Лента контента

Осень тысяча девятьсот двадцать седьмого. Я вернулся.

Не потому что хотел — скорее потому что не вернуться уже не мог. Два года я прожил в Сент-Поле, работая в страховой конторе отца, и каждое утро, наливая себе кофе, видел в окне не миннесотские клены, а тот проклятый причал и зеленый огонек напротив. Он мерцал у меня под веками, как послеобраз от вспышки.

Поезд привез меня на Пенн-Стейшн во вторник. В четверг я уже стоял на Уэст-Эгг.

Особняка не было.

То есть — был фундамент, были кучи битого камня, и был кран с чугунной грушей, которая покачивалась на ветру, словно маятник каких-то гигантских часов, отсчитывающих время, в котором Джей Гэтсби уже не существовал. Рабочие ушли на обед или ушли вообще — площадка была пуста. Я перешагнул через веревку с табличкой и побрел к воде.

Причал еще стоял. Доски прогнили, три из них провалились, обнажив зеленую ледяную воду внизу. Я сел на край, свесив ноги, как мальчишка на рыбалке, и посмотрел на противоположный берег.

Зеленого огонька не было. На его месте горел обычный белый фонарь — Бьюкенены, разумеется, давно продали дом. Кто-то новый поставил там фонарь, практичный и тусклый, освещавший ступени к собственному причалу. Никакой символики. Никакого обещания.

Я сидел и думал: а был ли зеленый свет вообще чем-то большим, чем навигационный огонь? Может быть, вся эта история — мой собственный, каррауэевский, роман, и я приписал лампочке в двадцать ватт значение, которого хватило бы на собор?

Ветер переменился. Он дул теперь с залива, соленый и пустой, и нес запах водорослей, и больше ничего — ни музыки, ни смеха, ни звона бокалов на лужайке, ни автомобильных гудков с подъездной аллеи. Вечеринки кончились.

Гэтсби верил в зеленый свет. Это я написал когда-то, и это правда. Но сейчас, два года спустя, я начинаю думать, что он верил не в свет и даже не в Дейзи — он верил в саму возможность веры. Он был не человеком, а функцией. Линзой, собирающей в фокус все то, во что Америка хотела верить про себя: что прошлое можно переписать, что деньги могут купить время, что любовь — это только вопрос достаточного упорства.

Он ошибался, конечно. Но ведь и линза не виновата в том, что показывает.

Я поднялся, отряхнул брюки. В кармане у меня лежала папка — мои записи о том лете, черновик, который я так и не довел до рукописи. Я вынул ее, подержал в руках. Сто двенадцать страниц. Почерк мельчал к концу — я торопился, боялся забыть.

Теперь я боялся помнить.

Я достал спички. Бумага занялась легко — страницы свернулись, почернели, и пепел полетел над заливом, смешиваясь с октябрьскими листьями. Я жег не текст. Я жег ту версию себя, которая могла сидеть на чужом причале и чувствовать чужую трагедию острее собственной жизни.

Последний лист упал в воду. На нем еще можно было прочесть: «...и нас несет назад, в прошлое». Вода слизнула чернила.

Я развернулся и пошел прочь. У ворот стройплощадки пожилой рабочий-итальянец спросил: «Вы кого-то ищете, мистер?» Я ответил, что нет. Он пожал плечами: «Тут раньше жил какой-то богач. Застрелили его, что ли. Никто толком не помнит».

Никто толком не помнит. Вот и вся эпитафия.

Я сел в такси на станции. Шофер спросил, куда. Я сказал — Пенн-Стейшн, а оттуда в Миннесоту. Он кивнул и больше не разговаривал. За окном проплывали дома Уэст-Эгга — новые, свежевыкрашенные, совершенно равнодушные к тому, что здесь когда-то случилось.

Вот что я понял в тот день: зеленый свет не погас. Его просто заменили. Белый фонарь горит теперь на причале Бьюкененов, освещая чьи-то новые ступени, чью-то новую историю, и кто-то, возможно, прямо сейчас смотрит на него с противоположного берега и верит, что вот-вот — еще немного — и все сбудется.

Мы верим в огоньки. Без этого нельзя. Просто некоторые из них — чужие.

На похороны Гэтсби пришли трое — если считать сову, четверо. Дождь лил так, будто небо решило отмыть Лонг-Айленд от всего, что на нём произошло за лето. Ник Каррауэй стоял у могилы и думал о зелёном огоньке.

Потом Ник уехал на Средний Запад, как и обещал себе. Но перед отъездом — за два дня до поезда — произошло кое-что, о чём он никогда не писал. Не потому, что забыл, и не потому, что показалось неважным. А потому, что не знал, как это назвать.

***

Вечер. Сентябрь. Воздух пахнет мокрыми листьями и бензином — соседи где-то жгут мусор, или это просто Вест-Эгг, который всегда чем-то пахнет, всегда чем-то не тем.

Ник складывал вещи. Немного вещей — он приехал сюда налегке и уезжал, пожалуй, ещё легче. Два костюма, книги по бондам (зачем он их вообще купил?), бритвенный прибор, фотография родителей. Всё поместилось в один чемодан и один саквояж. Жизнь, которая помещается в один чемодан, — это, наверное, грустно. Или удобно. Ник не мог решить.

Он запер дверь и пошёл к берегу. Зачем — не знал. Ноги сами.

Залив был тихий. Неестественно тихий. Ни катеров, ни яхт, ни пьяного хохота с чьей-нибудь палубы. Сезон кончился. Богатые уехали — куда уезжают богатые осенью? В Палм-Бич, в Европу, в свои городские квартиры с видом на Парк, в свою непробиваемую, обитую деньгами тишину. А здесь остались дома — огромные, пустые, с зачехлённой мебелью. Как декорации после спектакля.

Дом Гэтсби стоял тёмный.

Ну, разумеется, тёмный. Чего он ожидал? Ник посмотрел на него — на этот нелепый замок, эту каменную фантазию разбогатевшего мальчишки из Северной Дакоты, который пять лет смотрел на зелёный огонёк, — и почувствовал... Что? Ничего. Пусто.

Он сел на свой причал. Доски были влажные.

— Какого чёрта, — сказал Ник вслух. Просто так. Чтобы услышать голос.

Тишина.

Он посмотрел через залив. На Ист-Эгг. На то место, где у Бьюкененов горел зелёный огонёк на причале.

Огонёк горел.

Ник моргнул. Потёр глаза. Снова посмотрел.

Горел. Крошечная зелёная точка в темноте — как звезда, упавшая не туда; как обещание, которое никто не собирался выполнять, но всё равно зачем-то повесили. Кто его включил? Бьюкенены уехали — это Ник знал наверняка, Джордан сказала ему по телефону (их последний разговор: сухой, короткий, как треснувшая ветка). Уехали, не оставив адреса. Дом, скорее всего, пуст. Но огонёк...

Ник сидел и смотрел.

Что за глупость, думал он. Автоматика. Таймер. Какой-нибудь садовник забыл выключить. Ничего больше. Физика. Никакой метафизики.

И всё-таки.

И всё-таки он сидел, и смотрел, и не мог встать.

Потому что — и это Ник понял только тут, на мокрых досках, в сентябре, когда всё уже кончилось, — потому что Гэтсби был прав. Не в деталях. Детали были чудовищны: ложь, контрабанда, эта безумная вера в то, что Дейзи можно купить заново, как платье. Детали были — мусор. Но суть... Суть была в том, что Гэтсби верил. Верил в зелёный огонёк. По-настоящему. Как дети верят.

Ник засмеялся. Тихо, невесело, одним горлом.

— Джей, — сказал он. — Ты был идиот. Самый великий идиот, которого я знал.

Огонёк мерцал.

***

На следующий день Ник поехал к Вулфшиму.

Зачем? Ник и сам не понимал. Любопытство? Долг? Мазохизм?

Контора Вулфшима располагалась на Бродвее, за дверью с надписью «Сваствика холдинг компани». Он поднялся по узкой лестнице, пахнущей средством от тараканов. Постучал.

— Войдите.

Вулфшим сидел за столом. Маленький, аккуратный, в костюме-тройке. Запонки поблёскивали. Ник вспомнил: из человеческих зубов.

— А, — сказал Вулфшим. — Молодой Каррауэй. Садитесь.

— Я уезжаю. Домой. На Запад.

— Разумно, — кивнул Вулфшим. — Нью-Йорк — он как мясорубка. Бросаешь человека — выходит фарш. Иногда хороший фарш. Иногда — не очень.

— Я хотел спросить про Джея. Про начало. Когда он был... никем.

Вулфшим поднял левую бровь.

— Он не был никем. Он был самым кем-то, кого я встречал. Голодный мальчишка в дешёвом костюме — а я посмотрел и увидел... — Вулфшим замолчал. — Я увидел человека, который верит. Во что — неважно. Но — верит. По-настоящему. Как дети. Таких людей мало, Каррауэй. И они все плохо кончают.

— Все, — повторил Вулфшим. — Без исключений.

Он открыл ящик стола. Положил перед Ником фотографию. Маленькую, квадратную, с загнутым углом. Молодой человек стоит у забора. Улыбается. Костюм на два размера больше, ботинки нечищеные. Но улыбка — та самая. Гэтсбиевская.

— Возьмите, — сказал Вулфшим. — Мне ни к чему. Я не хожу к мертвецам.

***

В поезде, где-то между Питтсбургом и Толидо, Ник достал фотографию.

Смотрел.

Мальчишка улыбался ему — через годы, через смерть, через всё.

— Джей, — сказал Ник шёпотом. Поезд грохотал, никто не слышал.

Он положил фотографию в нагрудный карман. Туда, где сердце. И подумал — бессвязно, глупо, как думается в поездах — что зелёный огонёк, пожалуй, никогда не погаснет. Не на причале Бьюкененов. А вот тут — в нагрудном кармане. В голове. В том месте, где мы храним вещи, которые не помещаются в чемоданы.

Поезд нёс его на запад. В прошлое. В то место, откуда все мы вышли и куда — несмотря на все наши зелёные огоньки и раскинутые руки — рано или поздно вернёмся.

Так мы и несёмся вперёд — лодки против течения, — только вот лодку иногда выносит не назад, а в сторону. Но огонёк горит.