71 год без Томаса Манна: почему его роман о карантине читают как хронику 2020-го

Карантин. Замкнутое пространство, где время течёт неправильно — то вязнет, то вдруг проваливается в никуда. Знакомо? А написано это было не в 2020-м, а в 1924-м. Ровно 71 год назад в Швейцарии умер человек, придумавший эту метафору задолго до того, как весь мир выучил слово «локдаун». Томас Манн. И сегодня отличный повод разобраться, почему занудный на первый взгляд немец до сих пор бьёт по нервам сильнее многих модных авторов.

Начнём с того, что Нобелевку 1929 года ему дали вовсе не за то, за что его сегодня читают. Формулировка комитета звучала скупо: «главным образом за роман «Будденброки»». Эта семейная сага о четырёх поколениях любекских купцов, написанная двадцатипятилетним юнцом — да-да, начал он её в двадцать два, — по сути хроника медленного вырождения бюргерской династии. Деньги есть, воля к жизни постепенно кончается. Знакомая история, если приглядеться к любой богатой семье через сто лет после основания дела.

Но мир помнит Манна не за купцов. Мир помнит его за «Смерть в Венеции» — короткую вещь, которую он написал за лето 1911 года, отдыхая на острове Лидо. Стареющий писатель Ашенбах видит польского подростка Тадзио и медленно, с достоинством погибающего аристократа, разваливается изнутри. Холера, косметика на стариковском лице, гондола цвета катафалка — Висконти потом снял по этому сюжету фильм под музыку Малера, и после этого фильма ни один турист в Венеции уже не мог смотреть на пляж без внутренней дрожи.

Тут стоит остановиться. Потому что была одна вещь, о которой сам Манн предпочитал молчать десятилетиями.

Его дневники. Их вскрыли и опубликовали только в восьмидесятых годах — по завещанию, раньше было нельзя. И оказалось, что респектабельный бюргер, отец шестерых детей, автор увесистых романов о морали, всю жизнь боролся с влечением к мужчинам, которое сам считал опасным и разрушительным. «Смерть в Венеции» перестала быть просто красивой притчей об искусстве и умирании — она стала исповедью человека, загнавшего себя в рамки настолько тесные, что они его в итоге и убили. Метафорически, конечно.

А теперь — о главном. О «Волшебной горе».

Сюжет простой до неприличия: молодой инженер Ганс Касторп приезжает на три недели навестить кузена в санаторий в Давосе — и застревает там на семь лет. Туберкулёз, горный воздух, термометр в рот три раза в день, бесконечные разговоры о смысле жизни с двумя чудаками — гуманистом Сеттембрини и иезуитом-нигилистом Нафтой, которые спорят обо всём на свете, пока пациенты медленно умирают в соседних комнатах. Время там течёт странно: неделя сливается с месяцем, месяц — с годом. Кто пережил хотя бы один локдаун, тот прекрасно знает это ощущение, когда календарь как будто сломался.

Недаром весной 2020 года «Волшебная гора» внезапно снова оказалась в списках бестселлеров по всей Европе. Люди, запертые дома, узнавали в романе не абстрактную философию, а собственное расписание дня: температура, окно, бесконечные разговоры об одном и том же с теми же людьми. Манн, разумеется, ничего про коронавирус не знал — санаторий в Давосе он выбрал потому, что сам туда возил жену лечить лёгкие ещё до Первой мировой. Но диагноз эпохе поставил на сто лет вперёд, сам того не желая.

Споры Сеттембрини и Нафты, кстати, тоже читается сегодня иначе, чем в двадцатые. Один за прогресс, разум и свободу личности; другой — за иерархию, дисциплину и власть как таковую. Ничего не напоминает? Идеологические баталии в комментариях под любым политическим постом устроены примерно так же, только без изящного немецкого многословия.

Потом пришёл 1933 год, и философия закончилась — началась жизнь. Манн, к тому моменту уже мировая знаменитость, был на лекционном туре, когда к власти пришли нацисты. Домой он не вернулся никогда. Дом в Мюнхене конфисковали, книги жгли на площадях вместе с сотнями других, а сам он через Швейцарию перебрался в Америку, получил гражданство и во время войны каждую неделю читал по Би-би-си обращения «Немецкие слушатели!» — убеждал соотечественников, что Гитлер ведёт страну к катастрофе. Многие не поверили. Многие поверили слишком поздно.

Из этого опыта родился «Доктор Фаустус» — роман о композиторе, который заключает сделку с дьяволом ради гениальности, и это прямая аллегория того, как целая нация продала душу за иллюзию величия. Книга тяжёлая, местами занудная, чего уж скрывать; Манн вообще не умел писать легко. Но именно эта тяжеловесность и держит текст на плаву восемьдесят лет спустя — потому что зло у него никогда не приходит с рогами и хвостом. Оно приходит вежливым, образованным, в хорошем костюме.

Сегодня, когда книги мерят минутами прочтения и алгоритмы режут внимание на пятнадцатисекундные куски, романы Манна выглядят как памятник ушедшей эпохе — толстые, неторопливые, с абзацами на полторы страницы. И всё же именно эта неторопливость сейчас читается как акт сопротивления. Семьсот страниц про санаторий в горах — это не бегство от реальности. Это тренировка терпения, которого у нас у всех как раз и не осталось.

Семьдесят один год прошёл. Автор умер, а его больница в горах так и не закрылась — просто сменила пациентов.