Лента контента

Лена заметила портрет в четверг. Или в среду — дни в Брюгге как-то сливаются в один, особенно зимой, когда город превращается в открытку, которую давно пора уже отправить, да вот только забыли.

На Волленстраат, зажатая между шоколадной лавкой и магазином кружев, стояла антикварная лавка «De Oude Spiegel». Восемнадцатый дом от угла — Лена каждый раз считала, хотя работала здесь третий год. Привычка. Глупая, но своя, что ли.

Портрет приехал в ящиках из какого-то поместья под Гентом. Старик Хендрик — владелец, семьдесят шесть лет, уже ему все равно — и не взглянул. «Зеег, маар», — пробурчал, что-то вроде: смотри сама, я занят. Занят или нет, было плевать ему на всё.

Лене — нет.

Масло по дереву. Подписи нет. Рама — орех, потемнел совсем, резьба мелкая: виноград, листья, переплетены с... змеями? Нет, полусвет играет. Ленты. Но под определенным углом — точно змеи.

Мужчина на портрете. Волосы темные. Взгляд такой, что смотреть было нельзя, но и отвести невозможно — как будто ты в его власти, а не картина на стене. Девятнадцатый век, конец его, по сюртуку видно. Губы тонкие. Не улыбается, не мрачен. Что-то между. Знание — вот это видно в лице. Он знает то, чего знаешь не ты.

Портрет поставила Лена у стены, за комодом с перламутровыми ручками. Займусь позже, подумала.

Позже не наступило. Наступило совсем другое.

***

Пятница, шесть вечера. Лавка закрыта, но Лена задержалась — реставрирует зеркало восемнадцатого века, амальгама отслаивается, капризная штука. За стеклом Брюгге занимается своим делом: медленно, неторопливо тонет в тумане. Каналы парят. На мосту Бонифациус фонари горят вяло, будто стесняются светить.

Она поднимает глаза.

Портрет смотрит.

Да, портреты вообще смотрят — оптический трюк, древняя история. Но тут... уголок рта дрогнул. Приподнялся. На миллиметр, может, два.

Подходит ближе. Лак в трещинах, мелких, как карта какой-то несуществующей страны. Запах льняного масла, скипидара, и еще что-то... корица? Откуда в масляной живописи корица, непонятно совсем.

Касается рамы пальцами. Дерево теплое. Не как будто теплое — теплое по-настоящему. Горячее, даже.

Отдергивает руку.

— Бред.

Вслух говорит. Лавке пустой. Комоду. Портрету, который, разумеется, молчит.

***

В Брюгге по субботам с утра пахнет вафлями. Не метафора это, не красивое описание — факт, такой же объективный, как то, что каналы зеленые и лебеди нахальные. Лена идет по Стенстраат, и запах её окружает на каждом углу — горячее тесто, сахар карамелью, масло сливочное, ладно, ладно, понял, вафли.

На Гроте Маркт кофе в «Craenenburg». Второй столик от окна — всегда второй, это ритуал какой-то, может, нервный. За стеклом Белфорт стоит, башня, вот что вызывает мурашки каждый раз. Восемьдесят три метра средневекового упрямства. Сорок семь колоколов. Всё это знает она наизусть, но таращится, как туристка из Нидерландов в первый раз.

Мужчина сел напротив.

Не за её стол, конечно. За соседний. Но столы так расставлены, что они выглядят... почти рядом. Почти лицом к лицу. Лена берет чашку и едва не проливает её.

Он.

Этот самый. Волосы темные. Взгляд, и в животе что-то медленно, мучительно проворачивается — ржавый механизм, давно не смазанный. Губы тонкие. Не улыбается. Всё знает.

Бред.

Совпадение просто. Похож на него, и что? Много кто на кого похож. Лена пьет кофе, обжигаясь, и упирается взглядом в Белфорт. Шестьсот лет он стоит. Каменный. Нормальный.

Обернулась — столик пуст.

***

Воскресенье.

Семь утра. Лена пришла в лавку рано; Хендрик открывает в десять, значит, три часа — её. Тишина в городе. Брюгге в такой час похож на место, откуда эвакуировали людей — всё на месте, но никого.

Портрет стоит там, где она его оставила. Мужчина смотрит. Но вот штука — голова теперь наклонена. Влево. На полсантиметра, может быть. Или сантиметр. Или ей мерещилось. Или нет.

Лупа. Профессиональная, восьмикратная — Хендрик дарил в прошлый день рождения.

Кракелюры. Мазки уверенные, плотные. Масло хорошего качества, пигменты натуральные. Работа мастера. Не гения — мастера. Человека, который знал, что делает.

А вот глаза.

Глаза написаны иначе. Другая рука? Другое время? Радужка неоднородная: в коричневом проступает что-то бордовое, как пятно вина на скатерти, и в этом багровом — движение. Микроскопическое, на грани восприятия, но движется.

Отступает она. Поворачивает портрет лицом к стене. Уходит на набережную Розенхудкаай — единственное место в городе, где она может думать. Каналы. Ивы. Лебеди (нахальные, черт их побери). Вдыхает. Выдыхает. Масло по дереву не движется. Это физика. Здравый смысл.

Здравый смысл не объяснял, почему пальцы горят там, где она касалась рамы.

***

Среда. Половина девятого вечера. Лена закрывает лавку; Хендрик ушел в шесть, буркнув про ревматизм, про возраст, про невозможность работать. Волленстраат опустела — туристический сезон не начался, местные сидят по домам.

Она выключает свет. Ключ в замке. Поворот. Щелчок.

— Вы работаете с моим портретом.

Голос за спиной. Низкий. С акцентом — не бельгийский, не французский, какой-то текучий, незнакомый.

Лена обернулась.

Он в трех шагах. Пальто темное, старомодного кроя, но не винтажное. Лицо — то самое. Миллиметр в миллиметр. Те же глаза с тем же багровым подтоном, от которого хочется одновременно бежать и подойти ближе.

— Это ваш портрет? — её голос не дрогнул. Почти.

— В определенном смысле.

— В каком?

— Это — я.

Тишина. Волленстраат в девять вечера — мертвая улица. Ни шагов, ни машин. Только вода в канале, которую скорее угадываешь, чем слышишь.

— Портрету больше ста лет, — сказала Лена.

— Сто тридцать четыре. Его писал Дитрих ван Хесс, в Антверпене, зимой девяносто второго года. У Дитриха дрожали руки — нервы, не холод. Он видел то, чего не должен был видеть.

— Что именно?

Мужчина шагнул ближе. Один шаг — и расстояние стало неприличным. Не опасным — неприличным. Как если бы нарушено было какое-то правило, которое она не знала, что существует.

— Меня, — сказал он.

Его пальцы коснулись её запястья. Горячие. Невозможно горячие — как рама портрета.

— Вы сумасшедший, — сказала Лена.

— Возможно. Но вы стоите и слушаете.

Она стояла. И слушала. И его пальцы на её запястье ощущались якорем — тяжелым, неудобным, но не отпускающим.

Из-за поворота Волленстраат вышла кошка — рыжая, облезлая, с надменным выражением морды, как у бельгийской аристократии. Прошла между ними, плевать ей на всё. Скрылась в подворотне.

— Приходите завтра в лавку, — сказала Лена. Слова выскочили, как монета из прорванного кармана. Сама не знала зачем.

— Я не могу. Днем — не могу.

— Почему?

Он убрал пальцы. Место, где они только что были, горело. Натурально горело — потом Лена проверит: на запястье останется пятно, круглое, как монета в два евро, но не ожог.

— Потому что днем я — там, — он кивнул на дверь лавки. На портрет за стеной.

***

Лена не спала. До четырех ходила по квартире — двухкомнатной, на Лангерей, окна на канал — варила чай и не пила его, ставила пластинку и снимала через тридцать секунд. Пятно на запястье не проходило. Круглое, ровное, размером с монету в два евро.

Она знала: нужно забыть. Выбросить портрет. Или продать — Хендрик будет рад, любит, когда вещи уходят.

Но в пять утра Лена оделась, вышла из дома, дошла до лавки — пятнадцать минут быстрым шагом, мимо церкви Богоматери со стрелой в сто двадцать два метра, мимо площади Бург, где фламандская готика с ренессансом спорит и проигрывает в красоте, но побеждает в упрямстве, в нежелании уходить.

Открыла лавку.

Подошла к портрету.

Повернула его лицом к себе.

Мужчина смотрит. Губы разомкнуты — чуть-чуть, на полмиллиметра. И в уголке рта тень. Не от кракелюры. Тень от улыбки.

Лена поставила стул напротив. Села.

— Ладно, — сказала она портрету. — Расскажи мне про Дитриха.

Масло молчало. Дерево молчало. Рама молчала.

Но запах корицы — тот самый, невозможный — стал гуще, плотнее, реальнее, чем сама реальность.

И Лена осталась ждать вечера.

Костромской туман умеет подкрадываться.

Не как положено — с реки, медленно, слоями, — а разом, будто кто-то перевернул над городом ведро с молоком. Вот стоишь на Молочной горе, видишь огни на том берегу Волги, мост, силуэт монастыря; моргнул — и ничего. Белая стена. Фонарь через дорогу превращается в мутное желтое пятно, и все.

Женя работала в ночной аптеке на Советской. Четвертый год. Привыкла к тишине, к редким покупателям — полвторого ночи заходят обычно за одним и тем же, — к гулу холодильника с инсулином и к своему отражению в витринном стекле. Отражение, к слову, выглядело неважно. Но это к делу не относится.

В ту ночь — двадцать шестого марта, среда, это она точно помнила, потому что в среду привозили новую партию и накладные еще лежали на прилавке стопкой — туман пришел к полуночи. Не с реки. Просто появился. Женя подняла глаза от телефона и обнаружила, что стеклянная дверь аптеки ведет в никуда. В белое.

Нормально.

Она встала, проверила замок. Заперто. Вернулась к стулу, к чаю (остывший, третий за смену), к телефону. И тут дверь открылась.

Не распахнулась — именно открылась, мягко, как будто кто-то нажал ручку с той стороны. Только с той стороны нажимать ручку было некому. Женя видела — никого. Просто туман вполз через порог, лизнул кафельный пол, и следом за ним вошел кот.

Рыжий. Нет, не рыжий — ржавый, вот точное слово. Шерсть цвета старого самовара, тусклая, чуть клочковатая. Крупный, морда широкая, одно ухо надорвано. Он посмотрел на Женю так, будто она была мебелью. Прошел мимо. Сел у витрины с пустырником и валерьянкой. И уставился на нее.

— Нет, — сказала Женя. — Валерьянку не дам.

Кот моргнул. Медленно, снизу вверх — Женя могла поклясться, что веки у него сомкнулись в обратном порядке, как у ящерицы. Бред, конечно. Но она потом это вспоминала не раз.

Потом он встал и пошел к двери. Обернулся.

Посмотрел.

Женя поняла, что должна идти за ним. Не умом поняла — где-то ниже, в районе диафрагмы, в том месте, где сидят решения, принятые до того, как ты успел подумать. Она набросила куртку, сунула ключи в карман; аптеку закрывать не стала — в конце концов, дверь и так открылась сама.

На Советской — ни души. Фонари горели через один; туман съедал свет на расстоянии вытянутой руки. Кот шел впереди, метрах в трех, и его рыжий — ржавый — хвост был единственным пятном цвета во всей этой белизне.

Они свернули на Симановского.

Женя знала эту улицу наизусть: слева — жилые дома, справа — ограда парка. Но в тумане ограда выглядела иначе. Выше. И прутья не чугунные, а деревянные, толстые, потемневшие от сырости. За ними — не парк. Сад. Яблони, голые еще, но с набухшими почками; между стволами — дорожка, выложенная битым кирпичом. Этого сада не существовало. Женя ходила здесь каждый день и точно знала, что за оградой — аллея с лавочками и мусорными урнами, а не это.

Кот протиснулся между прутьями.

Женя перелезла через забор. Куртку порвала — зацепилась карманом за гвоздь. Чертыхнулась тихо, по привычке, и только потом осознала, что стоит в месте, которого нет.

Сад пах прелыми листьями и — почему-то — медом. Не цветочным, а тем тяжелым, гречишным, темным, который продают на ярмарках у Торговых рядов в сентябре. Под ногами хрустел мерзлый песок. Луна висела где-то над головой — Женя не видела ее, но свет, молочный, ровный, шел сверху, и тени от яблонь лежали на дорожке четким переплетением, как кружево. Или как трещины на потолке ее съемной квартиры на Подлипаева.

Кот ждал в конце дорожки. Там стояла скамейка — железная, с деревянным сиденьем, вся в потеках ржавчины. На спинке скамейки висел колокольчик. Маленький, серебряный, на суровой нитке. Темный от времени, но Женя видела: серебро настоящее. Тот особенный блеск, не как у алюминия и не как у стали — мягче, глубже.

Кот сел перед скамейкой и поднял голову.

Тишина.

Только далеко, может быть за рекой, а может быть в каком-нибудь другом марте, звякнуло что-то — ложка о стакан, что ли, — и тут же растворилось. Женя протянула руку. Пальцы коснулись колокольчика, и он оказался теплым. Не просто нехолодным — теплым, как будто его кто-то только что сжимал в ладони.

Она сняла его с нитки.

Звон.

Тихий, чистый, ни на что не похожий; не металлический даже, а... стеклянный? Нет. Как будто кто-то провел мокрым пальцем по краю хрустального бокала, только нежнее и тоньше. Звук пошел кругами — Женя чувствовала это физически, — и туман дрогнул. Она не преувеличивает: дрогнул, как занавеска от сквозняка. И стал расступаться.

Вверху показались звезды. Не все сразу — сначала одна, потом горсть, потом полнеба. Яркие, мартовские, колючие. Женя запрокинула голову и стояла так, пока не заболела шея. Она не помнила, когда в последний раз смотрела на звезды. В городе это как-то... не приходит в голову.

Кот мяукнул. Коротко, деловито.

Женя опустила взгляд и увидела, что сада больше нет. Она стояла в парке — в обычном парке на Симановского, с лавочками и урнами, с асфальтовой дорожкой и табличкой «Выгул собак запрещен». Туман осел, лег росой на траву. Кот сидел на лавочке и умывался — задней лапой за ухо, как положено; никаких ящеричных фокусов.

— Спасибо, — сказала Женя. Не знала, за что. Сказала.

Кот посмотрел мимо нее, спрыгнул с лавочки и ушел в сторону Волги. Деловой походкой, не оглядываясь; хвост трубой.

Женя вернулась в аптеку. Дверь была закрыта — замок цел, сигнализация не сработала; чай на прилавке стоял там, где она его оставила. Куртка порвана, это да. И в кармане — колокольчик. Серебряный, теплый, потемневший.

Она поставила его на полку рядом с кассой.

Утром, когда пришла сменщица — Галина Сергеевна, крупная, шумная, пахнущая «Красной Москвой» и сигаретами, — Женя уже собиралась уходить.

— Это что? — Галина Сергеевна ткнула пальцем в колокольчик.

— Подарок, — сказала Женя.

Ничего объяснять не стала. А что тут скажешь? Что кот привел ее в сад, которого нет, в тумане, который пришел ниоткуда? Галина Сергеевна направит к неврологу. И будет, в общем-то, по-своему права.

Женя вышла на Советскую. Утро, серое, мартовское; с Волги тянуло сыростью. Каланча стояла над площадью — белая, с желтой башней, как всегда. Женя посмотрела на нее и вдруг подумала, что каланча похожа на маяк. Стоит посреди города и смотрит. На что — непонятно. Но смотрит.

На козырьке крыши, у самой башни, сидел рыжий кот. Или ей показалось. На таком расстоянии не разберешь.

Женя улыбнулась, сунула руки в карманы порванной куртки и пошла домой — по Молочной горе, мимо Торговых рядов, мимо закрытых еще киосков с сувенирами, мимо спящих голубей под карнизом. В правом кармане лежал колокольчик, и от него шло тепло. Легкое, ровное, как от чужой ладони.

С тех пор прошел месяц. Или два; Женя не считала. Колокольчик стоит на полке в аптеке. Иногда — обычно глубокой ночью, в час-два — он звонит. Тихо, на самой грани слышимости. Женя каждый раз поднимает голову, прислушивается. Ничего не происходит. Просто звон — и все.

Но после него ночь кажется чуть короче, а утро — чуть теплее.

А туман в Костроме с тех пор приходит реже.

Впрочем, это, наверное, совпадение.

Наверное.

Дина прилетела в Прагу умирать.

Ну, не то чтобы умирать — скорее, перестать бояться этого. Разница есть? Есть. Наверное.

Диагноз поставили в октябре. Что-то в голове; она не запомнила название, потому что врач произнес его скороговоркой, как будто от скорости слово станет менее страшным. Неоперабельное. Полгода-год. «Мы рекомендуем...» — дальше не слушала.

Прагу выбрала случайно. Подбросила монетку — орел Прага, решка Лиссабон. Можно было в Лиссабон. Но монетка легла орлом, и вот: Рузине, паспортный контроль, такси мимо Летенских садов, где деревья стояли еще голые, с черными мокрыми ветками, как нервная система, вывернутая наизнанку.

Старе Место в марте — как открытка, которую забыли на подоконнике: выцветшая, но красивая. Орлой на ратуше бьет каждый час, толпа запрокидывает головы, ждет, пока скелет дернет за веревку и апостолы пройдут свой вечный круг. Скелет. Дина смотрела на него и думала: «Мы с тобой скоро познакомимся поближе, дружок.»

Дурацкая мысль. Но другие в голову не лезли.

Отель — Целетная улица, третий этаж, потолки четыре метра, лепнина в трещинах, паркет скрипит так, будто жалуется на жизнь. Окно выходит на крыши: черепица, антенны, голуби; вдалеке — шпили Тынского храма, два черных пальца, тычущих в небо. Дине показалось — угрожающих. Но это, наверное, настроение.

Карлов мост. Туда она пошла в первый вечер.

Мост в темноте — не тот, что днем. Днем — туристы, карикатуристы, селфи-палки, продавцы бижутерии; шумно, глупо, безопасно. Ночью мост вспоминает, что ему шестьсот лет, что под камнями — кости, что тридцать статуй на парапетах — не украшения, а стражи. От чего стерегут — вопрос открытый.

Дина шла, и фонари горели желтым — тусклым, старческим желтым; как в больничном коридоре. (О нет, только не это сравнение; но оно лезло само, как таракан из-под плинтуса.) Влтава внизу — черная, маслянистая, молчаливая. Течет и не спрашивает разрешения.

Он стоял у статуи Яна Непомуцкого. Той самой — с бронзовой табличкой, которую все трут на счастье, до золотого блеска; затерта тысячами ладоней, и Дина подумала: сколько из этих тысяч получили, что просили?

Высокий. Худой. Лицо — из тех, что рисуют на иконах: строгое, симметричное, с глазами такого цвета... какого? Серые. Или голубые. Или вообще без цвета, как талая вода в марте.

— Вы стоите на моем месте, — сказал он по-русски. Чисто. Без акцента.

— Это мост, — ответила Дина. — Тут нет чьих-то мест.

— Есть. Вы просто не знаете правил.

Он улыбнулся, и улыбка была неуместной. Как цветок, воткнутый в трещину надгробия — красиво, но зачем?

Его звали Матей. Или он так представился. «Матей — чешское, от Матвей, дар Божий», — объяснил он. Дина решила, что это ложь. Не имя; имя, может, и настоящее. Ложь — «дар Божий».

Они сели в кафе на Кампе — остров под мостом, где желтая стена с младенцами-пауками. Скульптура Давида Черны; жуткая штука, без лиц, со штрих-кодами вместо лиц. Прага любит жуткое; прячет среди красивого, как иголку в стоге. Кафе закрывалось, но Матей что-то сказал бармену, и тот кивнул молча, не глядя в глаза.

— Я знаю, зачем ты здесь, — сказал Матей. Перешел на «ты» без спроса, и Дина не возразила. — Ты приехала, потому что боишься.

— Все боятся.

— Нет. Ты — иначе. Ты боишься не смерти. Ты боишься, что после нее — ничего.

Она хотела возразить. Не смогла. Кофе остыл. Впрочем, он и горячим был так себе.

Они встречались три дня. Он водил ее по городу, и Прага открывалась изнутри, как часовой механизм с задней крышки: Вышеград с кладбищем, где Дворжак и Сметана среди мха и каменных ангелов; переулки Малой Страны с граффити поверх штукатурки восемнадцатого века; Злата уличка, где Кафка писал свои кошмары. «Тут все пишут кошмары, — сказал Матей. — Город располагает.»

Он предложил сделку на Вышеграде. Ветер гнал облака так низко — казалось, протяни руку и заденешь. Прага внизу, рыжая, черепичная, утыканная шпилями, как подушка для булавок.

— Я могу забрать твой страх, — сказал он.

— Как?

— Поцелуй. Один. После него ты перестанешь бояться. Совсем. Навсегда.

Дина рассмеялась. Короткий смех; больше похожий на кашель.

— Волшебный поцелуй? Мы в сказке?

— Мы в Праге, — ответил Матей без улыбки. — Здесь лепили гомункулов из глины. Алхимики варили золото для императора. Каждый камень помнит что-то, чего не бывает. Сказки — это когда хорошо заканчивается. У нас не сказка.

— Что ты получишь?

Его глаза были пустые. Не злые, не добрые. Комната, из которой вынесли мебель.

— Способность чувствовать. Страх — тоже чувство. Сильное. Живое. Мне нужна эта живость.

— Ты мертвый?

— Между. Не здесь и не там. Застрял. Давно. Очень давно.

Думала два дня. Бродила. Прага подсовывала напоминания: кладбище на Ольшанах, чумной столб на Малостранской, часы со скелетом. Ела трдельники на Староместской — горячие, с корицей, сахарные — и думала о том, что скоро не сможет есть ничего. Стояла в соборе Святого Вита; витражи бросали на лицо цветные пятна — как сигналы с другой стороны. Только непонятно: стоп или вперед.

Согласилась.

Карлов мост. Полночь. Мартовский холод — не зимний, не весенний; промежуточный. Как сам Матей.

Он стоял у статуи Распятия — единственной с надписью на иврите, золотые буквы горели в темноте.

— Ты уверена?

— Нет.

— Хорошо. Уверенные мне не нужны.

Он поцеловал ее.

Не холодно. Не горячо. Как выпасть из окна во сне: секунда невесомости, когда тело еще не поняло, что падает, а мозг уже знает. Секунда свободы между «еще жив» и «уже все».

Страх ушел. Разом. Как щелкнули выключателем. Дина стояла на мосту, и впервые за пять месяцев ей было спокойно. Невозможно, неправильно спокойно. Как в эпицентре урагана, где тишина.

Матей отступил. Его глаза блестели. На щеке — дорожка.

Он плакал.

— Спасибо, — прошептал. — Я забыл, как это... бояться. Это красиво.

— Красиво?

— Бояться — значит хотеть жить. Я отвык.

Ушел. Растворился в тумане над Влтавой — банально, как в кино, но так и было.

Дина вернулась в отель. Уснула сразу — впервые за месяцы, без таблеток.

Утром позвонил врач из Москвы. Повторное МРТ.

— Мы не понимаем, — голос растерянный. — Образования нет. Чисто. Проверили трижды. Такого не бывает.

Она была здорова. И не боялась. Ничего. Вообще.

Это должно было радовать. Но Дина понимала: отсутствие страха — не свобода. Это пустота. Та самая, что была в глазах Матея до поцелуя. А теперь — в ее.

Она оделась. Вышла. Карлов мост. Статуя Непомуцкого. Бронзовая табличка, затертая до золота.

Потерла.

На счастье? Или чтобы вернуть то, что отдала.

Мост молчал. Влтава текла. Где-то внизу в тумане кто-то стоял у парапета — или ей показалось.

Дина развернулась и пошла обратно. Медленно. Не оглядываясь.

Не потому что не хотела.

Потому что больше не умела бояться — того, что увидит.

Марина жила одна — и уже четвёртый год это длилось, всё потому что мама ушла, а кот однажды сбежал через форточку и, похоже, нашёл себе другую жизнь. Третий этаж, панельная девятиэтажка, Бирюлёво (место как место, серое и скучное). Работает в бухгалтерии, строительная фирма, цифры да отчёты. Жизнь — это была тишина. Вот и всё. Если не считать соседей сверху.

Голос она услышала в октябре.

Часов одиннадцать вечера было. Марина мыла посуду. Выключила воду, потянулась за полотенцем — и вот тогда. Из слива. Такое тихое, мокрое бормотание, как будто кто-то там говорил под водой, захлёбываясь, булькая, не может никак слово до конца довести.

Она наклонилась к раковине.

Звук пропал.

Марина решила, что это трубы. В старых домах трубы издают что угодно — стучат, хлюпают, иногда вообще как голоса звучат. Гидроудары, воздушные пробки. Логичное объяснение.

На следующий вечер голос вернулся. И на этот раз слово расслышала.

Марина.

Её имя. Тихо, с присвистом, будто выдыхал сквозь щель. Мааа-риии-наа.

Отпрянула от раковины. Постояла у стены, глядит на слив. Хромированная решётка, под ней — чёрное отверстие. Тишина.

Затыкала пробкой и ушла в комнату. До трёх не спала.

Утром пробку вытащила. Тишина. Днём — тишина. Голос приходил только вечером, после десяти.

Через неделю Марина перестала затыкать слив. Не потому что привыкла — потому что голос стал говорить больше. И она... слушала.

Он рассказывал ей вещи.

Сначала мелочи. Что завтра дождь (был). Что соседка с пятого беременна (оказалось — да). Что на работе документ потеряют важный (потеряли, в принтере нашли).

Потом голос начал про неё говорить.

— Ты помнишь дачу в Калужской области. Тебе было семь. В колодце кошку нашла мёртвую и никому не сказала.

Помнила Марина. Действительно никому не сказала. Ни маме, ни подругам, ни психологу, к которому два года ходила.

— Откуда ты знаешь?

Тишина. Потом бульканье. Потом:

— Тут всё стекает. Все слова, все мысли. Рано или поздно.

Марина поняла, что сходит с ума. Нормальный вывод. Одна женщина, сорок один год, депрессия после матери. Голоса — классический симптом. Записалась к психиатру.

Психиатр таблетки выписал. Пила Марина исправно. Голос не исчез. Наоборот — стал чётче. Как будто таблетки помехи убрали с линии.

— Не поможет, — сказал голос. — Я не в твоей голове. Я в трубах.

— Этого не может быть.

— Спроси соседей. Третья квартира на первом этаже. Старик. Он тоже слышит.

Марина не хотела спрашивать. Но спросила. Спустилась на первый, позвонила в третью. Открыл дед лет восьмидесяти, в майке и трениках.

— Вы... вы не слышите ничего? Из раковины?

Дед посмотрел долго. Потом:

— Заходи.

Его кухня была завалена посудой. Раковина обмотана полотенцами, заклеена скотчем. Сверху кастрюля с водой для веса стояла.

— Четвёртый год, — сказал дед. — С тех пор как жена умерла. Её голос. Каждую ночь просит открыть кран.

— И вы?

— Не открываю.

Помолчал.

— Один раз открыл. В первый месяц. Вода пошла чёрная. И густая. Как... не знаю. Не вода. Я быстро закрыл. С тех пор скотч.

Марина вернулась к себе. Вечером села у раковины.

— Кто ты? — спросила она.

— Никто. Все. То, что стекает вниз и не возвращается.

— Что тебе нужно?

Долгая пауза. Бульканье.

— Вызови сантехника.

Вызвала. Пришёл Виктор Степаныч из ЖЭКа — грузный мужик с чемоданчиком инструментов и запахом табака. Про голос не рассказывала. Сказала — звуки странные из труб.

Виктор Степаныч послушал трубы, почесал затылок.

— Надо в подвал лезть. Может, засор.

Ушёл в подвал. Марина ждала на кухне.

Десять минут. Двадцать. Полчаса.

Виктор Степаныч вернулся через сорок. Без чемоданчика. Лицо мокрое — не от воды. От слёз. Глаза красные, руки трясутся.

— Что там? — спросила Марина.

Посмотрел на неё. Открыл рот. Закрыл. Покачал головой.

— Переезжайте, — сказал он. — Просто переезжайте.

И ушёл. На следующий день Марина узнала, что уволился. Через неделю — что уехал из города.

Голос из слива в тот вечер смеялся. Тихо, булькающе, как вода, уходящая в воронку.

— Зря ты его послала, — сказал он. — Он был хороший. Жалко.

— Что ты с ним сделал?

— Ничего. Показал, что внизу. Он сам решил уехать.

Марина не переехала. Ей некуда было. Да и голос... голос стал единственным, кто с ней разговаривал. Каждый вечер, после десяти. О жизни, о прошлом, о том, что стекает вниз по трубам и скапливается в темноте.

Иногда Марина думала, что надо заклеить слив, как дед. Но потом голос говорил что-нибудь — мамин голос, мамины интонации (как это возможно?) — и она оставалась сидеть у раковины, слушая бормотание из тёмного отверстия, за которым ничего не видно.

Ничего.

Темнота.

И темнота слушала в ответ.