Воробьяниновых. Концепция — удел Бендеров.
***
Вечером того же дня, сидя на скамейке Чистопрудного бульвара (шарф на шее — одолженный у пьяного, заснувшего двумя скамейками левее), Остап вычертил на газетном клочке генеральный план. План содержал следующие пункты:
1. Основать контору.
2. Контора должна производить впечатление.
3. Впечатление должно производить деньги.
4. Деньги должны производить свободу.
5. Свобода... тут Остап задумался. Свобода, собственно, нужна была ему для того, чтобы основать контору. Круг замкнулся.
— Ладно, — сказал Остап, — пятый пункт потом.
Он откинулся на спинку скамейки. Москва вечерняя гудела, шаркала, позвякивала трамваями, несла мимо него бесконечную реку людей — спешащих, усталых, озабоченных, веселых, пьяных, трезвых и промежуточных. Каждый из них нес в кармане рубль. Или два. Или ни одного — но это уже проблемы статистики, а не великого комбинатора.
Теплый ветер тянул с пруда. Пахло тиной и городом. Где-то играл граммофон — что-то залихватское, цыганское, совершенно не советское. Остап закрыл глаза.
Он думал о бриллиантах мадам Петуховой. Сто пятьдесят тысяч рублей. Нет — сто пятьдесят тысяч рублей, превращенных в клуб железнодорожников. Он представил себе эти бриллианты — каждый размером с ноготь, каждый стоимостью в небольшой дом, — аккуратно вынутые из стула неизвестным энтузиастом и сданные государству. Государство поблагодарило энтузиаста грамотой. Грамота, вероятно, висела теперь в том самом клубе, в рамочке.
— Грамота, — произнес Остап. Слово было мерзким на вкус.
Он открыл глаза. Кот — опять кот; тот же рыжий или другой, поди разбери московских котов — сидел у его ног и смотрел снизу вверх.
— Знаешь что, — сказал ему Остап, — ты единственное честное существо в этом городе. Ты не делаешь вид, что работаешь. Ты просто сидишь и ждешь, когда тебе перепадет рыба. В этом есть величие.
Кот моргнул.
— Договорились, — сказал Остап и встал.
Он поправил шарф. Расправил плечи. Одернул пиджак — помятый, испачканный, но все еще державший фасон, как держит фасон только одежда, побывавшая на великом комбинаторе.
Завтра он начнет.
Завтра Москва узнает, что Остап Бендер жив. Это известие, конечно, не попадет в газеты. Не попадет оно и в милицейские сводки — Остап знал четыреста сравнительно честных способов отъема денег, и ни один из них не подпадал ни под одну статью уголовного кодекса. Вернее, подпадал, но как-то боком, нехотя, и ни один следователь не мог сформулировать обвинение так, чтобы оно звучало убедительно.
— Заседание продолжается, — объявил Остап Москве.
Москва не расслышала. Она была занята. Она строила социализм, ломала церкви, расширяла трамвайные пути и варила щи. Ей было не до великого комбинатора.
Но это — временно.
Остап шел по бульвару. Шел бодро, как может идти только человек, которого зарезали прошлой ночью. Фонари зажигались один за другим, словно город выстраивал ему почетный караул. Впереди лежала Москва — огромная, нелепая, шумная, абсурдная.
Его Москва.
Загрузка комментариев...