Лента контента

Двенадцатого июля. В чилийской глуши, в городке Парраль, родился мальчик по имени Нефтали Рикардо Рейес Басоальто. Мир узнает его под другим именем — украденным, кстати, у чешского писателя. Пабло Неруда. Это сто двадцать два года назад. И если вы думаете, что это просто повод для юбилейной открытки с розами, у меня плохие новости: могилу этого человека вскрывали. Дважды. Последний раз — чтобы понять, не убила ли его диктатура.

Но давайте по порядку.

Отец мальчика работал на железной дороге и поэзию считал занятием для бездельников. Поэтому сын взял псевдоним — не из тщеславия, а чтобы папаша не узнал в местной газете сына, кропающего стихи вместо приличной работы. Имя Неруда он одолжил у Яна Неруды, чешского писателя девятнадцатого века. Просто понравилось, как звучит. Вот и вся легенда, никакой мистики.

Скандал.

В девятнадцать лет он выпускает «Двадцать поэм о любви и одну песню отчаяния». Книга, где юноша описывает женское тело языком, за который в приличном чилийском доме могли и выпороть. «Тело женщины, белые холмы, белые бёдра, ты похожа на мир своей позой отдачи» — представьте, что это читают вслух на семейном ужине году эдак в 1924-м. Скандал был знатный. Но книга разошлась тиражом, о котором современные поэты и мечтать не смеют — счёт пошёл на миллионы экземпляров, и это до всякого интернета, никакого вам вирусного маркетинга.

Потом — дипломатическая служба. Чили отправляла своих поэтов консулами куда подальше, видимо, чтобы не путались под ногами в столице; так Неруда оказался в Рангуне, затем в других азиатских портах, а в тридцатые годы — в Мадриде. Испания как раз разваливалась на куски. Франкисты расстреляли его друга, поэта Федерико Гарсиа Лорку. После этого Неруда — до того довольно аполитичный эстет — резко и бесповоротно полевел. Вступил в компартию Чили, стал сенатором.

За критику президента страны на него выписали ордер на арест. Что делает нобелевский лауреат в подобной ситуации? Бежит. Верхом на лошади, через Анды, в снегах, при поддержке местных крестьян-контрабандистов, которые прятали его от полиции. История настолько кинематографичная, что её действительно экранизировали — сначала в «Почтальоне», потом в байопике 2016 года. Жизнь иногда пишет сценарии похлеще голливудских сценаристов.

В 1950-м выходит «Всеобщая песнь» — эпос на пятнадцать тысяч строк об истории всей Латинской Америки, от доколумбовых цивилизаций до диктатур XX века. Центральная часть, «Высоты Мачу-Пикчу», — это поэт, стоящий среди руин инкской крепости и разговаривающий с мёртвыми строителями, чьими костями, по сути, сложена эта каменная кладка. Жутковато, величественно, и совсем не похоже на слащавую любовную лирику двадцатилетнего юнца. Человек умел расти.

Было, впрочем, и то, чем сам Неруда потом не особо гордился. Ода на смерть Сталина, написанная в 1953-м, — страницы, которые сегодня читаются неловко, если не сказать больше. Гений и слепота нередко уживаются в одной голове; это не оправдание, просто факт биографии, из которого некоторые фанаты предпочитают делать вид, что его не существовало.

Нобелевскую премию по литературе дали в 1971-м. К тому моменту он уже отказался баллотироваться в президенты Чили в пользу товарища по партии Сальвадора Альенде и служил послом в Париже. Всё шло неплохо. Ровно до 11 сентября 1973 года, когда генерал Пиночет устроил военный переворот.

Неруда умер двенадцать дней спустя. Официальный диагноз — рак простаты, прогрессировавший давно. Пока тело поэта лежало в доме, солдаты устроили обыск и разгром прямо во время прощания с покойным — по легенде, сам Неруда незадолго до смерти сказал друзьям: пусть приходят, им нечего тут искать, кроме опасности. Дом был разграблен, книги втоптаны в грязь.

Слухи об отравлении жили десятилетиями в кулуарных разговорах чилийской интеллигенции. В 2013-м тело эксгумировали впервые. Официальные результаты тогда подтвердили естественную причину смерти. Но в 2023-м международная группа судмедэкспертов, повторно изучив останки, заявила о следах бактерии Clostridium botulinum в костях поэта — токсина, который теоретически мог быть введён в организм умирающего, чтобы ускорить конец. Дело формально остаётся открытым в чилийских судах и по сей день.

Влияние этого человека на литературу вообще-то трудно переоценить, хотя слово «трудно» тут звучит слишком вежливо для того, что произошло на самом деле. Без Неруды не было бы того латиноамериканского бума прозы, который подарил миру Маркеса и Кортасара, — сама интонация, где политика и магия сплетаются в одном абзаце, растёт из его строк. Габриэль Гарсиа Маркес прямо называл «Всеобщую песнь» одной из величайших поэм на испанском языке за всю историю, точка, без оговорок.

Сегодня, в день его рождения, стоит помнить не глянцевую открытку с розами и не хрестоматийные цитаты про любовь. Стоит помнить человека, который писал стихи такой плотской откровенности, что их запрещали читать девушкам, и одновременно эпос такой политической ярости, что за него убивали, — а может, и убили самого автора. Поэзия, оказывается, штука опасная. Не только для тех, кто её пишет плохо.

Сегодня Пабло Неруде было бы 122. Круглая цифра? Нет. Просто дата в календаре, которая почему-то заставляет открыть его книгу заново — и внезапно наткнуться на то, что раньше старательно не замечали.

Стоп. Начнём с главного факта, который многие любители его «Двадцати поэм о любви» предпочитают не знать: настоящее имя Неруды — Рикардо Элиэсер Нефтали Рейес Басоальто. Отец, железнодорожник, был против того, чтобы сын марал бумагу стихами — считал это занятие несерьёзным, почти постыдным. Мальчик взял псевдоним в шестнадцать лет. По одной из версий — в честь чешского писателя Яна Неруды. По другой — просто понравилось звучание. Так родился поэт, которого отец так и не признал.

Дальше — быстрее.

В девятнадцать лет он написал книгу, которая сделала его знаменитым на весь испаноязычный мир. «Двадцать поэм о любви и одна песня отчаяния» — сборник, который до сих пор остаётся одним из самых продаваемых поэтических изданий в истории на испанском языке. Строчка «Мне нравится, когда ты молчишь, ты как будто исчезла» разошлась на цитаты, татуировки и свадебные тосты по всему миру. А ведь писал её мальчишка, который сам толком не разобрался в любви — он признавался позже, что часть поэм адресована сразу нескольким женщинам, слитым в один образ. Литературная мистификация, которую никто не разоблачил при жизни автора, потому что все были слишком заняты цитированием.

Потом начинается дипломатическая карьера — и вот тут характер Неруды раскрывается во всей своей неоднозначности. Чилийское консульство отправляет его в Бирму, на Цейлон, в Батавию — по сути, в ссылку, куда сплавляют неудобных людей. Одиночество, тропическая жара, депрессия. И там же — эпизод, о котором сам Неруда рассказал в своих мемуарах «Признаюсь: я жил», не стесняясь формулировок. Он описывает, как воспользовался беззащитностью тамильской служанки в доме, где жил на Цейлоне. Написал об этом сам, как о факте своей биографии, будто это романтическое приключение. В 2018 году, когда чилийское правительство хотело переименовать в его честь международный аэропорт Сантьяго, разразился скандал — идею отменили. Литературный гений и, мягко говоря, отвратительный поступок уживались в одном человеке безо всякого противоречия для него самого.

Семейная жизнь Неруды — отдельная тёмная глава, которую биографы долго обходили стороной.

В 1934 году в Мадриде у него родилась дочь Мальва Марина — с врождённой гидроцефалией. Неруда, который к тому моменту уже был признанным певцом любви и человечности, практически не участвовал в её жизни. Когда началась Вторая мировая и Испания погрузилась в хаос гражданской войны, он уехал в Чили — а жену с больным ребёнком фактически бросил в оккупированной Голландии. Девочка умерла в восемь лет, в приюте, вдали от отца. Неруда никогда не приезжал на её могилу. Ни разу не упомянул дочь ни в одном стихотворении, ни в трёхтомных мемуарах. Как будто её не существовало вовсе.

Вот и разбирайся после этого, где кончается лирик и начинается человек, способный вычеркнуть из памяти собственного ребёнка.

При этом — да, безусловно — как поэт он был титаном. «Всеобщая песнь» (Canto General), написанная в 1950 году, это не просто книга — это попытка пересобрать историю всей Латинской Америки в стихах: от доколумбовых цивилизаций до эксплуатации медных рудников американскими корпорациями. Триста семьдесят страниц, пятнадцать разделов, голос континента, звучащий через одного человека. Знаменитые «Высоты Мачу-Пикчу» из этой книги — одна из вершин испаноязычной поэзии XX века, куда там любым учебникам по литературе.

Коммунистические взгляды Неруды не были позой ради красного словца. Он вступил в компартию Чили, стал сенатором, скрывался от преследований при президенте Гонсалесе Виделе, бежал через Анды верхом на лошади — точь-в-точь как персонаж авантюрного романа. Потом дружба с Сальвадором Альенде, пост посла во Франции, Нобелевская премия 1971 года. Формулировка комитета — «за поэзию, которая с действием элементарных сил приносит на континент судьбу и мечты».

А затем — путч Пиночета, сентябрь 1973-го. Неруда, уже больной раком простаты, умирает через двенадцать дней после переворота, в клинике в Сантьяго. Официальная причина — сердечная недостаточность на фоне онкологии. Но помощник поэта годами утверждал, что видел, как врач сделал Неруде инъекцию неизвестного вещества незадолго до смерти. В 2013 году тело эксгумировали. Международная экспертная комиссия в 2015 году нашла в останках бактерию Clostridium botulinum — которая в естественных условиях в костях не встречается. Прямых доказательств отравления так и не нашли. Судебное разбирательство длилось годами и однозначного ответа не дало до сих пор.

Вот такой набор: гениальный поэт, беглец от диктатуры, вероятно отравленный режимом, который сам признался в насилии над беззащитной женщиной и бросил умирающую дочь. Как совместить это в одной голове? Никак. И не надо пытаться — противоречие и есть Неруда.

Влияние на литературу при этом отрицать бессмысленно. Без «Всеобщей песни» не было бы того эпического размаха, которым пользовались Маркес и Кортасар, выстраивая свою латиноамериканскую вселенную в прозе. Без «Двадцати поэм о любви» любовная лирика XX века выглядела бы совсем иначе — Неруда доказал, что можно писать о теле и страсти без викторианского стеснения, простым языком, без выспренности. Его переводили на десятки языков, от русского до японского, его цитируют политики и рэперы, его строки выбивают на кольцах и надгробиях.

Так что делать с наследием человека, который одновременно подарил миру одни из самых нежных строк о любви — и был совершенно беспощаден к живым людям рядом с собой? Наверное, только одно: читать его стихи без иллюзий насчёт автора. Гений редко бывает удобным. У Неруды он и вовсе оказался неудобным до крайности — и от этого почему-то не менее великим.