Её книги жгла цензура апартеида — а после победы над ним её же обвинили в расизме

Представьте: вы полжизни укрываете у себя в доме беглецов от тайной полиции. Редактируете речь человека, которого вот-вот могут повесить, — и эта речь войдёт в учебники под названием «Я готов умереть». Получаете Нобелевку за то, что упрямо писали правду о стране, которую власть предпочла бы заткнуть. А спустя всего несколько лет после падения режима комиссия по образованию свободной, новой ЮАР объявляет ваш самый пророческий роман «расистским и покровительственным». Знакомьтесь: Надин Гордимер. Женщина, которую запрещали одни расисты — а потом обвинили в расизме те, кто их победил.

Сегодня двенадцать лет, как её не стало. И это редкий случай, когда годовщина — не повод для дежурных вздохов, а повод разобраться, почему эту писательницу до сих пор не могут поделить между «своя» и «чужая» ни правые, ни левые.

Начнём с факта, который почему-то опускают в некрологах: Гордимер была белой южноафриканкой из вполне благополучной еврейской семьи в Спрингсе, шахтёрском городке под Йоханнесбургом. Могла бы всю жизнь писать салонные романы про чаепития. Вместо этого в 1960-х она вошла в подпольную сеть Африканского национального конгресса, прятала у себя разыскиваемых активистов и — это уже не байка, а исторический факт — помогала Нельсону Манделе редактировать текст его знаменитой речи на процессе Ривония в 1964-м. Той самой, где он сказал, что готов умереть за идеал свободного общества. Мандела вышел из тюрьмы спустя двадцать семь лет. Одной из первых, кого он захотел увидеть, была она.

Тишина.

А потом — снова текст, плотный, как её собственная проза: длинные, вьющиеся предложения, набитые придаточными, которые сама Гордимер не стеснялась растягивать на полстраницы, будто хотела вымотать читателя раньше, чем систему.

Апартеид платил ей взаимностью — то есть банил книги одну за другой. «Мир чужих» (1958) пролежал под запретом больше десяти лет. «Поздний буржуазный мир» (1966) — тоже под замком почти десятилетие. Но по-настоящему власть занервничала из-за «Дочери Бюргера» в 1979-м: роман о девушке, чей отец — коммунист-подпольщик, — запретили буквально через месяц после выхода, причём цензоры формулировали претензию честно, без экивоков: книга «представляет угрозу гостдарственной безопасности». Не порнография, не богохульство — угроза безопасности. Приятно, когда режим признаёт за литературой такую силу.

Дальше — «Люди Джулая» (1981), пожалуй, самая нервная её вещь. Белая семья бежит от воображаемой чёрной революции в деревню к своему бывшему слуге, и вдруг оказывается, что вся привычная иерархия — кто хозяин, кто слуга — переворачивается на глазах. Книгу читали как пророчество. И знаете что? В 2001 году, уже после апартеида, при чёрном правительстве, провинциальная комиссия по образованию Мпумаланги рекомендовала убрать роман из школьной программы. Формулировка звучала почти дословно так: «глубоко расистский, снисходительный и покровительственный текст». Тот самый роман, который белые власти считали опасным именно потому, что он на их стороне не был.

Абсурд, скажете вы? Отчасти. Но и точный диагноз тому, что происходит с литературой всегда, когда меняется власть: вчерашний союзник неудобен ровно так же, как вчерашний враг, просто по другой причине.

Нобелевку по литературе Гордимер получила в 1991-м — формулировка комитета звучала суховато, что-то про «великолепное эпическое письмо», которое «принесло человечеству огромную пользу». А ещё раньше, в 1974-м, она уже брала Букера за «Хранителя», правда, разделив приз с романом, который сегодня почти никто не вспомнит — и это тоже маленькая справедливость истории. Но настоящая награда была не в медалях. Настоящая награда — в том, что она осталась. Могла уехать в Лондон или Нью-Йорк, как многие её коллеги-диссиденты. Осталась в Йоханнесбурге. До самого конца. Умерла там же, во сне, в 2014-м, в девяносто лет.

Почему это важно сегодня, спросите вы, кроме как для рубрики «дата в истории»? А вот почему.

Вся дискуссия вокруг «Людей Джулая» — можно ли белому автору писать от лица чёрного персонажа, имеет ли писатель право говорить за тех, чей опыт он физически прожить не может, — это же ровно тот спор, который сейчас идёт в любой западной редакции по поводу культурного присвоения. Только Гордимер прошла через него на тридцать лет раньше, причём без интернета, без бурь в соцсетях, зато с реальной цензурой, реальными обысками и реальным риском тюрьмы. Она не теоретизировала — она рисковала домом, свободой и репутацией одновременно, с обеих сторон баррикад.

И тут, пожалуй, главный урок. Литература, которая по-настоящему чего-то стоит, обычно неудобна всем. Не только «плохим». Гордимер писала не пропаванду освобождения — она писала правду, включая неприятную правду о том, что после победы над злом добро не гарантированно останется чистым. За это её запрещали расисты. За это же её потом отчитывали борцы с расизмом. Совпадение? Вряд ли. Скорее — точный признак того, что писательница действительно смотрела на вещи трезво, а не выбирала сторону поудобнее.

Двенадцать лет прошло. А спор о том, кто имеет право рассказывать чужую историю, так и не закончен. Гордимер бы, наверное, только усмехнулась.