Лента контента

Карантин. Замкнутое пространство, где время течёт неправильно — то вязнет, то вдруг проваливается в никуда. Знакомо? А написано это было не в 2020-м, а в 1924-м. Ровно 71 год назад в Швейцарии умер человек, придумавший эту метафору задолго до того, как весь мир выучил слово «локдаун». Томас Манн. И сегодня отличный повод разобраться, почему занудный на первый взгляд немец до сих пор бьёт по нервам сильнее многих модных авторов.

Начнём с того, что Нобелевку 1929 года ему дали вовсе не за то, за что его сегодня читают. Формулировка комитета звучала скупо: «главным образом за роман «Будденброки»». Эта семейная сага о четырёх поколениях любекских купцов, написанная двадцатипятилетним юнцом — да-да, начал он её в двадцать два, — по сути хроника медленного вырождения бюргерской династии. Деньги есть, воля к жизни постепенно кончается. Знакомая история, если приглядеться к любой богатой семье через сто лет после основания дела.

Но мир помнит Манна не за купцов. Мир помнит его за «Смерть в Венеции» — короткую вещь, которую он написал за лето 1911 года, отдыхая на острове Лидо. Стареющий писатель Ашенбах видит польского подростка Тадзио и медленно, с достоинством погибающего аристократа, разваливается изнутри. Холера, косметика на стариковском лице, гондола цвета катафалка — Висконти потом снял по этому сюжету фильм под музыку Малера, и после этого фильма ни один турист в Венеции уже не мог смотреть на пляж без внутренней дрожи.

Тут стоит остановиться. Потому что была одна вещь, о которой сам Манн предпочитал молчать десятилетиями.

Его дневники. Их вскрыли и опубликовали только в восьмидесятых годах — по завещанию, раньше было нельзя. И оказалось, что респектабельный бюргер, отец шестерых детей, автор увесистых романов о морали, всю жизнь боролся с влечением к мужчинам, которое сам считал опасным и разрушительным. «Смерть в Венеции» перестала быть просто красивой притчей об искусстве и умирании — она стала исповедью человека, загнавшего себя в рамки настолько тесные, что они его в итоге и убили. Метафорически, конечно.

А теперь — о главном. О «Волшебной горе».

Сюжет простой до неприличия: молодой инженер Ганс Касторп приезжает на три недели навестить кузена в санаторий в Давосе — и застревает там на семь лет. Туберкулёз, горный воздух, термометр в рот три раза в день, бесконечные разговоры о смысле жизни с двумя чудаками — гуманистом Сеттембрини и иезуитом-нигилистом Нафтой, которые спорят обо всём на свете, пока пациенты медленно умирают в соседних комнатах. Время там течёт странно: неделя сливается с месяцем, месяц — с годом. Кто пережил хотя бы один локдаун, тот прекрасно знает это ощущение, когда календарь как будто сломался.

Недаром весной 2020 года «Волшебная гора» внезапно снова оказалась в списках бестселлеров по всей Европе. Люди, запертые дома, узнавали в романе не абстрактную философию, а собственное расписание дня: температура, окно, бесконечные разговоры об одном и том же с теми же людьми. Манн, разумеется, ничего про коронавирус не знал — санаторий в Давосе он выбрал потому, что сам туда возил жену лечить лёгкие ещё до Первой мировой. Но диагноз эпохе поставил на сто лет вперёд, сам того не желая.

Споры Сеттембрини и Нафты, кстати, тоже читается сегодня иначе, чем в двадцатые. Один за прогресс, разум и свободу личности; другой — за иерархию, дисциплину и власть как таковую. Ничего не напоминает? Идеологические баталии в комментариях под любым политическим постом устроены примерно так же, только без изящного немецкого многословия.

Потом пришёл 1933 год, и философия закончилась — началась жизнь. Манн, к тому моменту уже мировая знаменитость, был на лекционном туре, когда к власти пришли нацисты. Домой он не вернулся никогда. Дом в Мюнхене конфисковали, книги жгли на площадях вместе с сотнями других, а сам он через Швейцарию перебрался в Америку, получил гражданство и во время войны каждую неделю читал по Би-би-си обращения «Немецкие слушатели!» — убеждал соотечественников, что Гитлер ведёт страну к катастрофе. Многие не поверили. Многие поверили слишком поздно.

Из этого опыта родился «Доктор Фаустус» — роман о композиторе, который заключает сделку с дьяволом ради гениальности, и это прямая аллегория того, как целая нация продала душу за иллюзию величия. Книга тяжёлая, местами занудная, чего уж скрывать; Манн вообще не умел писать легко. Но именно эта тяжеловесность и держит текст на плаву восемьдесят лет спустя — потому что зло у него никогда не приходит с рогами и хвостом. Оно приходит вежливым, образованным, в хорошем костюме.

Сегодня, когда книги мерят минутами прочтения и алгоритмы режут внимание на пятнадцатисекундные куски, романы Манна выглядят как памятник ушедшей эпохе — толстые, неторопливые, с абзацами на полторы страницы. И всё же именно эта неторопливость сейчас читается как акт сопротивления. Семьсот страниц про санаторий в горах — это не бегство от реальности. Это тренировка терпения, которого у нас у всех как раз и не осталось.

Семьдесят один год прошёл. Автор умер, а его больница в горах так и не закрылась — просто сменила пациентов.

Девятого августа. 1962 год. В швейцарской деревушке Монтаньола умирает во сне пожилой человек с бородой философа и глазами уставшего от собственной головы невротика. Соседи знали его как тихого чудака, который выращивает розы и иногда рисует акварелью горы. Мир узнал в нём Германа Гессе — нобелевского лауреата, которого немцы сначала прокляли, а потом купили в переводе с американского.

Вот в чём парадокс, который редко проговаривают вслух на школьных уроках литературы: главный немецкий писатель XX века стал по-настоящему знаменит не в Германии и не при жизни в её литературных кругах, а спустя двадцать с лишним лет после публикации своих главных романов — среди американских студентов, слушающих рок и штудирующих восточные религии по методичкам для чайников. Гессе умер в 1962-м, а настоящая слава пришла к нему уже посмертно, волной, которую он сам не застал и, зная его характер, вряд ли одобрил бы до конца.

Но обо всём по порядку.

Начнём с неудобного. В четырнадцать лет Гессе сбежал из богословской семинарии в Маульбронне — не потому что ленился, а потому что чувствовал: ещё немного этой дисциплины, и он сойдёт с ума. Через год он оказался в психиатрической лечебнице; родители, ревностные протестантские миссионеры, восприняли его состояние как проявление одержимости — в буквальном, религиозном смысле слова. Это не байка для драматизма. Это биография человека, который потом напишет книгу о раздвоении личности, и её будут читать поколениями как учебник по самопознанию.

Спустя годы, уже взрослым, во время Первой мировой — которую он, кстати, публично не поддержал, за что немецкая пресса называла его предателем родины — Гессе снова рухнул в депрессию и пошёл лечиться. Не к абы кому: к Йозефу Бернхарду Лангу, ученику самого Карла Густава Юнга. Полтора года психоанализа. Оттуда, из кабинета с разговорами про тень и архетипы, вырос его самый известный роман.

«Степной волк». 1927 год. Главный герой Гарри Галлер — наполовину человек, наполовину волк, наполовину (да, тут больше двух половин, и в этом суть) бунтарь, ненавидящий буржуазный уют и не способный без него жить. Магический театр. Вход только для сумасшедших. Плата — рассудок. Звучит как реклама фестиваля? Не случайно. Именно этот роман через сорок лет процитирует американская рок-группа, назвавшись Steppenwolf и подарив миру песню Born to Be Wild — да, ту самую, из «Беспечного ездока». Гессе к моменту выхода песни было уже почти девяносто. Одобрил бы он мотоциклы и кожаные куртки? Вопрос открытый.

А вот с «Сиддхартхой» вышла история ещё более ироничная. В 1911 году Гессе съездил в Индию — и вернулся разочарованным. Никакого просветления по расписанию, никакой открытки с видом на нирвану. Обычная колониальная духота, туристы, торговцы сувенирами. Но именно из этого разочарования в 1922-м родился роман про странствие к самому себе через отказ от всех готовых ответов — включая буддийские. Ирония в том, что полвека спустя именно эту книгу американская молодёжь превратила в духовный путеводитель, который можно было пройти, не выходя из общежития. Купил, прочитал за вечер, почувствовал просветление — примерно так это работало на практике, что самого Гессе, знавшего цену настоящему поиску, скорее всего бы покоробило.

Через двадцать лет после «Сиддхартхи» Гессе одиннадцать лет писал свою последнюю большую вещь — «Игру в бисер». Утопия, интеллектуальная провинция будущего, где элита играет в абстрактную игру, объединяющую музыку, математику и философию в единую символическую систему. Скучновато звучит? Отчасти да. Но именно за эту книгу в 1946 году ему дали Нобелевку — не в последнюю очередь потому, что Швеция хотела отметить писателя, который открыто и последовательно был против фашизма, пока другие немецкие интеллектуалы предпочитали помалкивать или сотрудничать.

На родине к тому моменту у Гессе давно были проблемы. Пацифизм времён Первой мировой ему не простили. Швейцарское гражданство, принятое в 1924-м, окончательно записало его во враги немецкого духа в глазах нацистов. Книги не жгли кострами на площадях, как у более удобных для пропаганды авторов, — но издавать и печатать их в Третьем рейхе стало почти невозможно. Гессе сидел в своём швейцарском доме, выращивал розы, писал длинные письма Томасу Манну и Юнгу — и молчал ровно столько, сколько нужно было, чтобы не подставить издателей, но никогда не молчал по существу.

Заметьте разницу. Дома — почти забвение. За океаном — культ.

И вот тут вопрос на миллион: почему подросток, который в 1968-м читал «Степного волка» под одеялом с фонариком, и подросток, который сегодня читает ту же книгу в приложении между сторис, испытывают примерно одно и то же? Потому что Гессе писал не про Германию двадцатых. Он писал про то, что тебе двадцать, ты ненавидишь всех вокруг ровно потому что не понимаешь себя, и никто не выдаст тебе инструкцию — придётся идти в магический театр самому, без билета, без гарантий вернуться прежним.

Сегодня, когда слово «депрессия» перестало быть постыдной тайной семьи миссионеров, а стало темой для открытого разговора, Гессе читается иначе, честнее. Не как экзотический невротик из прошлого века, а как человек, который первым из крупных писателей открыто показал: раздвоенность, тревога, ощущение, что ты живёшь неправильную жизнь, — это не поломка. Это материал для книги, которая переживёт своего автора на шестьдесят с лишним лет и продолжит находить новых читателей быстрее, чем они успевают закончить школу.

Гессе умер 9 августа 1962 года, немного не дожив до момента, когда его книги начнут продаваться миллионами экземпляров в стране, чей рок-н-ролл он, вероятно, счёл бы очередной формой буржуазного уюта, только громче. Шестьдесят четыре года прошло. Розы в Монтаньоле давно отцвели много раз подряд. А степной волк всё ещё воет — просто теперь через наушники.

Прочитал «Войну и мир» за один вечер. Честно, всю — по краткому содержанию на три страницы.

На экзамене препод посмотрел поверх очков и спросил про дуб. Тот самый, старый, который увидел князь Андрей.

Я говорю: в моем варианте дуба не было. Там сразу переходят к следующей главе.

Препод кивнул. Медленно так. «Вот и в вашей оценке дуба не будет, — говорит. — Сразу переходим к следующему студенту».

Есть такой тип пейзажа, который цепляет сильнее любого мегаполиса. Одна главная улица. Церковь. Кафе, где все давно знают, кто с кем поссорился в прошлый четверг. И — что-то под этим всем. Что-то, о чём молчат за закрытыми дверями.

Провинция вообще странная штука. Чем меньше город, тем громче в нём эхо; чем уютнее фасад, тем подозрительнее кажется тишина за занавесками. Собрал пять книг — очень разных по духу, эпохе и градусу мрачности, — которые объединяет одно: маленькое место способно прятать по-настоящему большую тайну. Читайте по одной. Или все сразу — благо, атмосфера у них совершенно не похожая.

Начнём с классики, никуда не денешься. «Мёртвые души» Николая Гоголя, 1842 год. Чичиков приезжает в губернский город N и скупает у помещиков умерших крестьян — формально ещё числящихся живыми. Афера на бумаге; правда, впрочем, куда глубже.

Город здесь не декорация, а живой организм: сплетни расползаются по гостиным быстрее, чем Чичиков успевает выпить чаю у очередного помещика. Гоголь показывает провинцию как систему, которая держится на слухах, мелком тщеславии и всеобщем страхе показаться хуже соседа. Смешно и жутко одновременно — редкое сочетание, честно говоря. Кому зайдёт: тем, кто хочет вспомнить, что русская классика вообще-то умеет быть остросюжетной. И смешной. Да, представьте.

Дальше — резкий поворот в готику. Ширли Джексон, «Мы живём в замке», 1962 год. Две сестры и их дядя живут в старом доме на отшибе городка; вся остальная семья мертва при обстоятельствах, которые никто не спешит проговаривать вслух.

Тишина. Именно тишина здесь главный инструмент. Джексон не давит на педаль, а медленно затягивает петлю, предложение за предложением, пока не понимаешь: ты уже влюблён в рассказчицу, которой не должен доверять ни на грош. Городок в этой книге — коллективный судья: соседи не заходят в гости, они стоят у забора и смотрят. Приговор без суда, по сути. Кому зайдёт: любителям тихого хоррора без единого монстра — только люди и их взгляды.

Стивен Кинг, «Салимов удел» (в оригинале Salem's Lot), 1975 год. Маленький городок Джерусалемс-Лот, штат Мэн. Приезжий писатель возвращается в места детства — а город тем временем медленно, дом за домом, становится чужим. В прямом смысле слова.

Кинг всегда умел одно: сделать вампирскую эпидемию менее страшной, чем сама механика провинциального быта — кто с кем спит, кто кого шантажирует, кто спивается тихо, а кто громко. Ужас снаружи просто обнажает то, что внутри уже давно гнило. Кому зайдёт: тем, кто любит толстые романы с медленно нарастающим саспенсом — и предпочитает менее раскрученного, но не менее сильного предшественника «Оно».

Джиллиан Флинн, «Острые предметы» (Sharp Objects), 2006 год. Журналистка Камилла возвращается в родной Уинд-Гэп расследовать убийство девочки — и застревает там: в доме матери, в старых привычках причинять себе боль, в городе, где каждый второй прячет что-то под слоем южного гостеприимства.

Вот что интересно: Флинн пишет провинцию не снаружи, а изнутри — глазами человека, которого этот город уже однажды сломал. Возвращение сюда само по себе похоже на преступление против себя; расследование убийства оказывается почти второстепенным сюжетом. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что остаётся после этой книги. Не страх. Что-то более липкое. Кому зайдёт: поклонникам психологических триллеров, где насилие — не в сюжете, а в самой атмосфере.

Фредрик Бакман, «Медвежий угол» (Beartown), 2016 год. Крошечный шведский городок держится на одном — хоккейной команде юниоров, которая вот-вот принесёт ему национальную известность. А потом происходит нечто, что городок отказывается признавать вслух.

Бакман здесь неожиданно жёсткий — куда жёстче, чем в своих более уютных вещах. Он показывает, как маленькое сообщество может защищать не жертву, а систему; как молчание становится коллективным решением, принятым без единого голосования. Недооценённая книга, если честно. Про неё почему-то говорят реже, чем она того заслуживает. Кому зайдёт: тем, кто готов к тяжёлому современному роману про коллективную ответственность — без готики, без вампиров, зато с очень узнаваемой человеческой трусостью.

Пять городов. Пять эпох. Одна общая черта — за приветливыми занавесками почти всегда прячется что-то, о чём предпочитают не спрашивать вслух.

А у вас есть свой городок с секретом — тот, что запомнился больше остальных? Делитесь в комментариях, соберём вторую часть подборки.

22 года. Столько прошло с того августовского дня 2004-го, когда в Кракове перестало биться сердце человека, придумавшего слово, без которого нельзя описать XX век. Слово это — «кетман». Запомните его, сейчас объясню зачем.

Чеслав Милош родился в 1911 году в имении Шетеняй — сегодня это Литва, тогда Российская империя, а по духу — вообще отдельная вселенная, полная лесов, костёлов и панской тоски. Мальчишка рос на два языка и три культуры одновременно: польскую, литовскую, еврейскую. Из этого варева потом выросла вся его проза. Кстати, забавный факт: советская власть считала его своим (родился в Литве, писал по-польски о литовской земле), польская — своим, литовская — тоже почти своим. Три страны спорят за одного покойника, где ещё такое видано.

Войну он пережил в оккупированной Варшаве, работая в подполье и не бегая с оружием — воевал словом, что по тем временам было ничуть не безопаснее. После войны стал дипломатом новой Польши. Служил Народной республике честно, ездил культурным атташе в Париж и Вашингтон. А потом — раз — и в 1951-м попросил во Франции политическое убежище. Просто перестал возвращаться. Все обалдели: чиновник, обласканный режимом, вдруг сбежал.

Вот тут и родился «Порабощённый разум» — книга, за которую его ненавидели в Москве и Варшаве настолько яростно, что имя автора вычеркнули из школьных программ на десятилетия. В ней Милош ввёл тот самый кетман — притворную лояльность, игру в убеждённость, которую разыгрывает интеллигенция под давлением тоталитарной системы. Не открытое сопротивление, нет. Хуже. Тихое согласие с ложью ради спокойной жизни, карьеры, квартиры получше.

Звучит знакомо? То-то и оно.

Подождите удивляться. Западные интеллектуалы 50-х тоже книгу не особо жаловали — Сартр вон вообще считал автора реакционером, продавшимся американцам. А госдепартамент США, наоборот, смотрел на эмигранта с подозрением: слишком уж резко он писал про капитализм, про потребительскую пустоту, про то, что свобода без смысла — тоже клетка, просто с мягкими стенами. В итоге Милош умудрился достать буквально всех. Ни левым не свой, ни правым не подарок. Одинокая фигура на фоне холодной войны, которая обожала делить людей ровно на два лагеря.

Переехав в Америку, он преподавал славистику в Беркли — тихо, скромно, десятилетиями оставаясь для американских студентов «тем самым поляком с трудным именем». А параллельно писал «Долину Иссы» — роман про детство в литовской глуши, густой, почти осязаемый, где запах травы и страх перед лешими важнее любой политики. После жёсткого, аналитического «Порабощённого разума» это была совсем другая книга. Тёплая. Личная. Как будто человек наконец разрешил себе просто вспоминать.

«Родная Европа» — ещё один поворот, мемуары о взрослении между культурами, где нет ни одной страны, которую можно назвать полностью своей. Читаешь и понимаешь: человек всю жизнь был немного чужим везде. В Литве — поляк. В Польше — эмигрант из восточных окраин. В Америке — беженец с непроизносимой фамилией. Собственно, из этой неприкаянности и вырос его главная тема: идентичность как процесс, а не ярлык в паспорте.

Нобелевку по литературе он получил в 1980-м, и вот ирония судьбы — церемония совпала с рождением «Солидарности» в Польше. Стокгольмский зал рукоплескал поэту, а на верфях Гданьска рабочие уже расчитывали его стихи наизусть — те самые, что при коммунистах не печатали официально. Книги ходили в самиздате, копировались на печатных машинках, передавались из рук в руки. Представьте: сборник стихов как контрабанда. Сегодня в это трудно поверить, когда любой текст доступен за три секунды поиска.

Умер он в августе 2004-го, уже в свободной Польше, уже признанный, уже классик. Похоронили в Кракове, на Скалке — рядом с другими национальными гениями. Казалось бы, хэппи-энд. Но нет, спор о нём не утих и после смерти: правые упрекают за левизну молодости, левые — за антикоммунизм зрелости, литовцы качают головой на польский язык его книг, поляки морщатся на литовское происхождение. Человек ухитрился остаться неудобным даже посмертно. Это, наверное, высшая форма писательского достижения — когда тебя невозможно присвоить целиком.

Что из всего этого нам, живущим спустя 22 года? А вот что. Кетман никуда не делся, просто сменил декорации. Сегодня это не страх перед парткомом, а страх перед волной хейта в комментариях, перед увольнением за неосторожный пост, перед тем самым мягким общественным давлением, которое заставляет молчать или, ещё хуже, поддакивать. Милош писал не про Советский Союз конкретно — он писал про механизм. А механизмы, в отличие от режимов, живут долго.

Так что перечитывать его сегодня — не дань уважения по случаю холодной даты. Это диагностика. Причём диагностика, которая работает и на левых, и на правых, и вообще на любых убеждённых — потому что кетман одинаково хорошо приживается в любой идеологии, была бы толпа, требующая единомыслия. Спасибо, что предупредил заранее, пан Чеслав.