Пустой пьедестал

Воск — самый терпеливый материал на свете. Он помнит форму, что ему придали, и держит ее десятилетиями; но стоит поднять температуру на пару градусов выше нужного — и лицо поплывет. Щека сползет. Улыбка стечет к подбородку, как свеча.

Родион знал про воск все. Он был хранителем паноптикума — музея восковых фигур на ялтинской набережной — и за двенадцать лет привык к своим постояльцам, как привыкают к соседям по коммуналке.

Он их даже любил. По-своему. У каждого из тридцати восьми была своя причуда: у «Екатерины» подтекала корона, «Гагарин» рассыхался на левом виске, а хуже всех вел себя «Кабинет злодеев» — дальний зал, где под красными лампами стояли те, кем пугают детей. Родион держал в кармане маленький дорожный фен: чуть что — подсушить, подправить, разгладить восковую скулу. Жару он ненавидел всей душой, а работать приходилось в вечном страхе перед ней.

Ялта осенью пустела. Сезон схлынул, набережная Ленина стояла голая, ветер гонял по ней обертки, кипарисы качались черными свечами, и с моря тянуло йодом и штормом. Родион любил это время. Возьмешь стаканчик массандровского портвейна — один, не больше, — кулек жареной барабульки, сядешь у окна, за которым фонари канатной дороги ползут вверх, к Дарсану, и хорошо.

В ту ночь он делал обход. Как всегда, с приемничком-транзистором в кармане — тот тихо, сквозь помехи, ловил что-то из старого:

«Под небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою звездой...»

Родион шел по залам, считая своих. Пятая, десятая, двадцатая фигура. Все на местах, все смотрят стеклянными глазами в никуда. Он дошел до «Кабинета злодеев» — и остановился.

Пьедестал был пуст.

Тот, что в углу. «Джентльмен из Уайтчепела» — так значилось на табличке; фигура в цилиндре, в черном плаще на алой подкладке, с саквояжем и с тем самым инструментом в руке, от которого содрогалась вся Европа больше века назад. Родион делал его сам. И вот — пустой постамент, только вмятины от каблуков в мягком линолеуме.

Табличка валялась на полу.

Родион нахмурился. Уборщица переставила? Ночью? Он присел, тронул линолеум — и отдернул руку. Мокро. По полу, от пустого постамента в глубину зала, тянулась цепочка следов. Влажных. Свежих. Кто-то прошел здесь минуту назад — с улицы, с дождя.

А скальпель — тот бутафорский, восковой, что он вложил фигуре в руку, — исчез.

— Эй, — сказал Родион в темноту. Голос сел. — Кто тут?

Тишина. Только транзистор в кармане тянул:

«А в городе том сад,
Все травы да цветы...»

И вот тогда, за спиной, он услышал, как воск скрипнул. Тихий, вязкий звук — так скрипит нагретая фигура, когда меняет позу. Так скрипит то, что стоять не должно.

Родион не обернулся сразу. Он смотрел прямо перед собой, в темное окно, за которым качались фонари канатки и блестело черное море. И в стекле, в отражении, за его плечом медленно вырастал силуэт. Цилиндр. Плащ. И тонкий блеск в опущенной руке.

Фен был бесполезен. Против жары фен помогает. Против холода, что шел от фигуры за спиной, — нет.

«...Тебя там встретит огнегривый лев», —

пропел приемник и захлебнулся помехами.

Родион очень медленно начал поворачиваться.

За окном, над пустой набережной, кричала одинокая чайка. И больше во всей Ялте в тот час не спал никто.