Мистика

Регистратор — коробочка размером с пачку сигарет. Серый пластик, одна зеленая точка, которая моргает раз в секунду, как будто ей скучно. Вешают его в прихожей под потолком, рядом с датчиком дыма. С двадцать седьмого года — в каждой новой квартире, по закону.

Он слушает.

Сорок часов пишет по кругу, потом самое старое стирает и накрывает новым. Ни камеры, ни проводов наружу, ни интернета — просто звук, запаянный в память, которую без постановления не вскроешь. Придумали после того, как на Циолковского рвануло два стояка подряд и следствие полгода не могло понять, кто открыл конфорку и во сколько. Теперь понимать не надо. Квартира сама все держит в уме. Как черный ящик у самолета, только вместо кабины — твоя прихожая, твоя кухня и твой храп в половине четвертого.

Я эти коробочки обслуживаю. Восемь лет в управляющей компании: обход, тест сигнала, замена батарейки раз в пять лет, наклейка с датой. Содержимое я не слышу — не положено, оно опечатано, и я даже рада, что не положено. Люди, знаете, боятся ведь не самой записи. Они боятся, что кто-то ее послушает. А раз слушать живому человеку нельзя, то и бояться будто некого.

Мама переехала ко мне позапрошлой осенью.

Антонина Степановна. Семьдесят девять. Диагноз врачи писали длинно, а по-простому — она стала забывать. Сначала слова. Потом что уже пила чай. Потом меня — не всегда, но иногда смотрела и спрашивала вежливо, как у соседки в лифте: «А вы, извините, чья будете?» Я отвечала, что дочка. Она кивала. Верила не сразу.

Я работаю сменами. Диспетчерская, ночные. В ту ночь я как раз сидела на телефоне, принимала заявки — где-то топит, где-то лифт встал между этажами с курьером внутри. Обычная ночь. Кофе из автомата, дрянной; впрочем, он и горячим дрянной, чего уж.

Маму я оставила спящей. Дверь в ее комнату прикрыла, ночник включила. Все как всегда.

В семь я вернулась.

Она лежала в коридоре, у самой вешалки, под тем самым регистратором. Тапок один слетел. Скорая сказала — сердце, еще ночью, часа в три. Быстро, сказали, она не мучилась. Врачи это говорят всем. Не знаю, зачем; наверное, чтобы было за что зацепиться.

Потом были два дня, которые я плохо помню. Бумаги. Автобус. Женщина в ритуальном зале, которая говорила ласково и смотрела в сторону. Тетя Валя из Пензы, которая все спрашивала, была ли я рядом.

Не была.

Вот это и грызло. Не горе даже — с горем как-то живешь, оно тупое и ровное. А это — острое, под ребрами, как заноза, которую не вытащить пальцами. Звала ли она меня? Лежала в темноте, одна, и звала — «Ира, Ирочка» — а я в двух остановках принимала заявку про застрявший лифт и пила свой дрянной кофе?

Я восемь лет вешаю эти коробки на чужие стены. И восемь лет повторяю жильцам: содержимое запечатано, никто не слушает, спите спокойно.

А на третий день пошла и написала заявление на выемку.

Право есть. Собственник плюс ближайший родственник, при отсутствии признаков преступления — можно получить выписку по своей же квартире. Только надо успеть: сорок часов, потом сотрется. Я успела. День оставался в запасе, может, полтора.

Мне выдали файл на защищенной флешке и бланк, где я расписалась, что понимаю: назад не отыграть, услышанное не развидеть и не разслышать. Инженер, парень молодой, из наших же, отводил глаза. Он знал, что я знаю, как это работает. От этого было еще гаже.

Дома я села на кухне. Наушники. Палец над сенсором.

Долго сидела. Минут пять. Или десять. Или три — кто считал.

И нажала.

Сначала — ничего. Гул холодильника. Где-то капает. Часы на стене — те, что мама привезла из старой квартиры, с кукушкой, только кукушка давно сломалась, а тиканье осталось. Тик. Тик.

Потом — шаги. Мамины, шаркающие, я их из тысячи узнаю. Она встала. Пошла по коридору. И заговорила.

Не звала.

— Гриша, ну куда ты опять утюг задевал, — сказала она в темноту, спокойно, чуть ворчливо. — Я ж его на подоконник клала.

Гриша — это папа. Папы нет двадцать два года.

Она с ним разговаривала. Не с испугом, не с бредом — так, как говорят с человеком, который в соседней комнате и сейчас откликнется. Спросила, выключила ли конфорку. Сама себе ответила, что выключила. Засмеялась тихонько над чем-то, чего мне уже не узнать. Запела — вполголоса, «Ой, цветет калина», ту, что пела, когда я маленькая была и не хотела спать.

Потом — тихий стук. Мягкий. Она осела у вешалки, не рухнула — сползла, будто устала стоять.

И последнее, что записала коробка, прежде чем все стихло:

— Иду, Гриш. Иду уже. Чего ты разошелся-то.

И дыхание. Реже, реже. И тиканье часов без кукушки.

Все.

Я сняла наушники. На кухне было светло — утро уже настоящее, солнце в окне, воробьи галдят на карнизе, будто ничего.

Восемь лет я думала, что эта коробка — свидетель. Что она однажды кого-нибудь выдаст: кто открыл газ, кто ударил, кто соврал. Я боялась ее как боятся все — что она уличит.

А она не уличила. Она пришла и сказала мне единственное, чего я не могла узнать иначе и без чего не смогла бы, наверное, дальше.

Мама не звала меня. Мама не была одна.

Она в свои последние минуты шла к папе — сердитая, живая, с недокрученным утюгом на подоконнике, — и меня в той темноте просто не потеряла. Меня там не было, потому что я ей была не нужна. Ей было хорошо.

Регистратор честнее людей. Люди тебе — «она не мучилась», а глаза в сторону. А коробка не жалеет и не врет: вот сорок часов, слушай.

Я до сих пор вешаю их на чужие стены. И все так же говорю жильцам: спите спокойно, никто не слушает.

Только теперь я знаю, что однажды кто-то из них тоже придет и напишет заявление. И будет сидеть с наушниками, боясь услышать обвинение.

А услышит, если повезет, чью-то калину вполголоса.

Флешку я не стерла. Держу в шкатулке, рядом с маминым обручальным. Знаю, что нельзя переслушивать, что это как ковырять — не заживет. Но иногда, в ночную смену, когда город спит и лифты стоят, я думаю: вот сейчас приму последнюю заявку, доеду до дома и не буду включать.

И не включаю.

Пока держусь.

Виктор Палыч знал про суп все. Знал так, как другие люди не знают собственных детей.

Тридцать лет у котла в столовой комбината. Тридцать. За это время он разучился удивляться борщу и научился презирать тех, кто кладет лаврушку в самом конце — когда весь смысл, весь дух ее уже улетел в вытяжку.

Шесть утра. Смена. Он наклонился над двухсотлитровым котлом — понюхать, дошел ли бульон, — и пар ударил в лицо, горячий, жирный, до слез знакомый. Виктор Палыч вдохнул поглубже.

А потом пол куда-то делся.

Не провалился, нет. Просто перестал быть. И запах перестал. И гул вытяжки, под который он проработал полжизни и который замечал только тогда, когда его выключали.

Темнота.

Потом — камень. Холодный, шершавый под ладонями, пахнущий сыростью и почему-то дымом, но не тем добрым дымком от плиты, а горьким, как от паленой тряпки. Виктор Палыч открыл глаза и увидел, что стоит на четвереньках посреди кухни. Только кухня была неправильная. Гигантский очаг вместо плиты, черный от копоти. Котлы на цепях. Вертел с чем-то обугленным. И темень по углам, которую не разгонял ни один нормальный светильник.

Перед глазами висела строчка. Прямо в воздухе, буквами из тусклого света.

[Инициализация. Класс носителя не определен.]

— Ну здрасьте, — сказал Виктор Палыч в пустоту. Голос сел. — Допробовался.

Строчка мигнула и сменилась другой.

[Обнаружен навык: «Накормить многих из ничего». Редкость: легендарный.]
[Уровень 1. Сытость подопечных: 9%.]

Он сел на пол. Оперся спиной о холодную стену. Голова не кружилась — вот что странно. Он ждал паники, а пришла злость, будничная, рабочая: опять кто-то напортачил, опять разгребать.

— Легендарный, — повторил он. — Тридцать лет никто и спасибо не сказал, а тут — легендарный.

Дверь распахнулась.

В кухню ввалился парень — тощий, чумазый, в какой-то холщовой рванине, с глазами, как у голодной собаки. Он уставился на Виктора Палыча так, будто увидел привидение. Может, и увидел. Кто их тут разберет.

— Ты... кухарь? — просипел парень. На незнакомом языке. Который Виктор Палыч почему-то понимал — как будто субтитры кто в голове включил. — Прислали? Наконец-то прислали кухаря?

— Я повар пятого разряда, — с достоинством поправил Виктор Палыч, поднимаясь и одергивая фартук. Фартук, к слову, остался при нем. Единственная родная вещь в этом дурдоме. — Что тут у вас? Докладывай.

Докладывать было что.

Место называлось Стылый Зуб — крепость на скале, которую третью неделю держали в осаде. Внизу, под стенами, стояло войско какого-то барона с непроизносимым именем. Внутри — сотни две защитников, старик-комендант с раненой ногой, бабы, дети из окрестных деревень. И еды — Виктор Палыч сам спустился в подвал и сам чуть не сел там на ступеньках — еды оставалось на три дня. От силы.

Мешок муки, наполовину прелой. Бочка солонины, от которой воняло так, что глаза резало. Немного круп. Репа. Лук, подмерзший. И вода из цистерны.

Все.

— Прежний кухарь помер, — виновато сказал парень, которого звали Тиль. — А новые не идут. Кто ж пойдет в осаду.

Виктор Палыч молчал долго. Разглядывал этот погреб отчаяния и что-то прикидывал. В голове щелкало — как всегда щелкало, когда завстоловой в пятницу вечером объявлял, что автобус с продуктами не придет, а завтра кормить полтысячи сталеваров, и хоть тресни.

— Значит так, — сказал он наконец. И сам не заметил, как перешел на тот голос — командный, столовский, которым тридцать лет строил поварят. — Солонину не выбрасывать. Вымочим. Вонь — это соль да гниль по краю, середка нормальная, я по цвету вижу. Муку прелую отдельно, на клейстер пойдет, не на хлеб. Репу всю ко мне. Лук — весь. И где у вас тут, — он огляделся, — травы какие сушеные есть? Должны быть. В любой дыре есть бабка с травами.

Тиль хлопал глазами.

— Есть... лекарка. Ворчунья. У нее сарай с зельями.

— Зелья мне не надо. Мне надо то, что для запаху и для брюха полезно. Веди.

[Активирован навык: «Ревизия». Оценка припасов завершена.]
[Скрытый ресурс обнаружен: погреб с прошлогодней капустой (забыт).]

— Стоп, — сказал Виктор Палыч, глядя на строчку. — Какая еще капуста? Тиль! Тут где-то капуста забытая. Ищи.

Капусту нашли. Целый погреб, заложенный еще осенью и заваленный хламом в суматохе первых дней осады. Кислая, но крепкая. Витамины. Виктор Палыч, глядя на бочки, чуть не прослезился — по-настоящему, как по родне.

Дальше была работа.

Он не творил чудес. Он делал то, что умел: считал. Раскладывал по головам, по граммам, по дням. Прикинул, сколько народу, сколько дней надо продержаться до — до чего? «До подмоги», — сказал комендант. «Подмога придет к новолунию». Виктор Палыч сосчитал дни до новолуния, сосчитал калории — в уме, как привык, только без модного этого слова, просто «сколько в брюхо надо, чтоб человек с копьем стоял, а не падал», — и понял: если жрать как жрали, все сдохнут за неделю. А если как он скажет — дотянут. Впритык. С молитвой.

Похлебка. Густая, чтоб ложка стояла, но чтоб растянуть. Солонина — вымоченная, в мелкую нарезку, для духа и белка, по кусочку на миску, не больше. Капуста — для витамина и чтоб цинга не свалила, он-то знал, что бывает с людьми без овоща, читал. Хлеб — маленький, плотный, с отрубями и лебедой пополам. Кипяток с сушеной мятой Ворчуньи — вместо чая, для тепла и обману желудка.

И регламент. Господи, как он любил регламент.

— Кормежка два раза, — объявил он на дворе, взобравшись на бочку. — Утром и на закате. Порядок — по свистку. Кто лезет без очереди — сегодня без второго. Миски мыть. Руки мыть! Кто с грязными руками — того я лично половником, и мне комендант разрешит.

Над ним смеялись в первый день. На третий — перестали.

[Сытость подопечных: 34%.]
[Боевой дух гарнизона: растет.]
[Новый навык: «Слово от котла». Ваши приказы у раздачи исполняются как воинские.]

А на пятый день чуть все не рухнуло.

Барон под стенами тоже был не дурак. Ночью его люди отравили цистерну — единственную большую воду в крепости. К утру двое водоносов слегли, схватившись за животы, и по двору пополз шепот, липкий, как та отрава: конец, вода порченая, пить нечего, сдаваться.

Виктор Палыч воду попробовал. Кончиком языка, как учили, как сам учил. Сплюнул. Прищурился.

— Не пить, — сказал он. — Но и не паниковать. Кипятить будем. И через уголь пропускать — березовый, из очага. Тиль, где кузнец? Мне нужны бочки, тряпье, песок и уголь. Делаем фильтр. У нас в санчасти на комбинате такой стоял, я видел, как чистят.

Это была не магия. Это была смекалка да чуток того, что он краем уха ловил всю жизнь: уголь берет дрянь на себя, кипяток убивает заразу. Он городил из бочек, песка и золы уродливую башню-фильтр, ругался, обжигал руки, и не спал сутки. И вода пошла. Мутноватая. Но живая.

[Критическое событие предотвращено: «Отравленный колодец».]
[Навык «Накормить многих из ничего» повышен до уровня 4.]
[Сытость подопечных: 51%. Боевой дух: высокий.]

Крепость выстояла.

К новолунию подмога пришла — как обещали. Всадники с холма, дым сигнальных костров, и барон, снявший осаду под утро, чтоб не оказаться меж двух огней. Во дворе орали и обнимались. Кто-то совал Виктору Палычу под нос кувшин с вином, кто-то целовал его чумазую руку, и старик-комендант, хромая, сказал ему в лицо простые слова, от которых у бывалого повара защипало в носу сильнее, чем от лука:

— Ты нас накормил. Значит, ты нас спас. Мечом-то любой дурак махнет.

Цена была.

Двое водоносов, что первыми хлебнули отравы, не встали. Виктор Палыч сделал все, что мог, — а мог он мало, он повар, не лекарь. Их хоронили на закате, и он стоял без шапки, и молчал, и думал, что в его столовой люди хоть иногда травились несвежим салатом, но чтобы вот так, насмерть, — никогда. И что этот новый мир будет спрашивать с него по-новому. По-крупному.

Ночью он сидел на стене один. Смотрел на чужие звезды — не те, совсем не те. В груди что-то ныло, тупо и ровно, как зуб на непогоду. Домой хотелось. К вытяжке. К своему котлу. К Люське из бухгалтерии, которая обещала борщ его ни на какой ресторан не променять.

Строчка проступила в воздухе тихо, будто извиняясь.

[Регион «Стылый Зуб»: население накормлено и спасено.]
[Внимание. Ваш навык замечен.]
[Запрос из столицы: Голодный Двор Короля просит кухаря-легенду. Награда: путь домой (?).]
[Принять вызов?]

Виктор Палыч долго смотрел на этот знак вопроса после слова «домой». На эту скобочку, в которой пряталась то ли надежда, то ли насмешка.

Потом усмехнулся. Достал из кармана фартука огрызок карандаша — единственное, что уцелело из прежней жизни, — и в темноте, на ощупь, начал прикидывать на стене: сколько народу при дворе, сколько провизии, с чего начать.

— Королевский двор, значит, — пробормотал он. — Ну-ну. Посмотрим, чем вы там короля кормите. Небось лаврушку в конце кладете.

Он встал, отряхнул колени и пошел вниз — искать, где у них тут, в столице, автобус с продуктами. То есть обоз. Хоть какой.

Смена продолжалась.

Ночь в Мышкине приходит с реки.

Сначала гаснет тот берег — угличский, дальний, где огни рассыпаны редко, будто кто-то уронил горсть спичек и поленился собирать. Потом синеет вода. Потом синеет все разом: изразцы на старом купеческом доме по Никольской, покосившийся забор бабы Клавы, водоразборная колонка, из которой днем вечно течет тонкая струйка, а ночью — молчок, точно и она задремала стоя, как лошадь.

Тимоше не спалось.

Бабушка ушла на боковую еще в десятом часу, накрыла его лоскутным одеялом (тем самым, где вшит кусок отцовской тельняшки — синяя полоса среди цветных ситцевых квадратов), поцеловала в макушку и сказала, как всегда: «Спи, речной ты мой». А он не спал. Лежал на спине, считал тени от рябины на потолке и слушал, как в стене — где-то за обоями, у самого пола — кто-то возится. Скребет. Шуршит. И, кажется, вздыхает.

Мыши.

В Мышкине их не боятся — обижаются, если кто чужой скривится. Целый музей им отгрохали, и герб с мышью, и праздники. Дед покойный говорил: город потому и стоит, что мышка когда-то князя разбудила, когда к нему змея ползла. Разбудила — и спасла. С тех пор здесь мышь — не вредитель, а вроде как сторож. Ночной. Из-под пола.

Вот и сейчас — скребся кто-то.

А потом скребся уже не в стене, а прямо возле кровати.

Тимоша свесил голову — и обмер. Не от страха; от удивления, которое холодком прошло по загривку, будто кто дунул за воротник. На половице сидела мышь. Обычная, серая, с ушами тонкими, как береста на просвет. Но на ней был жилет. Крохотный, из красного сукна, с двумя пуговками — и одна болталась на нитке, готовая вот-вот отвалиться. А через плечо у мыши висела сумка. Не пластиковая какая — холщовая, с завязкой, набитая до отказа.

— Ну наконец-то, — сказала мышь голосом сухим и деловитым, как у бабы Клавы, когда та выдает молоко. — Не спишь. Отлично. Значит, ты нам и нужен.

Тимоша молчал. Что тут скажешь. Мышь вздохнула — устало, как вздыхают, когда в сотый раз объясняют очевидное.

— Меня зовут Смотритель. Полное имя длинное, ты все равно не выговоришь, там сыр, луна и три поколения по материнской линии. Смотритель — и хватит. Я слежу за снами. За всеми снами Мышкина.

— За снами? — прошелестел Тимоша.

— За снами. — Мышь поправила сумку. — Думаешь, они сами приходят? Ага. Их разносить надо. Каждую ночь. По домам, по подушкам, по каждому храпящему носу. Вон, слышишь, дядя Гена на Нагорной? Ему сейчас про рыбалку положено, судак на три кило. А получит фигу без масла, если я не потороплюсь.

Тимоша сел. Одеяло сползло, но ему было не до холода.

— А почему фигу?

И Смотритель рассказал.

Сны — они не из воздуха. Сны пекутся из лунного света. Луна над Волгой — она ведь как большая головка сыра, круглая, желтоватая, ноздреватая; если приглядеться, там и дырочки видно. Каждую ночь мыши-смотрители поднимаются на колокольню Успенского собора, туда, где старые часы, и точат от лунного края крохотные крошки. Крошка сыра — один сон. Кому — про море, кому — про мамины пироги, кому — про то, чего наяву и не бывает: про летать.

А крошки хранят в часах. В самом механизме, среди шестерен. Часы идут — крошки медленно зреют, наливаются, становятся из горьких — сладкими. Так уж заведено сто лет.

— Только вот, — Смотритель понурился, и второе ушко у него дрогнуло, — часы встали. Третью ночь стоят. Заводил их всегда Пал Палыч, часовщик, у него мастерская была на Угличской, в подвальчике, где вывеска с будильником. Он один умел. А Пал Палыча... — мышь запнулась, — весной не стало. Ключ где-то есть, а рук нет. Мы, мыши, ключ-то повернуть — силенок не хватает. Втроем налегали. Куда там.

В доме было тихо. Тикали ходики на кухне — и то с запинкой, будто и они прихворнули.

— И теперь сны кончаются, — тихо докончил Смотритель. — Старые крошки прокисли. Свежих не наточить — их же в часах держать надо, а часы стоят. Еще ночь-две — и весь город будет спать пусто. Черно. Без снов. А человек без снов, знаешь... — он посмотрел на Тимошу серьезно, — черствеет. Как хлеб на подоконнике.

Тимоша подумал про отца.

Отец водил баржу — большую, ржавую, груженую то песком, то лесом — по Волге, от Рыбинска и ниже, и дома бывал редко. Тимоша видел его только во снах. Каждую почти ночь: как отец стоит у штурвала, оборачивается, машет рукой — иди, мол, сюда, речной ты мой, — и Тимоша шел по палубе, теплой от солнца. А три ночи назад отец сниться перестал. Просто чернота. Тимоша думал — сам виноват, разлюбил, забыл. А оно вон что.

— Я помогу, — сказал он. — У меня руки есть. Веди.

Смотритель усмехнулся — насколько мышь вообще умеет усмехаться — и повел.

Они вышли в переулок. Босиком по холодным доскам крыльца, потом по траве, мокрой и седой от росы, — и Тимоша не удивился, что стал маленьким; он и не заметил, когда. Просто мир вырос. Забор поднялся в небо частоколом, лужа сделалась озером, а фонарь на углу Никольской горел где-то высоко, как вторая луна, только желтая и близорукая.

Шли долго. Или недолго — кто в такую ночь считает. Мимо музея Мыши, где за стеклом дремали тысячи мышей — плюшевых, деревянных, глиняных, — и все они, Тимоша готов был поклясться, чуть шевельнулись, провожая их взглядом. Мимо спящих домиков. Мимо Волги, которая лежала внизу огромная, черная, дышала туманом и несла в себе перевернутую луну, качала ее на волне — баюкала.

Туман стелился по набережной, как кто-то расстелил холодную простыню да забыл убрать. В тумане плыли огоньки — светлячки, решил Тимоша. А Смотритель сказал:

— Это заблудившиеся сны. Которым не досталось часов. Ищут, к кому прибиться. Не смотри долго, тоскливо станет.

Тимоша отвел глаза.

К собору поднялись по крутой тропке. Колокольня стояла в звездах — белая, тихая, и часы на ней темнели циферблатом, как закрытый глаз. Стрелки замерли на без пяти двенадцать. Три ночи как замерли.

Внутрь пробрались мышиной норой — щелью под порогом. Полезли наверх. Лестница винтом, ступени в палец толщиной для мыши, для маленького Тимоши — целые уступы. Он лез, и сердце в груди билось часто-часто, будто там колотилась не кровь, а маленький второй он.

Наверху, в круглой каморке под самым колоколом, стояли часы.

Огромные. Изнутри — целый город из шестерен, медных, потемневших, покрытых пылью и паутиной. И среди шестерен — Тимоша ахнул — светились крошки. Малюсенькие, золотистые, как икринки света. Сны. Их было мало. Совсем мало. И они гасли — одна за другой, тихо, без звука, будто кто задувал свечки на другом конце огромного торта.

— Скорее, — выдохнул Смотритель. — Вон ключ.

Ключ висел на гвозде — большой, кованый, с бородкой в завитушках. Пал Палыч оставил. Знал, видно, что уходит, — повесил на самое видное место. Для того, у кого руки будут.

Тимоша снял ключ. Тяжелый — еле удержал. Вставил в отверстие на боку часов — оно подошло, как влитое, звякнуло. И стал поворачивать.

Не шло.

Он налег. Уперся ногами. Ключ не шел — пружина внутри века копила усталость, заржавела, закаменела. Тимоша тянул. По лбу катился пот. В глазах защипало — то ли от натуги, то ли оттого, что вспомнил отца, машущего рукой, и подумал: если не проверну — не увижу больше, никогда, даже во сне.

— Не могу, — прохрипел он.

— Можешь, — сказал Смотритель тихо. — Не один тянешь.

И тут они пришли.

Мыши. Из всех щелей, из всех нор, со всего Мышкина. Серые, бурые, старые и мышата с горошину. Полезли по часам, повисли на ключе гроздьями, вцепились лапками. И плюшевые из музея приковыляли — Тимоша не поверил глазам, — деревянные, глиняные, все. Навалились. Разом.

— И-и-и — раз! — пискнул Смотритель.

Ключ дрогнул.

— Еще — раз!

Пошел. Со скрипом, со стоном столетним — но пошел. Тимоша тянул, мыши тянули, и где-то внутри лопнула ржавчина, хрустнула, рассыпалась, и пружина ожила, потянула сама, подхватила.

Часы вздохнули.

И пошли.

Тик. Так. Тик. Так — сначала неуверенно, будто вспоминая, потом ровно, потом уверенно, во весь свой медный голос. Шестеренки завертелись. Стрелка сдвинулась с без пяти. И крошки — золотые крошки снов — вспыхнули разом, все, ярко, налились, потяжелели, стали из горьких — сладкими; их сделалось много, они посыпались, поплыли, потекли из часов ручейком света вниз, по колокольне, по тропке, по всему спящему городу — к подушкам, к носам, к дяде Гене на Нагорную (судак, три кило, все честь по чести).

Бом.

Пробило полночь. Наконец-то — полночь, третьи сутки как заждавшаяся.

— Спасибо, речной, — сказал Смотритель и снял бы шляпу, будь она у него. — Теперь ступай. Тебя своя крошка ждет. Самая сладкая. Я приберег.

Тимоша хотел спросить — какая? — но уже плыл. Уже большел обратно, уже туман нес его домой над Волгой, мимо музея, мимо колонки, и он не помнил, как оказался в кровати, под лоскутным одеялом, где вшит кусок отцовской тельняшки — синяя полоса среди ситца.

И приснился отец.

Стоял у штурвала. Обернулся. Махнул рукой — иди сюда, речной ты мой. И баржа была теплая от солнца, и Волга блестела, и отец сказал: «Скоро вернусь. К осени. Держись, сынок».

Утром бабушка нашла на подоконнике крошку сыра. Маленькую, золотистую. И красную пуговку рядом — от жилета.

— Это откуда? — удивилась она.

— Мыши, — сказал Тимоша и улыбнулся. — Сторожа.

А часы на колокольне Успенского собора с тех пор не стоят. Идут. Тикают над Волгой, над туманом, над всем спящим Мышкином — и точат, точат от лунного края крохотные крошки, из которых каждому по ночам достается сон.

Кому — про рыбалку.

Кому — про летать.

А кому — про то, что все, кто ушел далеко, обязательно возвращаются. К осени. Держись.

Спи.

Воск — самый терпеливый материал на свете. Он помнит форму, что ему придали, и держит ее десятилетиями; но стоит поднять температуру на пару градусов выше нужного — и лицо поплывет. Щека сползет. Улыбка стечет к подбородку, как свеча.

Родион знал про воск все. Он был хранителем паноптикума — музея восковых фигур на ялтинской набережной — и за двенадцать лет привык к своим постояльцам, как привыкают к соседям по коммуналке.

Он их даже любил. По-своему. У каждого из тридцати восьми была своя причуда: у «Екатерины» подтекала корона, «Гагарин» рассыхался на левом виске, а хуже всех вел себя «Кабинет злодеев» — дальний зал, где под красными лампами стояли те, кем пугают детей. Родион держал в кармане маленький дорожный фен: чуть что — подсушить, подправить, разгладить восковую скулу. Жару он ненавидел всей душой, а работать приходилось в вечном страхе перед ней.

Ялта осенью пустела. Сезон схлынул, набережная Ленина стояла голая, ветер гонял по ней обертки, кипарисы качались черными свечами, и с моря тянуло йодом и штормом. Родион любил это время. Возьмешь стаканчик массандровского портвейна — один, не больше, — кулек жареной барабульки, сядешь у окна, за которым фонари канатной дороги ползут вверх, к Дарсану, и хорошо.

В ту ночь он делал обход. Как всегда, с приемничком-транзистором в кармане — тот тихо, сквозь помехи, ловил что-то из старого:

«Под небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою звездой...»

Родион шел по залам, считая своих. Пятая, десятая, двадцатая фигура. Все на местах, все смотрят стеклянными глазами в никуда. Он дошел до «Кабинета злодеев» — и остановился.

Пьедестал был пуст.

Тот, что в углу. «Джентльмен из Уайтчепела» — так значилось на табличке; фигура в цилиндре, в черном плаще на алой подкладке, с саквояжем и с тем самым инструментом в руке, от которого содрогалась вся Европа больше века назад. Родион делал его сам. И вот — пустой постамент, только вмятины от каблуков в мягком линолеуме.

Табличка валялась на полу.

Родион нахмурился. Уборщица переставила? Ночью? Он присел, тронул линолеум — и отдернул руку. Мокро. По полу, от пустого постамента в глубину зала, тянулась цепочка следов. Влажных. Свежих. Кто-то прошел здесь минуту назад — с улицы, с дождя.

А скальпель — тот бутафорский, восковой, что он вложил фигуре в руку, — исчез.

— Эй, — сказал Родион в темноту. Голос сел. — Кто тут?

Тишина. Только транзистор в кармане тянул:

«А в городе том сад,
Все травы да цветы...»

И вот тогда, за спиной, он услышал, как воск скрипнул. Тихий, вязкий звук — так скрипит нагретая фигура, когда меняет позу. Так скрипит то, что стоять не должно.

Родион не обернулся сразу. Он смотрел прямо перед собой, в темное окно, за которым качались фонари канатки и блестело черное море. И в стекле, в отражении, за его плечом медленно вырастал силуэт. Цилиндр. Плащ. И тонкий блеск в опущенной руке.

Фен был бесполезен. Против жары фен помогает. Против холода, что шел от фигуры за спиной, — нет.

«...Тебя там встретит огнегривый лев», —

пропел приемник и захлебнулся помехами.

Родион очень медленно начал поворачиваться.

За окном, над пустой набережной, кричала одинокая чайка. И больше во всей Ялте в тот час не спал никто.

У каждого инструмента есть голос, и голос этот врет. Глеб знал: рояль — самый честный лжец на свете. Он улыбается тебе всеми восемьюдесятью восемью клавишами, а внутри у него сто тысяч фунтов напряжения, стальные струны на разрыв, и стоит одному колку дрогнуть — и все поедет, поплывет, и мажорная терция оскалится фальшью.

Настройщик из Глеба был от бога. Двадцать лет он ходил по нижегородским домам со своим потертым саквояжем: камертон на четыреста сорок герц, ключ, клинья, полоски войлока. Слух у него был абсолютный и злой — он слышал биения обертонов там, где обычный человек слышал музыку. Кофе не признавал — от него, говорил, в ушах звенит; пил крепкий чай да закусывал пирожками с капустой, которые брал у бабушек под стенами кремля.

Жил Глеб на Ильинке, работал по всему городу. Больше всего любил Верхневолжскую набережную — те барские дома над откосом, где за высокими окнами доживали свой век старые «Беккеры» и «Оффенбахеры», где виден весь разлив Волги, а осенью откосы горят рыжим, и Чкаловская лестница спускается к самой воде тремя сотнями ступеней.

Заказ пришел поздно, сообщением. Адрес — на набережной, дом старый. «Настроить рояль, срочно, оплата двойная, приходите к одиннадцати вечера». Глеб не любил ночные вызовы, но двойная оплата есть двойная оплата.

Дверь открыла женщина. Немолодая, в старом халате, лицо белое, будто пудреное. Улыбалась не глазами — одним ртом.

— Проходите, проходите. Он вас ждет.

Кто «он», Глеб уточнять не стал.

Квартира была огромная, темная, заставленная мебелью под чехлами. Пахло пылью и почему-то сладко, тяжело — как в цветочном магазине к вечеру. В гостиной стоял рояль. Старый «Беккер», крышка поднята. Из хрипящего приемника на подоконнике пел Шевчук:

«Что такое осень — это небо,
Плачущее небо под ногами...»

Глеб сел за инструмент. Взял до. Ре. Ми. Все плыло — рояль был расстроен зверски, будто на нем год колотили кулаками. Он полез внутрь, к колкам, — и тут одна клавиша, «фа» малой октавы, западала. Не поднималась.

Он посветил фонариком в механику. И в груди у него что-то опустилось, тяжело и холодно.

Молоточек был обмотан. Волосами. Длинными, светлыми, женскими — они намотались на ось, забили механизм. Глеб осторожно потянул. Волос было много. Слишком.

— Западает, да? — раздалось за спиной. Не женский голос — мужской, тихий, вежливый. — Все время западает. Я уж троих ваших вызывал. Настройщиков. Умелые руки нужны, чуткие. У вас, я вижу, чуткие.

Глеб обернулся. В дверях гостиной стоял человек — обыкновенный, в домашней кофте, с добрым усталым лицом. За ним, в прихожей, женщина запирала входную дверь. Один поворот. Второй. Третий.

На стене у входа Глеб только теперь заметил вырезку из газеты, пришпиленную кнопкой. «Разыскивается. Ушел на вызов и не вернулся». С фотографии смотрел человек с саквояжем. Настройщик.

— Тесно ему там, инструменту, — ласково сказал хозяин, подходя. — Все чего-то не хватает для полного звука. Волоса, струнки живой. Вы уж помогите, а? Вы последний. Как раз до полного строя.

Приемник хрипел:

«Осень. В небе жгут корабли.
Осень. Мне бы прочь от земли...»

Камертон выпал из руки Глеба и зазвенел на паркете — чисто, на четыреста сорок герц. Единственная честная нота во всей квартире.

Глеб рванулся к двери — но женщина стояла спиной к замку, раскинув руки, и улыбалась все тем же ртом. Хозяин был уже совсем близко. От него пахло тем самым, сладким, цветочным.

— Не бойтесь, — прошептал он. — Я аккуратно. Только один волосок. Потом еще один. И будет полный строй.

А дверь была заперта на три оборота.

Мертвые не врут. Это единственное, что когда-то примирило Казимира с его ремеслом: живые юлят и выкручиваются, а покойник лежит честно и уже никуда от тебя не денется.

Двадцать шесть лет он был смотрителем старого кладбища на окраине Витебска — того, что сползает по склону к самой Двине, где кресты кованые, а склепы помнят еще купцов да ксендзов. Казимир знал здесь каждый камень. У него была толстая тетрадь в клеенчатой обложке, куда он вписывал всех — кто, когда, в каком ряду. Память у него была цепкая, кладбищенская.

Город внизу жил своей жизнью. По вечерам с Успенской горы било колоколом, на набережной играли что-то у памятника, туристы фотографировали дом Шагала, в июле гремел «Славянский базар». А наверху, у Казимира, стояла тишина. Он любил ее. Пил холодный узвар из термоса, закусывал вчерашними драниками — теплых не признавал, говорил, холодные честнее, — и слушал реку.

Двина по ночам дышала туманом. Он полз по склону, ложился на плиты, как мокрая простыня, и в этом тумане все казалось живым.

Про черную машину Казимир заметил не сразу.

Она приезжала по ночам — старая «Волга», темная, с погашенными фарами. Скатывалась к воротам накатом, тихо, чтоб не будить. Из нее выходил человек. Немолодой, аккуратный, в плаще, с лицом обыкновенным и приличным — такому доверишь и ребенка, и кошелек. Он шел к дальнему ряду, где лежали женщины. И у каждой могилы задерживался.

Казимир сначала думал — вдовец. Мало ли, ходит к жене, к сестрам. Пока не пригляделся к именам.

Ряд у липы. Восемь могил. Все — женщины. Все — за один и тот же год, тот страшный, когда по Полоцкому шоссе находили их одну за другой, в лесополосе, с чулком или платком на шее. Тогда взяли какого-то бедолагу, судили, и вроде даже расстреляли — не того, как потом шептались. А ряд у липы все пополнялся.

И вот теперь кто-то ходил к ним. К каждой. И на каждый крест повязывал платок — шелковый, женский, аккуратным узлом.

В ту ночь туман был особенно густой. Человек стоял у крайней могилы и тихо, себе под нос, напевал — и голос его плыл над плитами:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой...»

Казимир стоял за склепом, боясь дышать. В руке — фонарь, который он забыл погасить. И в самый неподходящий миг луч дрогнул и мазнул по кованому кресту.

Человек замолчал.

Медленно, очень медленно повернул голову. Туман стекал с его плеч. Лицо было по-прежнему доброе, приличное. И это было самое страшное.

— Смотритель, — сказал он ласково, будто старому знакомому. — А я все думал, кто мне тут свечки поправляет. Хороший ты, видать, человек. Заботливый. — Он шагнул из-за липы, разматывая с очередного креста платок. Наматывая его на кулаки. — Иди сюда, поговорим. Я ведь их всех помню. Всех навещаю. Тесно им там, в один-то ряд. А место у липы еще есть.

Казимир попятился. Тетрадь выпала из рук, шлепнулась в мокрую траву.

Он бросился было к воротам — но ноги вязли, как во сне, а человек шел следом, все так же неторопливо, и платок в его руках шелестел, будто живой.

— Не беги, — почти жалобно позвал тот. — Я аккуратно. Я всегда аккуратно.

Туман сомкнулся.

Внизу, у реки, спал Витебск, и колокол на Успенской горе молчал до утра. А наутро смотритель на работу не вышел. И в дальнем ряду, у старой липы, кто-то заметил свежий холмик, которого вчера еще не было.