Лента контента

Есть люди, которые заводят птицу, чтоб она пела. А я, братцы мои, по гордыне своей завел ее, чтоб она разговаривала. И непременно умно.

Разница вроде пустячная. А через нее я перед всем застольем всю свою подноготную и выложил — да не сам, а чужим клювом.

Началось с зависти. У соседа моего, у Пряхина, ничего в дому нет, кроме нахальства. А сам ходит гоголем. И вот приходит ко мне как-то и роняет — так, между прочим, будто пылинку с рукава: «А у Синицыных, слыхал, попугай завелся. Заграничный. Говорит по-человечьи. „Здрасьте“ говорит, „как поживаете“. Культура».

Вот это «культура» меня и подкосило.

Я, товарищи, к слову «культура» слаб — как иной к рюмке. Скажи мне его вовремя, с нужным прищуром, — и я готов на любую глупость. В ту же субботу поехал на Птичий рынок.

Рынок — это, я вам скажу, отдельная беда. Там пищит, свистит, дерется и норовит клюнуть все, что ни есть живого. Стоит мужик в треухе, а на плече у него сидит зеленый, важный, с глазом стального цвета, и глядит на меня — как ревизор на растратчика. «Жако, — говорит мужик. — Порода. Слово в слово повторяет. Девяносто рублей, и то по-родственному».

Девяносто рублей. У меня в тот месяц ботинки просили каши, а жена — новое пальто. Но пальто — это пальто, а тут культура. Отдал.

Привез домой в клетке, накрытой платком. Жена, Клавдия Петровна, платок сняла, глянула и села где стояла.

— Это что?

— Это, — говорю, — Кузьма. Птица говорящая. Будет гостей встречать умственными словами.

— За сколько встречать-то?

Я сказал: за двадцать пять. Соврал, конечно. Первый раз при Кузьме соврал — а он, зараза, сидел, слушал и, видать, на ус мотал. Или на что там у них.

Стал я его учить. Дело, скажу вам, каторжное. Сядешь напротив клетки, как дурак, и по сто раз: «Добро пожаловать! Добро пожаловать!» Он молчит. Глядит стальным глазом и молчит с достоинством министра. Я ему: «Прошу к столу!» Он — ноль внимания, семечко лущит.

Бьюсь неделю. Другую. Ничего.

А между тем жизнь-то в доме идет. И я, братцы, как всякий живой человек, себе под нос всякое бормочу. Придет, к примеру, теща — Аграфена Тихоновна, дама с характером танка. Я в коридоре тихонько: «Ну вот, опять эта явилась». Или Клавдия заведет про пальто — а я в сторону, себе в воротник: «Девяносто рублей, дурак, за что, а?» Или заглянет Пряхин на дармовщинку — я жене шепотком: «Пряхину не доливай, он даровой».

Мелочь. Пар выпустил — и легче. Кто ж думал, что у пара уши есть. Зеленые.

Пришло время именин. Клавдия накрыла стол — студень, пирог с визигой, селедка под шубой в лучшем виде. Гости съехались: теща во главе, как крейсер; сестра Клавдиина; Пряхин, само собой, — этот на запах студня из-под земли выйдет; и Синицыны, те самые, культурные, с попугаем которые. Ради них, признаться, весь балаган и затевался.

Садимся. Я, гордый, снимаю с клетки платок — торжественно, как памятник открываю.

— А вот, — говорю, — прошу любить: Кузьма. Птица редкая, говорящая.

Все на клетку. Тишина. Кузьма помолчал, повел головой, оглядел собрание своим стальным глазом — обстоятельно, каждого по очереди. И вдруг, ясно так, с моей же интонацией, на весь стол:

— Опять эта явилась!

И — головой в сторону тещи.

Студеньная ложка у Аграфены Тихоновны так и повисла в воздухе.

Я похолодел. Смеюсь, а сам под скатертью ищу, за что бы уцепиться.

— Это он так... здоровается, — лепечу. — По-своему.

А Кузьма уже разошелся. Гость понравился, публика есть — чего ж не поговорить. И покатил, голубчик, все мое, до последнего слова, тем же голосом, с теми же вздохами:

— Пряхину не доливай, он даровой!

Пряхин поставил рюмку. Аккуратно. И побагровел, как та селедка под шубой.

— Девяносто рублей, дурак, за что!.. — заливалась птица, и глядела при этом, подлая, прямо на Клавдию.

Клавдия обернулась ко мне медленно, как башня того самого танка.

— Двадцать пять, значит. По-родственному.

Синицыны, культурные, поднялись первыми. У них-то попугай говорил «здрасьте» да «как поживаете» — а мой выдавал семейную бухгалтерию с процентами. Разница, я вам скажу, вышла существенная.

К десерту за столом не осталось никого. Пирог с визигой достался коту. Теща отбыла на крейсерских парах, пообещав больше не являться, — единственное, кстати, за что я Кузьме благодарен.

Вот так, братцы мои, и живем мы теперь вдвоем. Клавдия со мной третью неделю говорит записками. Пряхин при встрече отворачивается. А в доме моем разговаривает один — он. Сидит, лущит семечко и время от времени, для порядку, напоминает мне на всю квартиру:

— Девяносто рублей, дурак. За что?

И ведь, шельма, дело говорит. Вот что обиднее всего.

Есть люди, которые носят на руке прибор, чтоб считать свои шаги. А я, братцы мои, по гордыне своей носил его, чтоб шагов у меня было больше, чем у соседа. Разница вроде пустячная. А через нее я целую неделю в чемпионах ходил, полполиклиники в свидетели записал — а под конец сам при всем народе, одним резиновым ремешком, всю правду про себя и выложил.

А началось с докторши.

Молодая, строгая, в очках — из тех, что глядят на тебя, будто ты не человек, а квитанция за свет. Вроде и живой, а все одно недоимка.

— Давление, — говорит, — у вас, Тимофей Егорыч, от лежания. Ходить надо. Десять тысяч шагов в сутки. Вот вам на руку прибор. Он сам считает.

И защелкнула. Черный, резиновый, легкий как перышко — а сел на запястье будто наручник. Я его домой нес и думал: ну, кабала. Ходи теперь, как лошадь на молотилке, отчитывайся перед государством за каждый шаг.

А оно, братцы, вышло наоборот. Втянулся.

Выхожу во двор — а там Сизов. Сосед мой из семнадцатой, человек обстоятельный до невозможности, у него даже кашель по расписанию. И у него — тоже браслет. Синий. Ну, думаю, все.

— Сколько, — спрашивает, — намотал, Егорыч?

— Шесть тыщ, — говорю. А сам приврал на тыщу. Для веса в разговоре.

— А у меня восемь двести, — говорит Сизов и рукав так подтягивает, чтоб я цифру видал. Аккуратно подтягивает. С достоинством.

Вот тут, товарищи, во мне что-то и дернулось. Как поплавок, когда рыба подойдет. Восемь двести. У него. У Сизова, который лифтом до почтового ящика ездит.

И пошло.

Стал я ходить. Ну то есть — не то слово. Я стал маршировать. До магазина — три круга по двору лишних. За хлебом — через дальнюю остановку. Мусор вынести — так я с тем пакетом до самого гастронома доходил и обратно, будто у меня в нем не картофельные очистки, а важная государственная бумага.

К пятнице у меня было одиннадцать тысяч. У Сизова — двенадцать.

Не спалось мне в ту пятницу.

Лежу и думаю: обойдет. Обойдет меня Сизов, и будет во дворе первый по шагам человек, а я при нем — так, приложение. И тут, братцы, меня и попутал нечистый. Резиновый такой, легонький нечистый, на запястье.

Подхожу я к стиральной машине. У меня «Индезит», старенький, на отжиме трясется так, что соседи снизу думают — метро строят. И я, значит, снимаю браслет с руки и приматываю его резинкой к барабанной дверце. И запускаю отжим. На тыщу оборотов.

Сел на табурет. Сижу. Слушаю, как моя честь трясется в машине.

К утру прибор показал сорок две тысячи шагов.

Сорок. Две. Тысячи. Это я, выходит, за ночь до соседней области дошагал, не вставая с табурета.

Выхожу во двор гоголем. Сизов свой рукав подтянул — а я свой закатал по локоть. Молча. Как козырь кладут.

Он на цифру глянул — и сел на лавку. Прямо сел, где стоял.

К обеду про меня уже знал весь дом. К вечеру — знала поликлиника. Докторша моя чуть в ладоши не хлопала.

— Тимофей Егорыч! — кричит. — Да вы у нас феномен! Сорок тысяч! Мы вас на «День здоровья» поставим. У нас в четверг в холле мероприятие, актив района, из газеты будут. Покажете народу зарядку. Как живой пример.

Живой пример. Мне бы, дураку, тут и сознаться. Сказать: докторша, милая, это не я, это «Индезит» мой на отжиме. Но гордость, братцы. Гордость — она без тормозов. Кивнул я. Согласился.

В четверг вешают в холле мой портрет. Крупно. Под ним лента: «Самый активный житель района Т. Е. Кузнецов». Народу — полный холл. Бабки, активистки, девушка из газеты с блокнотом, Сизов в первом ряду сидит смурной.

Выводят меня к трибуне.

— А теперь, — говорит докторша, — Тимофей Егорыч при нас, за сегодняшнее утро, сколько нашагал? Прибор-то не соврет!

И берет мою руку. И поднимает браслет ко всему собранию, как икону.

А на нем, братцы мои, за все утро — от дивана до трибуны — двенадцать шагов.

Двенадцать.

Тишина настала такая, что слышно было, как у девушки из газеты карандаш пишет. Медленно так пишет. Про меня.

Сизов в первом ряду вздохнул. Облегченно. По-человечески. И — веришь ли — подтянул свой синий рукав. В последний раз. Уже без всякого достоинства, а просто чтоб я видел: двенадцать тысяч. Честных. Ногами.

Так и вышло, товарищи, что я неделю был первым в районе бегуном — не сходя, можно сказать, с табуретки. А как настал час предъявить себя живьем — прибор меня и сдал. Не со зла. По правде. Он же считать умеет, а врать — нет. Это только мы, люди, обе науки разом освоили.

Браслет я после того снял и в ящик убрал. Хожу теперь так. Без счетчика. Оно, знаете, спокойнее — когда за тебя никто не считает. Разве что совесть. Но у той батарейка вечная.

Тамара держит ателье при доме культуры — перешивает то, что жалко выбросить. Чаще всего свадебные платья.

Платье принесли в понедельник. Кремовое, с подшитым кружевом на манжетах: видно, перекраивали уже раз. Заказчица — лет двадцати пяти, нервная, все теребила рукав — попросила ушить в талии. Бабушкино, говорит.

Пороть подол Тамара села вечером, у окна, пока свет еще падал ровно на стол. Под нижней юбкой обнаружился слой плотной ткани. А в нем — зашитая бумажка. Химический карандаш, полустертый: «Танюша, не дрожи у алтаря. Я стояла так же. Все будет хорошо».

Заказчицу звали Таней.

Тамара зашила записку обратно — туда же, откуда вынула. Пусть найдет сама. В день свадьбы. Дрожащими от волнения пальцами — как бабушка когда-то.

Люди любят легенды. "Жюль Верн предсказал будущее" — такую фразу слышишь постоянно. Но если разобраться, то не совсем предсказал. Скорее, представил логичное развитие событий.

Возьми "Двадцать тысяч лье под водой" (1870). Подводная лодка "Наутилус". Капитан Немо. Вся эта история выглядит как фантастика. Но вот в чем прикол: первая полноценная боевая подводная лодка была спущена на воду в 1900 году. Через 30 лет после романа. Электричество, движители, герметичные отсеки — все это Верн угадал почти идеально.

Электрическое оружие. Видеотелефоны. Но есть одна вещь, которую Верн описал совершенно явно, и почти никто не замечает. В романе "Париж в XX веке" (написан в 1863, но издан только в 1994 году!) писатель описывает мир, где люди общаются через электрические провода. Прямая связь через сеть. Информация передается по кабелям в режиме близком к реальному времени.

Это не совсем интернет. Но это идея глобальной информационной сети. За 140 лет до WWW. Сам роман был напечатан только после смерти Верна. Издатель отклонил его, сказав, что "это слишком пессимистично и ненаучно". Представляешь? Роман, где писатель в деталях описывает будущее, издатель счел непубликуемым.

Современные литературоведы насчитали более 60 "предсказаний" Верна, которые так или иначе сбылись. Правда, не все. Его представления о колониях на Луне, где люди живут под куполом — это не сбылось. Но в целом? Верн не колдун. Просто человек с хорошей интуицией и знаниями в области физики.

Не все персонажи говорят. Время молчит, но действует. Герой ждет письма — и каждый час, каждая минута становятся врагом. Или наоборот: герой торопится, но часы нарочно замедляют ход. Время можно любить, но чаще его ненавидят. Научись писать время как живое существо, которое давит, спешит, растягивается и сжимается.

Есть авторы, которые умеют заставить читателя чувствовать ход времени физически. Не просто «прошла неделя». А вот герой просыпается, и свет падает не в то окно. Душно. Часы на стене тикают громче, чем вчера. Комната сжимается. Неделя прошла, и воздух в комнате изменился, как если бы в нем поселилось что-то живое.

Пиши время как ограничение. Персонажу надо сделать что-то, пока не упал поезд, не пришла жена, не наступила полночь. Но это не просто сюжетное условие — это давление. Время давит. Оно ускоряется к финалу, как вода перед водопадом. Фразы становятся короче. Абзацы рваче. Читатель задыхается вместе с героем.

Время можно также растягивать. Герой переживает часов пять настоящего человеческого страха — а в рассказе это может быть 50 страниц. Пять часов переживаний раскрываются как целая вселенная. Почему? Потому что автор пишет каждый миг, каждый вздох, каждую перемену мысли. Время становится объемнее, когда его замедляют.

Не путай сюжетное время с временем повествования. Сюжет может занимать неделю, а читаться две страницы. Или, наоборот, один день на 100 страниц. Эта игра — и есть магия. Там, где герой страдает, время медленнее. Там, где герой счастлив — оно летит.

Работаю часовщиком в Ельце, мастерская крошечная, на Торговой улице, вывеска облезла еще при Брежневе, но клиенты находят. Специализация — старые механические часы, карманные особенно. Люблю эту работу: тишина, лупа, крохотные шестеренки — успокаивает.

Пришел ко мне как-то Наум Ильич. Возраст — под восемьдесят, костюм-тройка, будто на прием собрался, хотя на дворе — вторник, обычный сентябрьский день. Достает из внутреннего кармана часы. Серебряные, потертые, с гравировкой "Н. и Е., навсегда" на крышке.

"Остановились, — говорит, — в тот же день, когда она ушла. Двадцать лет как стоят. Носил как память, заводить не пробовал — думал, судьба так решила".

Голос дрогнул. Тут бы, наверное, полагалось мне что-то сказать проникновенное — а я молчал, смотрел на механизм.

Открыл заднюю крышку. Внутри — пыль, конечно, время свое дело сделало, но не только пыль. Между шестеренками застряло что-то темное, ссохшееся. Приглядываюсь — моль. Обычная платяная моль, дохлая уже лет пятнадцать как минимум, заклинила балансир намертво.

Молчу секунды три. Потом говорю как есть: "Наум Ильич, это не судьба. Это моль".

Он на меня посмотрел так, будто я у него отца оскорбил.

"Как — моль?"

"А вот так. Залезла куда-то в щелочку, застряла, механизм и встал. Могло случиться в любой день — хоть за месяц до, хоть через год после. Просто совпало".

Он сидел молча минуты две. Потом — расхохотался. Громко, на всю мастерскую, аж очередь в коридоре забеспокоилась.

"Двадцать лет, — говорит, — я эту моль судьбой считал!"

Я вычистил механизм, смазал, поставил новую пружину — часы пошли, как новые, тикают ровно. Наум Ильич забрал их, расплатился — четыреста рублей взял, работы там было минут на сорок, — и на пороге обернулся.

"Знаешь, — говорит, — а ведь хорошо, что моль. Была бы правда судьба — я бы, наверное, так и не решился второй раз посвататься. А тут — несерьезно все как-то получилось. Не страшно".

Через месяц узнал: женился он. Во второй раз, в свои-то годы. Часы, говорят, идут исправно.

Есть люди, которые покупают шляпу, чтоб голова не мокла. А я, братцы мои, по гордыне своей купил ее, чтоб голова возвышалась. Разница вроде пустячная. А через нее я потом в театральном гардеробе, при всем культурном народе, за чужое добро воевал как лев — и остался, прямо скажу, при разбитом корыте.

А началось с получки.

Получил я, значит, в тресте свои деньги, иду мимо галантереи — а там на витрине она. Шляпа. Велюровая, серая, с ленточкой, с этакой вмятинкой посередке, будто ее нарочно пальцем притиснули для форсу. Восемь рублей сорок копеек. Дороговато для моей должности. Но, думаю, что я, хуже людей?

Купил.

И надо вам сказать, братцы, что в кепке я был человек как человек. А в этой шляпе я сразу сделался вроде как из другого теста. Иду по улице — и все мне кажется, будто на меня оборачиваются. Может, и не оборачивались. Но я-то шел так, будто оборачивались, а это, я вам доложу, почти одно и то же.

И вот в субботу зовет меня свояк в театр. Пьеса какая-то, я и названия не упомнил. Мне не пьеса важна была. Мне важно было эту самую шляпу вынести на люди.

Пришли. Гардероб. Очередь.

Снимаю я шляпу, отдаю через барьер старичку-гардеробщику — а сам, чтоб все видели, кладу ее не как-нибудь, а бережно, двумя руками, будто младенца сдаю на попечение. Старичок взял, глянул на меня поверх очков без всякого почтения и сунул мне номерок. Жестянку. Двести четырнадцать.

Посидел я в зале. Пьеса, между нами, дрянь. Про любовь и про завод, и все одновременно. Я половину продремал, а вторую половину думал про шляпу — как я ее сейчас надену и пойду через фойе.

Звонок. Антракт последний, все повалили одеваться.

Толчея. Давка. Народ культурный, а прет, как за селедкой. И вот сую я старичку свою двести четырнадцать, он ныряет куда-то в глубину — и выносит мне шляпу.

Беру.

И тут, братцы, у меня внутри что-то дернулось, как поплавок на воде. Гляжу — а шляпа-то не моя. То есть похожа. Серая, велюровая, с ленточкой. А только новее моей раза в три. Мягче. И ленточка на ней не потертая, а свеженькая, шелковая. И вмятинка не пальцем притиснута, а сделана мастером, с понятием.

Другой бы человек сказал: гражданин, ошибочка. А во мне гордыня взыграла. Думаю: моя-то рядом с этой — как я рядом со свояком. Стыдоба. А эту надел — и сразу министр.

Надел.

И пошел через фойе так, что, кажется, паркет подо мной прогибался от уважения.

Дохожу до дверей — а сзади голос. Плотный такой, начальственный:

— Гражданин! Гражданин в серой шляпе! Позвольте-ка.

Оборачиваюсь. Стоит мужчина. Крупный, в бобровом воротнике, лицо гладкое, сытое — по всему видать, при должности. И тычет в мою голову пальцем.

— Это, — говорит, — моя шляпа.

Тут бы мне и сдаться. Но народ уже собрался кругом, глядит. А я при народе отступать не приученный.

— Как это ваша, — говорю, — когда она моя? Я ее, может, в галантерее покупал. За восемь рублей сорок.

— За восемь сорок, — усмехается он, — таких не бывает. Эта двадцать два рубля стоит. Ленинградская фабрика.

Ну, тут бы мне язык прикусить. А я, дурак, гну свое:

— Мало ли что двадцать два. Может, мне ее подарили. По случаю. За ударный труд.

Люди хихикают. Гардеробщик через головы тянется, глядит с интересом. А гражданин в бобрах спокойно так, будто гвоздь заколачивает:

— А ежели она ваша — так, стало быть, вы знаете, что у нее с исподу подшито? А у нее, гражданин, с исподу подшита бумажка с фамилией. Химическим карандашом. Супруга подшила, чтоб в командировках не путать. Прочтите вслух — коли ваша.

Замолчал я.

Стою посреди фойе, шляпа на мне чужая, двадцатидвухрублевая, а сказать нечего. Снял я ее — руки-то, чувствую, чужие стали, не мои. Гляжу с исподу. И правда — бумажка. И на ней фамилия. Не моя. Совсем не моя.

— Ошибочка вышла, — говорю тихо. — Недоглядел.

Отдал.

Он надел, поправил, глянул на меня без злобы, а хуже — с жалостью, как на больного. И ушел в бобрах своих, весь такой законный.

А я к барьеру. Давай, дед, мою. Двести четырнадцать. Настоящую. За восемь сорок.

Старичок покопался, вылез весь красный и говорит:

— Нету, гражданин. Забрали вашу. По вашему же номерку кто-то и забрал, покуда вы тут прения устраивали. Видать, тоже человек с понятием — на чужое позарился.

Вот и весь сказ, братцы.

Вышел я на улицу — а там дождь. Мелкий, октябрьский, самый противный. И иду я домой с непокрытой головой, и голова моя, отвыкшая за вечер от простой жизни, мокнет под этим дождем и, кажется, думает: вот тебе, дура, и возвышение.

Восемь рублей сорок копеек. И гордости — на все двадцать два.

Титов охраняет музей кукол шестую зиму. По утрам одна кукла — фарфоровая, в синем платье — оказывается чуть ближе к его будке, чем накануне. Каждую ночь на шаг ближе. Проверил камеры — пусто, куклы не двигаются в кадре, только фонарь моргает на стекле витрины. Списал на сквозняк, на усталость, на паршивый кофе из автомата. В пятницу подошел вплотную, разглядел шов на платье — синяя ткань в мелкий цветочек, точь-в-точь штора из его детской, сгоревшей дотла в девяносто третьем. Табличка у витрины гласила: кукла спасена из пожара, единственная уцелевшая вещь девочки, которая... Титов не дочитал фамилию. И не нужно было — он и так знал имя своей сестры.

Как переводить молчание? Это вопрос, который не дает покоя переводчикам русской литературы. Чехов писал паузы. Молчание. Слова между словами. "Пауза. Он смотрит в окно. Молчание." Вот это вот это текст.

Как это перевести на финский? На любой другой язык? Йохани Метрикоски сидел над текстом семь лет. Не спешил. Просто переводил. Слово за словом. Пауза за паузой. Уникальное решение: он начал использовать шрифт, пробелы, дополнительные строки, чтобы передать эту тишину.

Издатели в Финляндии поняли, что это небанально. Перевод опубликовали и начали продавать. За неделю разошлось. По Европе стали копировать его подход. На итальянский. На польский. На испанский. В России решили, что нужен новый перевод на родном языке для русских. Пригласили Метрикоски. И вот его версия выходит в России.

"Я переводил не слова, я переводил тишину", сказал Метрикоски. "Потому что Чехов это прежде всего тишина."

Хороший антагонист — это не враг в классическом смысле. Это зеркало. Он показывает герою те части самого себя, которые герой не видит или отрицает. У Грина в 'Алых парусах' Ассоль не борется с врагом — она преобразует его. Грей приходит в ее мир и становится лучше, потому что видит себя в отражении ее веры. Противник должен заставить героя переосмыслить себя.

Антагонист. Враг. Но враг ли? Самый интересный противник — это не тот, кто противостоит герою снаружи, а тот, кто противостоит герою внутри, но имеет чужое лицо. Это двойник. Это зеркало. Это человек, который показывает герою, кем тот мог бы стать, если бы сделал другой выбор.

Грин в 'Алых парусах' делает это деликатно. Грей — богач, циник, человек, который 'все купил'. Ассоль — девочка с мечтой, которая 'ничего не купила, но верит'. Они встречаются, и вот уже Грей видит в Ассоль свое потерянное я, ту часть себя, что он задавил деньгами и силой. Ассоль не борется с Греем. Она просто верит. И эта вера трансформирует его.

Это техника: создай антагониста, который воплощает альтернативный путь развития для твоего героя. Если герой выбрал честность, пусть его противник выбрал ложь, но выбрал логично, из боли, не из простой злобы. Тогда герой смотрит на него и видит не врага, а предупреждение. Или искупление.

Классический враг — это скучно. 'Он злой потому что его автор такого придумал'. Интересный враг — это человек, который имеет право быть врагом, потому что герой его туда загнал. Или потому что они оба пришли к одной цели разными путями. Или потому что один верит в справедливость, другой — в правду, и это не одно и то же.

Как писать? Дай антагонисту собственную логику. Собственные мотивы. Он не должен быть нужен герою для самоутверждения. Он должен быть нужен герою для самопознания. Когда герой смотрит на врага и видит себя — вот тогда противостояние становится трагедией, а не просто боевиком.