Лента контента

Остап Бендер не умер.

Это следует признать с той прямотой, с какой признают смену времен года или повышение цен на сливочное масло. Горло великого комбинатора было перерезано — это бесспорный медицинский факт, — но перерезано бритвой Изнуренкова, а Изнуренков, как известно всему Старгороду, ничего довести до конца не мог. Даже бритву свою он точил через раз и не до конца. Лезвие скользнуло по коже, оставив впечатляющую, но совершенно безопасную царапину, обильно залитую кровью.

Впрочем, Остап этого еще не знал. Он лежал на полу и был уверен, что умирает. Умирать оказалось скучно. Потолок белый. Пятно в углу — похоже на Индию. Или на кепку. Кепку жалко, хорошая была кепка.

— Киса, — прохрипел Остап.

Ипполит Матвеевич не ответил. Он ушел. Собственно, он убежал еще минуту назад, но это частности.

Остап полежал еще. Помирать расхотелось. Он потрогал шею. Мокро. Красно. Больно, но терпимо — в Таганской тюрьме бывало хуже. Он сел. Комната качнулась, но устояла. Он встал. Мир не рухнул. Из зеркала на него глянул бледный молодой человек с царапиной на горле и выражением глубокого философского потрясения на лице.

— Так, — сказал Остап зеркалу. — Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Опять.

Он вышел на улицу. Москва жила своей обычной жизнью. Трамвай звенел. Дворник мел. Где-то далеко строили что-то светлое и прекрасное — вероятно, еще один клуб железнодорожников. Построенный на его — ЕГО! — бриллианты.

Остап прислонился к фонарному столбу и произвел в уме подсчет.

Итого: ноль рублей, ноль копеек, одна царапина, один бывший компаньон-убийца где-то в бегах и полное отсутствие перспектив.

Знакомая ситуация.

— Командовать парадом буду я, — сказал Остап фонарному столбу.

Столб промолчал. Из-за столба вышел кот — здоровенный, рыжий, наглый — и посмотрел на Остапа с тем выражением, которое бывает только у московских котов и начальников жилищных контор.

— Вот именно, — согласился Остап. — Именно так.

***

Первый день новой жизни великого комбинатора начался с завтрака. Завтрак великий комбинатор украл. Не то чтобы украл — скорее реквизировал. Бублик с лотка на Мясницкой. Торговка, толстая женщина в платке, даже не заметила. Или заметила, но решила не связываться: Остап в этом состоянии — бледный, с перебинтованным горлом (бинт он раздобыл в подворотне, отобрав у дворника, лечившего ногу), с горящими черными глазами — производил впечатление человека, которому нечего терять.

Второй бублик он купил. Денег не было, но было красноречие, которое не могла остановить даже бритва Изнуренкова.

— Мадам, — сказал Остап, — я представитель Наркомздрава. Мы проводим проверку бубличных изделий на предмет соответствия нормам социалистического питания. Мне необходимо изъять один экземпляр для лабораторного анализа.

Торговка отдала бублик и два яблока. На всякий случай.

***

К полудню Остап обзавелся планом. План был прост, как все великие планы. Впрочем, прост он был только для великого комбинатора; любой другой человек, услышав его, покрутил бы пальцем у виска, что, собственно, и делала половина населения Советского Союза при встрече с Остапом, а вторая половина просто не успевала.

Москва переполнена учреждениями. Учреждения переполнены стульями. Стулья — нет. Стулья ничем не переполнены. С бриллиантами покончено.

Остап шел по Тверской и думал. Мысли проносились в его голове со скоростью московского трамвая, то есть хаотично, с остановками и пересадками, но неуклонно двигаясь в каком-то, одному им понятном направлении.

Мимо прошел человек с портфелем. Портфель был новый, кожаный, блестящий — из тех портфелей, которые носят люди, убежденные, что мир делится на тех, у кого есть портфель, и тех, у кого нет. Человек шел уверенно. Человек шел в учреждение. Человек был винтиком, шестеренкой, болтом — но болтом хромированным, с портфелем.

Остап проводил его взглядом.

— Нет, — сказал он себе. — Не стулья. Портфели.

Эта мысль была столь величественна, что Остап остановился посреди тротуара, и прохожий, налетевший на него сзади, выругался и обошел стороной.

— Портфели! — повторил Остап. — Четыреста портфелей. В каждом учреждении — по двадцать портфелей. В Москве — двадцать учреждений на каждый квадратный аршин. Это... это золотое дно.

Что именно он собирался делать с портфелями, великий комбинатор еще не знал. Но это его не смущало. Детали — удел Воробьяниновых. Концепция — удел Бендеров.

***

Вечером того же дня, сидя на скамейке Чистопрудного бульвара (шарф на шее — одолженный у пьяного, заснувшего двумя скамейками левее), Остап вычертил на газетном клочке генеральный план. План содержал следующие пункты:

1. Основать контору.
2. Контора должна производить впечатление.
3. Впечатление должно производить деньги.
4. Деньги должны производить свободу.
5. Свобода... тут Остап задумался. Свобода, собственно, нужна была ему для того, чтобы основать контору. Круг замкнулся.

— Ладно, — сказал Остап, — пятый пункт потом.

Он откинулся на спинку скамейки. Москва вечерняя гудела, шаркала, позвякивала трамваями, несла мимо него бесконечную реку людей — спешащих, усталых, озабоченных, веселых, пьяных, трезвых и промежуточных. Каждый из них нес в кармане рубль. Или два. Или ни одного — но это уже проблемы статистики, а не великого комбинатора.

Теплый ветер тянул с пруда. Пахло тиной и городом. Где-то играл граммофон — что-то залихватское, цыганское, совершенно не советское. Остап закрыл глаза.

Он думал о бриллиантах мадам Петуховой. Сто пятьдесят тысяч рублей. Нет — сто пятьдесят тысяч рублей, превращенных в клуб железнодорожников. Он представил себе эти бриллианты — каждый размером с ноготь, каждый стоимостью в небольшой дом, — аккуратно вынутые из стула неизвестным энтузиастом и сданные государству. Государство поблагодарило энтузиаста грамотой. Грамота, вероятно, висела теперь в том самом клубе, в рамочке.

— Грамота, — произнес Остап. Слово было мерзким на вкус.

Он открыл глаза. Кот — опять кот; тот же рыжий или другой, поди разбери московских котов — сидел у его ног и смотрел снизу вверх.

— Знаешь что, — сказал ему Остап, — ты единственное честное существо в этом городе. Ты не делаешь вид, что работаешь. Ты просто сидишь и ждешь, когда тебе перепадет рыба. В этом есть величие.

Кот моргнул.

— Договорились, — сказал Остап и встал.

Он поправил шарф. Расправил плечи. Одернул пиджак — помятый, испачканный, но все еще державший фасон, как держит фасон только одежда, побывавшая на великом комбинаторе.

Завтра он начнет.

Завтра Москва узнает, что Остап Бендер жив. Это известие, конечно, не попадет в газеты. Не попадет оно и в милицейские сводки — Остап знал четыреста сравнительно честных способов отъема денег, и ни один из них не подпадал ни под одну статью уголовного кодекса. Вернее, подпадал, но как-то боком, нехотя, и ни один следователь не мог сформулировать обвинение так, чтобы оно звучало убедительно.

— Заседание продолжается, — объявил Остап Москве.

Москва не расслышала. Она была занята. Она строила социализм, ломала церкви, расширяла трамвайные пути и варила щи. Ей было не до великого комбинатора.

Но это — временно.

Остап шел по бульвару. Шел бодро, как может идти только человек, которого зарезали прошлой ночью. Фонари зажигались один за другим, словно город выстраивал ему почетный караул. Впереди лежала Москва — огромная, нелепая, шумная, абсурдная.

Его Москва.

Часть первая. Возвращение

Мне сорок три года, и я снова в Рулетенбурге.

Город не изменился. То есть изменился, конечно — появились новые фонари, электрические, безжизненно-белые, от которых лица прохожих кажутся лицами утопленников. Появился телеграф. Появилась новая гостиница на Банхофштрассе, четыре этажа, с лифтом. Но суть — суть осталась. Рулетенбург по-прежнему пахнет деньгами и отчаянием, и эти два запаха неразличимы.

Я приехал третьего дня. Снял комнату — не в «Гранд-отеле», боже упаси, там меня помнят, — а в пансионе фрау Шмидт, на третьем этаже, с видом на аптеку. Комната маленькая, чистая, пахнет лавандой и немецкой добродетелью. Я плачу двенадцать талеров в неделю. У меня их осталось девяносто.

Нет. Я не играть приехал.

Это нужно записать крупно и подчеркнуть, потому что иначе я сам себе не поверю через неделю. Я. Не. Играть. Приехал.

Я приехал наблюдать.

***

Десять лет. Десять лет я не подходил к столу. Десять лет я жил — если это можно назвать жизнью — в маленьких городах, давал уроки французского и русского, переводил деловую корреспонденцию, один раз даже служил гувернером у голландского коммерсанта, у которого дети были умнее отца, что, впрочем, было несложно.

Десять лет я не ставил ни копейки.

Но я думал. Каждый день, каждый вечер, засыпая на узких кроватях чужих городов, я думал о рулетке. Не как игрок — как математик. Или, вернее, как бывший игрок, ставший математиком по необходимости, потому что иначе сойдешь с ума.

И я нашел.

Не систему — нет, системы это шарлатанство, я знаю это лучше всех. Я нашел — принцип. Закономерность. Не в колесе — колесо случайно, колесо честно. Закономерность — в людях. В том, как они ставят. В том, как они проигрывают. В том, как казино устроено не против математики, а против человеческой природы.

Вот в чем фокус, и вот почему я здесь: чтобы проверить.

***

Часть вторая. Тетрадка

Я сижу в зале каждый день с двух часов пополудни до десяти вечера. У меня тетрадка в кожаном переплете и карандаш. Я записываю.

Что я записываю? Все.

Цвет выпавшего номера. Сумму ставок. Но главное — лица. Я записываю лица.

Вот, например, сегодняшние:

Немец, лет шестидесяти, с бакенбардами. Играет методично, по системе Лабушера. Удваивает после проигрыша, обнуляет после выигрыша. Лицо неподвижное, каменное. Проиграл за три часа шестьсот франков. Встал, поклонился крупье, вышел. Завтра придет снова. Послезавтра — снова. Немцы не умеют проигрывать правильно: они проигрывают по расписанию.

Француженка, молодая, с вуалью. Ставит на rouge и impair. Всегда одну и ту же сумму — пять франков. Не волнуется. Выигрывает — улыбается. Проигрывает — улыбается. Она пришла не за деньгами. Она пришла за ощущением. Через месяц она проиграет приданое.

Англичанин. О, англичане — отдельная порода. Этот — высокий, худой, с моноклем. Ставит на дюжины, чередуя первую и третью. Когда выигрывает — записывает в блокнот. Когда проигрывает — тоже записывает. Ему кажется, что он исследователь. Он — добыча.

И — русский.

***

Часть третья. Двойник

Он появился на пятый день.

Я узнал его мгновенно — не его самого, а тип. Молодой, лет двадцати пяти, взъерошенный, в сюртуке не по размеру, с горящими глазами и руками, которые не знают, куда себя деть. Он вошел в зал и остановился на пороге, и я увидел, как его лицо изменилось — как свет упал на него изнутри, как зрачки расширились.

Так входят в храм. Или в ад.

Он стоял минуты две. Потом подошел к столу — не к тому, за которым играют серьезные люди, а к пятифранковому, для начинающих. Достал из кармана горсть монет — я насчитал на глаз франков тридцать, может, сорок. Месячное жалованье учителя.

Поставил на zero.

Я чуть не рассмеялся. Zero! С первой ставки! Это было так узнаваемо, так мучительно знакомо, что у меня защемило в груди. Я ведь тоже — тогда, двадцать лет назад — я тоже начал с zero. Потому что zero — это обещание. Тридцать шесть к одному.

Он проиграл, разумеется.

Поставил еще. Проиграл. Еще. Проиграл. Еще. Через двадцать минут у него осталось пять франков. Он держал монету в кулаке, и я видел, как побелели костяшки. Потом разжал пальцы. Поставил на rouge.

Rouge выпал.

И вот тут — вот тут случилось то, ради чего я и приехал. Я увидел это на его лице. Не радость — нет. Убеждение. Мгновенное, абсолютное, неопровержимое убеждение в том, что мир устроен справедливо, что вселенная с ним заодно, что он — особенный, что ему — можно.

Я знаю это лицо. Я двадцать лет носил его на себе.

Он удвоил. Выиграл. Удвоил. Выиграл. Удвоил. Проиграл все.

Вышел из зала на подгибающихся ногах. Я — за ним.

***

Часть четвертая. Предложение

Я нашел его на скамейке в парке у курзала. Он сидел, уставившись на свои ботинки. Ботинки были стоптанные. Я сел рядом.

— Вы русский, — сказал я. Не спросил — сказал.

Он посмотрел на меня. Глаза красные.

— Алексей Иванович, — представился я. — Бывший игрок. Нынешний — наблюдатель.

Он ничего не ответил. Я продолжил.

— У меня есть для вас предложение. Я дам вам деньги. Пятьсот франков. Вы сядете за стол и будете играть. Но не так, как сегодня. Вы будете играть по моей системе. Выигрыш — пополам.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Потом — как на спасителя. Потом — снова как на сумасшедшего. Три выражения за две секунды.

— Почему не играете сами? — спросил он.

И вот это был правильный вопрос. Единственный правильный вопрос, который можно задать человеку, предлагающему беспроигрышную систему.

— Потому что я не могу, — ответил я честно. — Если я сяду за стол, я забуду все. Систему, математику, принцип. Я стану тем, кем был. Животным. Я знаю формулу, но я не могу ее применить. Как хирург с трясущимися руками.

Он молчал.

— Подумайте до завтра, — сказал я и ушел.

Я шел по Банхофштрассе мимо электрических фонарей, и тени мои множились и расходились веером, и каждая тень шла в свою сторону, и мне казалось, что за мной идет целая толпа бывших Алексеев Ивановичей, и все они знают то, что знаю я: формула не работает. Никакая формула не работает. Но завтра он придет. И сядет за стол. И будет играть по моей системе. И проиграет.

И я буду смотреть.

Потому что в этом — в этом наблюдении за собственным прошлым, проигрывающим чужие деньги, — есть что-то, что заменяет мне игру. Суррогат. Метадон для рулеточного наркомана.

Я вернулся в пансион. Открыл тетрадку. Записал сегодняшние номера.

Фрау Шмидт принесла ужин. Я не ел.

За окном Рулетенбург мерцал электрическими огнями, и в каждом огне крутилось маленькое невидимое колесо.

# Дракула: Амстердамские каникулы

## Юмористическая хроника Ван Хельсинга

Из дневника профессора Абрахама Ван Хельсинга.

**12 января 189... года. Амстердам.**

Вернулся домой. Наконец-то. Четыре месяца погони за Дракулой — по Англии, через пол-Европы, до самой Трансильвании — и вот я снова в своей квартире на Кайзерсграхт. Все на месте: книги, гербарий, коллекция черепов (академическая, прошу заметить). Фрау Хаземейер, моя экономка, встретила меня с голландской сдержанностью.

— Профессор, вы похудели, — сказала она. — Ужин в семь.

Никаких вопросов. Никаких «где вы были четыре месяца». Голландцы — замечательный народ. Не лезут в чужие дела.

Я принял ванну, поужинал селедкой и лег спать. И не смог уснуть. Каждый скрип половицы казался мне шагами. Каждая тень — силуэтом. Ветер дул в щели, и мне мерещилось дыхание.

В три часа ночи я встал и развесил чеснок на всех окнах.

Фрау Хаземейер утром ничего не сказала. Только посмотрела на чеснок, потом на меня, и продолжила готовить завтрак. Повторюсь: замечательный народ.

---

**15 января.**

Проблема. Сосед снизу, герр Вандерберг, нанес визит. Жаловался на запах чеснока, который «проникает через перекрытия». Я внимательно осмотрел герра Вандерберга. Бледный. Избегает солнечного света (впрочем, это январь в Амстердаме — солнечного света избегают все). Не ест чеснок.

Подозрительно.

Я, разумеется, понимаю, что не каждый бледный голландец — вампир. Рационально я это понимаю. Но после того, что я видел в замке Дракулы... После Люси... После всего...

На всякий случай подарил герру Вандербергу связку чеснока. «Для здоровья», сказал я. Он принял с недоумением, но вежливо. Не зашипел, не отшатнулся. Хороший знак.

Хотя — Дракула тоже умел притворяться.

---

**19 января.**

Пошел в университет. Коллеги рады возвращению. Профессор ван дер Хейден спросил, как мои «изыскания в Восточной Европе». Я ответил уклончиво: «Познавательно». Не мог же я сказать: «Спасибо, убил древнего вампира, еле выжил».

На кафедре обнаружил новую сотрудницу — фройляйн Клаассен. Молодая, энергичная, с докторской степенью по гематологии. Гематологии! Наука о крови. Я чуть не подавился кофе.

Она рассказывала о своем исследовании — что-то о патологиях свертываемости. Я слушал с каменным лицом, а внутри у меня все переворачивалось. Патологии свертываемости. Прямо так и сказала. Если бы она знала, какие патологии свертываемости я наблюдал в Трансильвании.

— Профессор, вы хорошо себя чувствуете? — спросила она. — Вы побледнели.

— Все отлично, — ответил я. — Просто вспомнил кое-что.

---

**24 января.**

Купил кота. Рыжего, толстого, по имени Квинси — в честь Квинси Морриса, упокой Господь его храбрую техасскую душу. Кот выполняет важную функцию: животные чувствуют сверхъестественное. Если Квинси зашипит на гостя — я буду знать.

Пока Квинси шипит только на фрау Хаземейер. Но это, подозреваю, вопрос характера, а не демонологии.

Отдельная история — зеркала. Я повесил маленькое зеркало у входной двери. На уровне лица входящего. Логика простая: вампир не отражается. Первый, кто не отразится, — получит колом.

Фрау Хаземейер спросила, зачем зеркало.

— Для красоты, — сказал я.

— У входной двери, — уточнила она.

— Фэн-шуй, — сказал я, вспомнив что-то из восточной философии.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я выдержал. Она ушла. Замечательный народ, но иногда их молчание красноречивее любых слов.

---

**2 февраля.**

Инцидент. Серьезный. Точнее — я думал, что серьезный.

В одиннадцать вечера услышал стук в окно спальни. Второй этаж! Кто может стучать во второй этаж? Ответ очевиден.

Я схватил крест, кол (держу под подушкой, привычка) и распахнул окно.

На карнизе сидел Квинси. Кот. Он выбрался через кухонную форточку, прогулялся по карнизу и теперь хотел обратно.

Сердце колотилось минут двадцать. Квинси мурлыкал у меня на коленях, совершенно довольный собой.

Я ирландский профессор голландского происхождения, победивший древнейшее зло на планете, — и меня до полусмерти напугал рыжий кот.

Письмо Джонатану Харкеру я решил не писать. Некоторые вещи лучше унести с собой в могилу.

---

**10 февраля.**

Фройляйн Клаассен пригласила на лекцию о переливании крови. Я пошел. Сидел в последнем ряду и вздрагивал каждый раз, когда она произносила слово «кровь». А произносила она его часто. Это ведь была лекция о крови.

После лекции она подошла.

— Профессор Ван Хельсинг, вы всю лекцию что-то записывали. Могу я взглянуть?

Я захлопнул блокнот. В нем были не конспекты. Там был список подозрительных признаков герра Вандерберга: «бледность, ночной образ жизни, отсутствие аппетита к чесноку, закрытые шторы».

— Личные заметки, — сказал я.

— У вас на полях нарисован крест, — заметила она.

— Привычка.

— И кол.

— Это... ботанический эскиз. Фрагмент дерева.

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на нее. Повисла пауза.

— Профессор, — сказала она мягко, — вам, возможно, стоит поговорить с кем-нибудь. О том, что вы пережили в Восточной Европе.

Я улыбнулся.

— Милая фройляйн. Если бы я рассказал кому-нибудь о том, что я пережил в Восточной Европе, меня бы заперли в лечебнице. И, честно говоря, я бы не стал возражать. Там хотя бы кормят регулярно.

---

**18 февраля.**

Герр Вандерберг оказался не вампиром. Он оказался вегетарианцем. Отсюда — бледность, отвращение к чесноку (аллергия, как выяснилось) и общий вид человека, которому не хватает солнца и мяса.

Я испытал одновременно облегчение и легкое разочарование. Облегчение — понятно. Разочарование — потому что, если честно, мне не хватает... действия. Как ни абсурдно это звучит.

Четыре месяца я жил на пределе. Каждый день мог стать последним. А теперь... Сижу, проверяю студенческие работы. Пью какао. Глажу кота.

Квинси перевернулся на спину и требует чесать живот. Вот она, моя новая битва со злом.

**25 февраля.**

Письмо от Джонатана Харкера. Пишет, что у них с Миной все хорошо. Мальчик растет. Назвали Квинси — в честь того же Квинси, что и мой кот. Забавное совпадение. Или не совпадение.

Харкер спрашивает, как я. Я ответил: «Превосходно. Амстердам прекрасен зимой. Кот здоров. Соседи — не вампиры (проверено)».

Последнюю фразу, подумав, зачеркнул. Не стоит тревожить молодых людей. Им и без моих чудачеств хватает воспоминаний.

А чеснок с окон я все-таки не снял. На всякий случай. Знаете, после того, что я видел, — «на всякий случай» становится вполне научным аргументом.

Осень тысяча девятьсот двадцать седьмого. Я вернулся.

Не потому что хотел — скорее потому что не вернуться уже не мог. Два года я прожил в Сент-Поле, работая в страховой конторе отца, и каждое утро, наливая себе кофе, видел в окне не миннесотские клены, а тот проклятый причал и зеленый огонек напротив. Он мерцал у меня под веками, как послеобраз от вспышки.

Поезд привез меня на Пенн-Стейшн во вторник. В четверг я уже стоял на Уэст-Эгг.

Особняка не было.

То есть — был фундамент, были кучи битого камня, и был кран с чугунной грушей, которая покачивалась на ветру, словно маятник каких-то гигантских часов, отсчитывающих время, в котором Джей Гэтсби уже не существовал. Рабочие ушли на обед или ушли вообще — площадка была пуста. Я перешагнул через веревку с табличкой и побрел к воде.

Причал еще стоял. Доски прогнили, три из них провалились, обнажив зеленую ледяную воду внизу. Я сел на край, свесив ноги, как мальчишка на рыбалке, и посмотрел на противоположный берег.

Зеленого огонька не было. На его месте горел обычный белый фонарь — Бьюкенены, разумеется, давно продали дом. Кто-то новый поставил там фонарь, практичный и тусклый, освещавший ступени к собственному причалу. Никакой символики. Никакого обещания.

Я сидел и думал: а был ли зеленый свет вообще чем-то большим, чем навигационный огонь? Может быть, вся эта история — мой собственный, каррауэевский, роман, и я приписал лампочке в двадцать ватт значение, которого хватило бы на собор?

Ветер переменился. Он дул теперь с залива, соленый и пустой, и нес запах водорослей, и больше ничего — ни музыки, ни смеха, ни звона бокалов на лужайке, ни автомобильных гудков с подъездной аллеи. Вечеринки кончились.

Гэтсби верил в зеленый свет. Это я написал когда-то, и это правда. Но сейчас, два года спустя, я начинаю думать, что он верил не в свет и даже не в Дейзи — он верил в саму возможность веры. Он был не человеком, а функцией. Линзой, собирающей в фокус все то, во что Америка хотела верить про себя: что прошлое можно переписать, что деньги могут купить время, что любовь — это только вопрос достаточного упорства.

Он ошибался, конечно. Но ведь и линза не виновата в том, что показывает.

Я поднялся, отряхнул брюки. В кармане у меня лежала папка — мои записи о том лете, черновик, который я так и не довел до рукописи. Я вынул ее, подержал в руках. Сто двенадцать страниц. Почерк мельчал к концу — я торопился, боялся забыть.

Теперь я боялся помнить.

Я достал спички. Бумага занялась легко — страницы свернулись, почернели, и пепел полетел над заливом, смешиваясь с октябрьскими листьями. Я жег не текст. Я жег ту версию себя, которая могла сидеть на чужом причале и чувствовать чужую трагедию острее собственной жизни.

Последний лист упал в воду. На нем еще можно было прочесть: «...и нас несет назад, в прошлое». Вода слизнула чернила.

Я развернулся и пошел прочь. У ворот стройплощадки пожилой рабочий-итальянец спросил: «Вы кого-то ищете, мистер?» Я ответил, что нет. Он пожал плечами: «Тут раньше жил какой-то богач. Застрелили его, что ли. Никто толком не помнит».

Никто толком не помнит. Вот и вся эпитафия.

Я сел в такси на станции. Шофер спросил, куда. Я сказал — Пенн-Стейшн, а оттуда в Миннесоту. Он кивнул и больше не разговаривал. За окном проплывали дома Уэст-Эгга — новые, свежевыкрашенные, совершенно равнодушные к тому, что здесь когда-то случилось.

Вот что я понял в тот день: зеленый свет не погас. Его просто заменили. Белый фонарь горит теперь на причале Бьюкененов, освещая чьи-то новые ступени, чью-то новую историю, и кто-то, возможно, прямо сейчас смотрит на него с противоположного берега и верит, что вот-вот — еще немного — и все сбудется.

Мы верим в огоньки. Без этого нельзя. Просто некоторые из них — чужие.