Тёмная романтика

Амстердам в марте — это велосипеды, дождь, каналы, селедка с луком на углу за два евро, и тишина на Йордане после девяти вечера, когда туристы все возвращаются в центр. Йордан — старый рабочий район, теперь хипстерский, с галереями и кафе, но дома там — настоящие, семнадцатого века, узкие, с шильдами и крюками над верхними окнами для подъема мебели.

Клаас держал букинистическую лавку на канале Принсенграхт, рядом с домом Анны Франк. Лавка называлась «Бук эн Винкель» — «Угол с книгой», игра слов. Он наследовал ее от отца. Отцу — от деда. Деду — от прадеда. Лавке — сто шестьдесят два года.

Клаасу — пятьдесят девять. Высокий, сутулый, с носом, какой бывает у голландцев на старых картинах. Любил селедку (как все амстердамцы), кофе из «Какоко», маленькой жаровни на улице Эгелантирсграхт, и подвалы. Старые амстердамские подвалы со сводчатыми потолками, где раньше держали бочки с пивом, потом — складировали книги.

В его лавке был такой подвал. Под витриной — дверь, лестница вниз, и внизу — подвал четыре на шесть метров, со сводчатым потолком, с тысячами книг. Хорошие. Старые. Восемнадцатый, девятнадцатый век. Латынь, голландский, немецкий, иногда французский. Только для тех, кто понимает.

Покупатели в подвал спускались редко. Обычные клиенты сидели наверху, в самой лавке. В подвал — только знатоки, реставраторы, исследователи.

И один странный клиент.

Он появился в десятом году. Пожилой — лет семьдесят. Низкий, сутулый, в черном пальто, в очках с круглыми стеклами, в шляпе. Не голландец. Говорил по-голландски с акцентом — может, немецкий, может, австрийский. Не понять.

Заходил раз в две недели. Шел прямиком в подвал. Спускался. Сидел там час-полтора. Иногда брал одну книгу — старую, всегда на немецком. Платил наличными. Уходил.

Клаас был приветлив, но особо его не запоминал. Клиент как клиент. Только...

Поднимался ли он назад?

Клаас сидел за прилавком. Читал. Звонок над дверью звенел, когда кто-то заходил. Когда уходил — тоже. Звон был один и тот же.

И вот в какой-то момент Клаас обратил внимание: пожилой господин — да, заходил, звон был. Шел в подвал. Сидел там. А потом — звонка не было. Или Клаас не слышал. Когда он поднимал глаза от книги, господина уже не было.

На лестнице — никаких звуков. На улице — никого, кто только что выходил.

Клаас стал внимательнее. Записывал даты. И вот что:

За три года он ни разу — ни разу — не видел, как пожилой господин выходит из подвала и из лавки. Только заходит. И исчезает.

После каждого визита, на следующее утро, Клаас спускался в подвал. Книги были на местах. Одна — взятая, как он замечал — лежала на стойке у входа. С деньгами. Точно отсчитанные.

В октябре тринадцатого года Клаас спустился в подвал, когда господин был там. Не сразу — выждал минут двадцать.

Господин сидел в углу, у дальней стены, с книгой на коленях. Читал. Не поднял головы.

Клаас сделал вид, что что-то ищет. Постоял пять минут. Поднялся.

Через полчаса спустился снова. Господина не было.

Клаас обошел подвал. Подвал — четыре на шесть. Потолок сводчатый. Стены — кирпичные, семнадцатый век. Никаких выходов, кроме лестницы наверх. Окон нет. Никакого пространства, в которое можно было бы выйти.

Господина не было.

Клаас постоял. Долго. Прошел вдоль стены, простукал каждый кирпич.

В дальнем углу, за стеллажом, который он не двигал лет двадцать — какой-то участок стены звучал глуше. Не пустой полностью. Но другой.

Клаас ничего не стал делать. Поднялся. Закрыл лавку. Пошел в кафе.

В кафе «Папенейланд» на углу Принсенграхт играло радио. Голландское, но в этот вечер крутили русскую программу — «Радио Россия Наследие», ностальгия. Высоцкий.

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Вы тугую не слушайте плеть!
Но что-то кони мне попались привередливые,
И дожить не успел, мне допеть не успеть»

Клаас слушал. Думал.

На следующий день он позвонил в архив города. Спросил, какие документы есть по дому на Принсенграхт, его адрес.

Дом был построен в шестьсот семьдесят восьмом году. Принадлежал торговцу пряностями. В тысяча девятьсот сороковом — сорок четвертом — там жила еврейская семья. Семья пропала в сорок третьем. Дом конфисковали. После войны — вернули, но никого из семьи в живых не было. Дом продали. Через несколько хозяев — досталось деду Клааса в шестидесятом.

И — Клаас этого не знал — в подвале был тайник. Замурованный в сорок третьем. По плану дома, который был в архиве, тайник располагался в дальнем восточном углу. Площадь — около двух квадратных метров. Что в тайнике — никто не знал. Документов нет.

Клаас не стал вскрывать стену.

Но стал спрашивать себя — кто этот пожилой господин? Который приходит. Сидит. Берет книгу. И уходит — туда, в стену.

Государственный архив поднял имена жильцов сорок третьего года. Семья Кляйнфельд. Отец, мать, двое детей. Отец — Якоб Кляйнфельд, торговец антикварными книгами. На немецком. Старыми книгами на немецком.

Клаасу стало холодно.

Господин, который приходил, всегда брал книги на немецком.

Пожилой господин не возвращался после октября тринадцатого. Может, испугался того, что Клаас спускался в подвал, пока он был там. Может, что-то еще.

Лавка работает.

Клаас иногда спускается в подвал. Сидит у дальней стены, в углу. Молчит. Чувствует — не один.

И оставляет на стойке у входа одну книгу. Старую. На немецком. Раз в две недели.

Книга всегда исчезает к утру. Денег он не находит. Ему и не нужны деньги. Это плата за то, что он живет в этом доме.

Это плата за то, что он дышит здесь воздухом, который должны были дышать другие.

Стокгольм лежит на четырнадцати островах. Шхеры — это его легкие: ты выходишь из метро на Слюссене, садишься на белый паром, и через сорок минут ты на острове, где медведь под боком, и тишина.

Остров Ваксхольм — в часе пути на пароме. Там стоит крепость семнадцатого века, маленький городок с деревянными домиками, две гостиницы, три кафе. Местных — около пяти тысяч.

Торстен работал на паромной линии. Контролер. Не капитан, не матрос — тот, кто проверяет билеты при входе на паром, кто помогает пожилым с чемоданами, кто следит за безопасностью.

Ему было пятьдесят шесть. Высокий, сухощавый, шведский, как сосна. Кепка с эмблемой паромной компании Ваксхольмсболагет. Очки с коричневой оправой.

Любил две вещи: маринованную сельдь с вареной картошкой по понедельникам в столовке у причала Странд, и темный кофе из автомата в каюте парома (странная любовь — кофе там был отвратительный, но он привык).

Профдеформация: Торстен запоминал лица. Каждый день он видел сотни пассажиров. Большинство — туристы, но процентов десять — постоянные жители Ваксхольма, ездившие в Стокгольм на работу. Их Торстен знал в лицо.

И один из них его мучил.

Мужчина. Лет сорок. В коричневой кожаной кепке (старая, шестидесятые годы), в светлом плаще, с портфелем-дипломатом. Не красавец. Самый обычный.

Он садился на паром каждую среду, на рейс шестнадцать пятнадцать из Стокгольма. Сходил на Ваксхольме. Через два часа возвращался обратно — на рейс восемнадцать сорок пять.

Каждую среду.

В две тысячи двенадцатом году рейс шестнадцать пятнадцать отменили. Решением компании. Спрос упал, расходы выросли — вместо него стал работать рейс шестнадцать тридцать. Чуть позже, на пятнадцать минут.

Мужчина с тех пор стал садиться на рейс шестнадцать тридцать.

Но.

Торстен заметил это в две тысячи четырнадцатом, после того как сменил очки и стал лучше видеть. Билет, который мужчина протягивал ему — на рейс шестнадцать пятнадцать. Даты были разные, всегда свежие — текущая среда. Но рейс — шестнадцать пятнадцать. Тот, которого больше не существовало.

Торстен приглядывался. Билеты были настоящие. С печатью компании. Серийный номер — настоящий. Только... вспомните: рейс шестнадцать пятнадцать. Который не работает уже два года.

В кассе паромной компании, которую Торстен запросил, не могли объяснить. Сказали — какая-то ошибка системы, печатает старый шаблон. Поменяют, успокойтесь.

Но это продолжалось. И в шестнадцатом году. И в семнадцатом.

Каждую среду. Старый билет. Рейс шестнадцать пятнадцать.

Торстен начал собирать билеты. Не отдавал в кассу — просил мужчину, чтобы тот разрешил оставить (это было против правил, но Торстен иногда отступал). Мужчина не возражал. Кивал. Молчал.

К осени восемнадцатого у Торстена было сто восемьдесят девять билетов. Все — на рейс шестнадцать пятнадцать. Все — серийники в порядке возрастания.

Торстен после смены поднимался на верхнюю палубу парома. Курил — он редко курил, но иногда, когда устал. Стокгольм светил вдалеке, шхеры лежали ровно. Ладью качало мягко.

Из каюты доносилось радио. Кто-то слушал русский эфир — был у них пассажир-русский, постоянный, любил включать на верхней палубе. Кино, «Звезда по имени Солнце».

«И две тысячи лет война,
Война без особых причин.
Война — дело молодых,
Лекарство против морщин»

Торстен стоял у борта. Думал.

В архивах паромной компании он нашел — был знакомый в офисе — что в одиннадцатом году произошел инцидент. На рейсе шестнадцать пятнадцать пропал пассажир. Мужчина, около сорока, в коричневой кожаной кепке, в светлом плаще, с портфелем. Сел в Стокгольме. На Ваксхольме не сошел. Паром обыскали — никого. На борту — никого.

Дело закрыли. Полиция списала на самоубийство — может, прыгнул за борт, может, упал. Тело не нашли.

Его имя — Торстен прочел — Йохан Вестберг.

Йохан Вестберг был среди жертв одного нашумевшего дела. Стокгольм, начало девяностых. Стрелок. Стрелял в иммигрантов из снайперской винтовки, лазерный прицел. Пять или шесть жертв (точно не помнили). Был пойман, сидит в тюрьме до сих пор.

Но Вестберг не был среди тех, кого он застрелил. Те — официально — все опознаны.

Вестберг исчез позже. На пароме. В одиннадцатом году.

И — садится на каждый рейс. С билетом из десятого. С билетом, который на рейс, которого нет.

Торстен в ту ночь не уехал домой. Спал на пароме, в служебной каюте. Кошка корабельная — серая, с белым воротничком, по кличке Сильвия (привезли откуда-то с Готланда) — забралась к нему на колени. Не мурлыкала. Просто сидела.

На следующий день он пошел к менеджеру компании. Принес сто восемьдесят девять билетов. Объяснил.

Менеджер посмотрел на него очень внимательно. Сказал:

— Торстен. Ты хороший работник. Уходи на пенсию. У тебя как раз возраст. Бери дополнительные дни.

— А билеты?

— Я разберусь.

Торстен ушел на пенсию через месяц.

Встретив однажды в городе старого коллегу с парома, спросил: «Ездит ли мужчина в коричневой кепке?» Коллега удивился: «Какой мужчина? Не помню никого такого». «Каждую среду. Шестнадцать пятнадцать». «Шестнадцать пятнадцать давно нет. Шестнадцать тридцать. И никого в кепке».

Торстен кивнул. Пошел домой.

Сто восемьдесят девять билетов он сжег в камине. Они горели медленно. Странно. Слишком долго для бумаги.

И когда последний догорел — Торстен услышал, как в его пустой квартире на Седере зазвонил телефон. Старый, с проводом, который он давно не использовал.

Он снял трубку.

Было тихо. Потом — далекий гудок парома. И — мужской голос:

— Шестнадцать пятнадцать. Завтра.

И положили трубку.

Торстен с тех пор по средам не выходит из дому. До конца жизни.

Краков — город, который не разрушила Вторая мировая. Поэтому он — настоящий, средневековый, с площадью Рынок, с Сукенницами, с Мариацким костелом, откуда каждый час звучит хейнал. Старая улица Флорианьская идет от Рынка к воротам Святого Флориана и Барбакану. Дома там четырнадцатого, пятнадцатого века, и в каждом — антикварная лавка, или галерея, или маленькое кафе.

Пани Зося держала лавку на Флорианьской, в самом ее начале. Звалась лавка просто «Антики» — она не любила вычурных названий. Лет пани Зосе — шестьдесят два. Невысокая, седая, в очках, всегда в черном платье и сером шерстяном кардигане.

Любила две вещи: чай с малиной (сама варила, по бабушкиному рецепту) и польские костельные песнопения семнадцатого века (слушала пластинки в задней комнате, тихо).

В октябре две тысячи третьего года к ней пришел человек. Лет шестьдесят. В сером плаще, шляпе, с тростью. Принес деревянного ангела.

Ангел был хорош. Дерево — липа. Конец восемнадцатого века, может быть, начало девятнадцатого. Польская работа, барочное влияние. Размером сантиметров восемьдесят. Крылья сложены за спиной. Лицо — детское, женское, с приоткрытым ртом, как будто поет. Глаза — пустые, без зрачков, отполированные.

Цена была смешная. Мужчина просил пятьсот злотых. Пани Зося могла бы продать за десять тысяч.

— Откуда? — спросила она.

— Из часовни в Малопольше. Часовню сносят, никто не выкупил. Я взял на распродаже.

Пани Зося заплатила. Поставила ангела в витрину.

Через два дня ангел переместился.

Это прозвучит банально, но так оно и было. Поставила в витрину справа — оказался слева. Поставила слева — оказался в углу. Передвигался. Сам.

Пани Зося сначала не верила. Потом — стала фотографировать на камеру (тогда уже были цифровые) и отслеживать.

Да. Перемещался.

Но медленно. По несколько сантиметров в сутки. Никогда — на глазах. Только когда никто не смотрит.

Продать ангела она не могла. Покупатели подходили. Брали в руки. Спрашивали цену. И — отказывались. Кто-то уходил молча. Кто-то говорил «слишком тяжелый» (хотя ангел был легкий). Один пожилой клиент сказал: «Пани Зося, у этого ангела глаза смотрят».

К Рождеству — два с половиной месяца — ангел переместился из витрины в заднюю комнату. Сам. По стене, по полкам, по стойкам.

Вечером 23 декабря пани Зося осталась в лавке закрывать. Заварила малиновый чай. Села. Включила пластинку — не польскую, в этот раз русскую (сосед-русский подарил, у нее было пара пластинок). Король и Шут.

«Темной-темной ночью я по лесу шел
И ужасную избушку на пути нашел»

Пани Зося улыбнулась. Песня была наивная, страшилка. Хорошо для настроения.

И тут она услышала.

Пение. Тихое. Женское. Без слов. Шло из задней комнаты — оттуда, где стоял ангел.

Пани Зося встала. Подошла к двери.

Кошка лавки — старая, серая, по имени Хрустина — выскочила из задней комнаты, прошмыгнула мимо нее, забилась под прилавок и зашипела. Долго.

Пани Зося открыла дверь.

Ангел стоял посредине комнаты. Не там, где она его оставила. Посередине. И — пел. Деревянный рот, который раньше был приоткрыт, был открыт шире. Из него шел тонкий женский голос — мелодия знакомая, костельная, семнадцатый век, она знала ее по своим пластинкам.

Пани Зося не двигалась.

Голос замолчал.

Ангел — она увидела — посмотрел на нее. Не повернулся. Просто — глаза, которые были пустые, отполированные, теперь имели зрачки. Маленькие. Черные. Сфокусированные на ней.

И — он сказал. Не пением. Шепотом. По-польски, со старым акцентом:

— Пани Зося. Мне нужно.

— Что? — спросила она.

— Слышать. Каждый день. Кого-то. Поющего. Иначе я голодаю.

Пани Зося поняла.

Это была старая часовня. В часовнях пели каждый день. Мессы, вечерни, утрени. Ангел двести лет слушал. Привык.

Когда часовню сносили — он попал в ее лавку. Здесь поют редко. Только она — иногда тихонько, под пластинку.

Пани Зося молча подошла. Села на стул. Взяла ангела на колени. И — запела. Тихо. Польскую песню — «Кто такой Иисус Христос», старую, костельную, бабушкину.

Ангел молчал. Слушал.

Когда она закончила — глаза снова стали пустые. Отполированные. Без зрачков.

Пани Зося поставила его обратно. На полку.

С тех пор она каждый день — каждый, ровно в семь часов вечера — поет. Польскую песню. Любую. Десять минут. В лавке. Одна.

Лавка работает. Туристы заходят, смотрят, покупают мелочи. Ангела никто не покупает — он не продается. Просто стоит на полке. Иногда — переместится на пять сантиметров. Не больше.

Пани Зосе уже шестьдесят восемь.

Когда она умрет — кто будет петь?

Это ее мучает. Она ищет ученицу. Молодую женщину, которая поет. Чтобы передать.

Пока не нашла.

Если вы заглянете в антикварную лавку на Флорианьской и пани Зося спросит вас, любите ли вы петь — подумайте дважды.

Дубровник в феврале — каменный, серый, мокрый. Туристы приедут только в апреле, до тех пор Старый город принадлежит местным: старушкам, котам, школьникам, рыбакам. Кафе на Страдуне закрываются к восьми, и улицы пустеют, как будто кто-то забрал из них все, кроме каменной кладки.

Ловро был смотрителем маяка на островке Локрум, чуть южнее Дубровника. Ну, не совсем смотрителем — маяк давно автоматический. Ловро жил на Локруме как сторож, обслуживал ботанический сад, отгонял туристов, кормил павлинов (павлинов на Локруме много, они там как сорные птицы). Но маяк — он любил называть себя смотрителем маяка. Так романтичнее.

Ему было пятьдесят восемь. Невысокий, жилистый, с обветренным лицом. Жил в маленьком доме у маяка. Жена жила в Дубровнике — приезжала по выходным.

Любил две вещи: октопусову салату с анчоусами и каперсами (рецепт жены, она его этому учила лет тридцать), и бутылку «Поспа» — маленькое пиво, открыл — выпил, не разводят.

И был у него один клиент.

Каждую ночь — каждую без исключения, в любую погоду — в проливе между Локрумом и материком проходил маленький рыбачий баркас. Старый, деревянный, без огней, с одной мачтой. Он входил в маленькую бухточку Локрума — Подложивку — и оставался там до рассвета. Утром — Ловро ни разу не видел, чтобы он выходил. Просто исчезал.

В бухте никого не было — Ловро спускался каждый день, проверял. Ни баркаса, ни следов на песке.

Но ночью — он видел. С маяка, через бинокль, через старый «Карл Цейс», который отец оставил с югославской армии.

Баркас входил. Бесшумно. Без огней. Около часа ночи, иногда чуть позже.

Ловро записывал в журнал. Это была его привычка — он все записывал. Дата, время входа, погода. Лет восемь записей.

С две тысячи десятого по две тысячи восемнадцатый.

Он не говорил никому. В Хорватии не любят, когда смотрители маяков рассказывают о таких вещах — туристов отпугивает, муниципалитет на тебя смотрит косо. Любо просто записывал.

Потом — в две тысячи восемнадцатом — пришел племянник из Сплита. Студент-историк. Любил местные легенды.

Ловро рассказал ему. Не все. Половину.

Племянник заинтересовался. Полез в архивы.

В старых хорватских хрониках — рукописных, шестнадцатого века — было описание разбойничьего судна. Маленький рыбачий баркас, ускредский, с одной мачтой. Захватывал пассажирские корабли, заходящие в Дубровник. Грабил, убивал, прятался в бухте Локрума. Команда — пять человек, имена не сохранились. Дубровницкая республика боролась с ними тридцать лет — сто пятьдесят пятый — пятьдесят-восьмидесятые годы шестнадцатого века. Поймала. Казнила всех.

Казнили в бухте Подложивке. Повесили на скалах. Тела в воду.

Племянник вернулся в Сплит. Прислал Ловро фотокопии хроник по почте.

Ловро прочел. Сел на крыльце своего дома. Покурил — он редко курил, но в тот вечер.

С моря шел небольшой шторм. Ветер — бора, северо-восточная, не сильная, но настойчивая.

Дома, в маленькой кухне, он включил радио. Там шла русская станция — он любил, и на Адриатике ее ловили хорошо. «Машина Времени».

«Вот, новый поворот,
И мотор ревет.
Что он нам несет —
Пропасть или взлет,
Омут или брод?»

Ловро слушал. Потом встал. Взял бинокль. Поднялся на маяк.

На этот раз он смотрел на бухту с самого начала, с двенадцати ночи.

В час двенадцать баркас вошел. Ровно как всегда.

Ловро смотрел в бинокль.

На палубе он впервые увидел людей. Раньше — никогда. Раньше казалось пусто.

Пятеро. Стояли на палубе. Не двигались. Лиц видно не было — только силуэты.

Баркас вошел в бухту. Бросил якорь.

Люди продолжали стоять.

Ловро смотрел в бинокль до утра. Не отрываясь.

Кошка маяка — толстый черный кот по имени Йован — пришел и сел рядом с ним. Тоже смотрел в сторону бухты. Шерсть на загривке стояла дыбом.

Когда рассвело — баркаса не было. Бухта пустая.

Ловро спустился. Прошел по берегу.

На песке — пять следов. Свежих. Босых. Большие, мужские, идущие от воды вглубь острова.

Слоды кончались у каменной стены — у той самой, где, по хроникам, казнили пиратов в шестнадцатом веке.

Ловро записал в журнал. Закрыл. Отложил. Больше в журнал он не писал.

С тех пор он каждый вечер не смотрит на бухту. Закрывает ставни. Ложится спать рано.

Племянник приехал в две тысячи двадцатом. Спросил:

— Ну как? Видел еще?

Ловро посмотрел на него. Сказал:

— Слушай, парень. Не приезжай больше. Просто не приезжай.

Племянник обиделся. Ушел.

Ловро жил на Локруме еще четыре года. Потом — пенсия, переехал к жене в Дубровник.

Маяк теперь без сторожа. Туристы летом ездят. Бухта Подложивка по-прежнему есть. Туристы там не плавают — она маленькая, и в нее трудно зайти.

Но рыбаки — тех, кто выходит на ночной лов — иногда говорят, что в проливе у Локрума, между часом и двумя ночи, проходит маленький баркас. Без огней. Без шума. С пятью силуэтами на палубе.

И если ты попадешься ему на курс — лучше не смотри. Лучше не смотри.

Будапешт делится на Буду и Пешт, на левый и правый берег Дуная. Пешт — равнинный, шумный, торговый. Проспект Ракоци идет от вокзала Келети к центру, длинный, серый, с домами девятнадцатого века, у которых стены еще помнят пулевые отверстия от пятьдесят шестого. На самом проспекте — не очень. На прилегающих улочках — атмосфера.

Иштван держал часовую мастерскую на улице Резег, в двух кварталах от Ракоци. Маленькая лавочка, табличка «Иштван и сын» (сын давно уехал в Германию, но табличка осталась). Полки часов: настенные, карманные, наручные, башенные, с кукушкой, с боем. Иштвану — семьдесят один. Лысый, толстенький, в кардигане.

Любил три вещи: венгерский гуляш в ресторане «Сегеди» на Дохань (только там, в других — «суп»), палинку из груши «Виламош» — но только одну рюмку перед сном, и тиканье. Часовое тиканье вокруг себя. Без него не мог.

Ему регулярно приносили старые часы. И он регулярно скупал. Особенно — старые будильники, которые шли только на пружине, без батареек.

В две тысячи десятом году к нему пришел человек. Лет пятьдесят. В костюме — приличном, но потертом. Принес семь будильников.

Все семь — старые, конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Производства одной и той же венгерской фабрики «Сечи и Ко», работавшей с восемьдесят восьмого года девятнадцатого века по тысяча девятьсот шестнадцатый.

И все семь были заведены. Все семь шли. Тикали в ящике, который мужчина поставил на прилавок. Семь разных тиканий, чуть-чуть несинхронных — от этого комната заполнялась мерным шорохом, как будто кто-то стучал пальцами по дереву.

И все семь были поставлены на один и тот же час будильника: четыре утра пятнадцать минут.

Иштван удивился.

— Откуда у вас? — спросил он.

— Наследство, — сказал мужчина. — От прадеда. Он был в Будапеште до Первой мировой. Часовой мастер. Тут вот вещи остались.

— Имя прадеда? — спросил Иштван. Из вежливости. И — из любопытства.

Мужчина чуть помедлил.

— Кишш Бела.

Иштван посмотрел на него спокойно. Заплатил за будильники. Договорились.

Мужчина ушел. Кивнул, не попрощавшись словами.

Иштван закрыл лавку на час. Сел в задней комнате. Заварил кофе.

Кишш Бела. Тот самый. До Первой мировой работал в селе Чинкота под Будапештом. Когда его арестовали — в семнадцатом — нашли двадцать четыре женских трупа. В жестяных бочках. Бочки стояли у него на чердаке, в сарае, в подвале. Он их законсервировал — после убийства заливал в бочки бренди, иногда — спирт. Так и хранил.

Его так и не казнили — он, говорят, скрывался. По одной из версий — умер в плену. По другой — после войны жил под чужим именем, до пятидесятых, может, до шестидесятых. Говорят, и до сих пор где-то.

Прадед. Прадед — это значит, что мужчине, который только что вышел из лавки, лет пятьдесят. А прадеду должно быть лет сто пятьдесят, если считать.

Прабабушка — двоюродная — кто угодно. Дальняя родня. Но семь будильников. Все на четыре часа пятнадцать минут.

В архиве полиции — Иштван знал, у него был знакомый — говорилось, что Кишш Бела убивал по ночам. По свидетельствам — между четырьмя и пятью утра. Заводил будильник, чтобы проснуться вовремя, потому что работал он быстро и хотел до рассвета.

Четыре пятнадцать.

Иштван слушал тиканье. Семь будильников в ящике. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Извне, с проспекта Ракоци, доносился городской шум. В кафе напротив играла музыка — он приоткрыл окно. Любэ.

«Выйду ночью в поле с конем,
Ночкой темной тихо пойдем.
Мы пойдем с конем по полю вдвоем,
Ночью в поле звезд благодать,
Никого не надо нам звать»

Иштван слушал. Хороший был мотив. Печальный.

Будильники продолжали тикать.

В половине четвертого ночи — Иштван остался в мастерской до утра, не пошел домой, что-то его держало — будильники зазвенели. Все семь. Одновременно. Ровно в четыре пятнадцать.

Комната задрожала от звона. Семь старых пружинных будильников — это много шума.

Иштван не двинулся.

Кошка лавки — рыжая Дюра, его старая знакомая — проснулась под прилавком, вылезла, села напротив ящика. Уши прижала.

Звон длился минуты три. Потом по очереди начали стихать. Один за другим. Когда замолчал последний — в мастерской осталось только обычное тиканье других часов.

Иштван открыл ящик. Семь будильников лежали ровными рядами. Не отзвонившие. Стрелки — на четырех двадцати.

И еще одно. На циферблате каждого появилась царапина. Маленькая. Свежая. На цифре «4». Как будто кто-то отметил.

Иштван не стал продавать будильники. Не стал и оставлять у себя. На следующий день вынес в мусор — на проспект Ракоци, в большие зеленые контейнеры.

Контейнеры утром забрала мусоровозка. Будильники уехали. Куда? Куда едет городской мусор Будапешта? Полигоны под Печем, может быть. Не важно.

Через неделю в Будапеште пропала женщина. На проспекте Ракоци, рядом с трамвайной остановкой. Ушла из дому в три утра — сказала, что не может спать, выйдет подышать. Не вернулась.

Газеты упомянули вскользь. Полиция искала.

Через месяц — еще одна.

Иштван закрыл лавку. Уехал к сыну в Мюнхен.

Но мужчина, которому пятьдесят лет, в потертом костюме, иногда заходит в часовые мастерские Будапешта, до сих пор предлагает старые будильники. Все они почему-то поставлены на четыре пятнадцать утра.

И все они тикают слишком ровно для своего возраста.

Сеул ночью не спит — это правда, хотя ее повторяют так часто, что она перестает быть правдой. Чонгно — старый район в самом сердце города, между Кенбоккуном и Тондэмуном. Узкие переулки-голмок, неоновые вывески чимджильбанов, паджон в маленьких забегаловках, караоке-норебанги, светящиеся всю ночь.

Мин Сольген работала в круглосуточном «Ю-Эс-Ванс» на углу переулка Самилдэро и улицы Корянгван. Магазин маленький, типичный конбини: рамен, кимбап, пиво, сигареты, носки на случай если порвал свои. Восемь шагов в одну сторону, шесть — в другую.

Ей было тридцать четыре. Закончила филологию, не нашла работы, осталась в магазине — сначала временно, потом надолго. Двенадцать лет.

Ночные смены — ее. С девяти вечера до семи утра. Любила это время. Город спал, или делал вид, что спит. Заходили только три категории: алкаши с задних столиков пивных, таксисты на короткий перерыв, и одинокие — те, кто почему-то не дома в три часа ночи.

Она знала всех.

Такси с пятнадцатого таксопарка — ачжосси Пак, всегда покупает дошираки с яйцом, иногда сигареты «Этта». Алкаш с переулка Накванг — Хен-у, тридцать два пива в неделю, плакал у кассы в две тысячи третьем, когда жена ушла. Бабушка с верхнего этажа — Ли халмонни, ходит в три часа ночи за молоком, спать не может с шестьдесят пятого года, когда брата убили в Корейской войне.

Мин знала их всех. По именам, по покупкам, по смене настроений.

Кроме одного.

Каждую неделю, по вторникам, ровно в три часа тридцать три минуты, в магазин заходил мужчина. Лет тридцать пять. Высокий. Худой. Простое лицо — она не могла его запомнить, что было странно, потому что лица она запоминала.

Он всегда покупал одно и то же: бутылку соджу «Чхамисыль», пачку сигарет «Эссе», шоколадку «Чокопаи», и баночку зеленого чая. Платил наличными. Десять тысяч вон. Сдачу не брал.

Входил, не здоровался. Выходил, не прощался.

Камера у входа фиксировала его. Изображение было мутное — пиксели, ничего конкретного. Лица в кадре не было видно. Хозяин магазина, ачжосси Чо, шутил: «Ему свет от ламп не нравится». Мин не смеялась.

Это продолжалось семь лет.

С две тысячи четвертого по две тысячи одиннадцатый.

Каждый вторник.

Каждый вторник в три тридцать три.

В две тысячи одиннадцатом году, в марте, мужчина не пришел. Один вторник пропустил. Потом второй. Потом — больше никогда.

Мин сначала не заметила. Потом — заметила. Стало... спокойнее. Как будто ушел какой-то фоновый звук, который слышишь, только когда его нет.

В конце апреля Мин читала газету. На развороте — большое дело. Полиция объявила, что задержанный в марте серийный убийца, тридцати пяти лет, признался в восемнадцати убийствах. Преимущественно — женщин, в основном работниц массажных салонов и круглосуточных магазинов. Жертв находили в разных районах Сеула. Полиция связала случаи в две тысячи десятом и взяла его в марте.

Мин смотрела на фотографию. Простое лицо. Не запоминающееся.

Ее лицо.

Не ее — его. Но она поняла, что это он. Тот самый. Который семь лет приходил в ее магазин по вторникам в три тридцать три. Платил наличными. Брал соджу, сигареты, шоколадку и чай.

Мин села на табурет за стойкой.

Каждый вторник.

Семь лет.

Она обслуживала его двести семьдесят четыре раза. Не считая мелких расхождений в счете.

На стеклянной двери магазина играл маленький телевизор. Программа — корейский эфир, но в выпуске новостей крутили клип русского рока (была какая-то дружественная неделя). Кино.

«Перемен! — требуют наши сердца.
Перемен! — требуют наши глаза.
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен —
Перемен!
Мы ждем перемен»

Мин смотрела в окно. По переулку Самилдэро прошел кот — рыжий, грязный, с хромой задней лапой. Сел напротив магазина. Смотрел внутрь.

Мин подумала: ведь он не просто покупал. Он смотрел. Он выбирал.

Он выбирал, к кому потом — потом. Не ко мне. Двести семьдесят четыре раза — и ни разу. Почему?

Она посмотрела на чек ленту. Старая привычка — она всегда сохраняла чеки за смену в коробке под прилавком, для отчетов. Коробка хранилась полгода.

Она нашла ленту за прошлый вторник. Не его. Прошлый — после того, как он перестал ходить.

И еще за более старые. До его исчезновения.

Каждый вторник, в три тридцать три, чек: соджу, сигареты, шоколадка, чай. Десять тысяч вон.

Двести семьдесят четыре чека.

Но в коробке — она пересчитала — оказалось двести семьдесят пять. На один больше. Самый старый чек, от ноября две тысячи третьего года.

Ее лицо.

Постойте. Это до того, как она начала работать в магазине. Она пришла в декабре две тысячи третьего.

Чек был от ноября.

Она посмотрела на дату — там и время. Три часа тридцать три минуты. И — сумма: двенадцать тысяч вон. Не десять. На две тысячи больше.

Что было в наборе? Соджу, сигареты, шоколадка, чай — и пятый предмет. Пакет «50 вон» — самый дешевый, на одну покупку. Она такие давно перестала делать, в две тысячи семь.

Кто его обслужил тогда? Не она. Тогдашняя продавщица.

Мин позвонила Чо-ачжосси, спросила. Он подумал.

— Тогда работала Сонми. Она пропала в декабре две тысячи третьего. Не вышла на смену. Полиция не нашла.

Мин положила трубку.

Кот за стеклом продолжал смотреть.

Через год Мин уволилась. Уехала в Чеджу. Открыла кафе.

В Сеуле все еще работают магазины «Ю-Эс-Ванс». Каждый вторник, в три тридцать три, в каких-то из них продавцы фиксируют непонятную короткую помеху на камере. Никто не заходит. Кассу никто не пробивает. Просто — на секунду — изображение мутнеет.

Потом проходит.

Хельсинки в январе — это не город. Это белая бумага, на которой кто-то рисует черными деревьями. Главная библиотека Ооди на Тееленлахденкату — большое современное здание из дерева и стекла, открытое в две тысячи восемнадцатом. Но рядом с ней, через парк, стоит другое — старое, кирпичное, с пятидесятых годов. Районная библиотека Тееле. О ней знают только местные.

Ханна работала там тридцать четыре года.

Пятьдесят восемь, седые волосы, очки с двойными стеклами (близорукость и пресбиопия одновременно — наказание библиотекаря). Любила ржаной хлеб «Руислимппу» с маслом и солью, черный кофе без сахара, и тишину книжных стеллажей в зимний день, когда снег за окном глушит весь город, и в библиотеке слышно только шорох страниц и тиканье больших часов над выдачей.

Ханна знала всех читателей в лицо. Их было не так много — район небольшой. И вот один читатель ее мучил.

Книга называлась «Эверила, Эверила, Эверила» — финский авангардный роман шестьдесят четвертого года, толстый, серый, никому не интересный. На полке стоял один экземпляр. Его выдавали — Ханна помнила — впервые в восемьдесят четвертом году. И с тех пор он постоянно был на руках.

Каждые два-три месяца — ее приносили. Возвращали в срок. Через несколько недель — снова брали. Один и тот же читатель.

Имя в формуляре: Юхо Сааренмяки. Адрес: Меннингяйскату, 14. Год рождения — сорок третий. Карточка читателя — бумажная, выписанная еще в восемьдесят четвертом, с тех пор не обновлявшаяся.

Ханна не помнила, чтобы видела его лицо. Книгу всегда сдавали в ее отсутствие — клали в окошко возврата. Брали — каким-то образом тоже всегда без нее. Она думала: совпадение. Тридцать лет совпадение.

В две тысячи восемнадцатом году она решила увидеть его.

Когда книгу в очередной раз вернули, Ханна подержала ее две недели на полке. Не выдавала. Поставила скрытую камеру на стеллаже — современную, маленькую, смартфон племянницы.

Через одиннадцать дней книга исчезла с полки. Камера зафиксировала.

Ханна посмотрела запись. На записи — мужчина, лет сорок пять, в пальто, с шарфом, темные волосы, очки. Подходит к полке, берет книгу, идет на выдачу. Камера на выдаче — другой ракурс — записывает, как он подходит. Кладет книгу. Ханны нет — у нее перерыв.

Книгу выдала ее сменщица, Лиена. Лиена даже спросила: «Юхо, как обычно?» Мужчина кивнул. Расписался в формуляре.

Ханна показала запись Лиене. Спросила:

— Это Юхо Сааренмяки?

— Да, конечно. Он у нас тридцать лет.

— Год рождения?

— Сорок третий, — Лиена посмотрела в формуляр.

— Лиена. Этому мужчине на записи лет сорок пять. Год рождения сорок третий — это семьдесят пять лет.

Лиена пожала плечами:

— Ну. Хорошо выглядит.

Ханна не отстала. Поехала по адресу: Меннингяйскату, 14.

Дома по этому адресу не было.

То есть — улица была. Маленькая, в Каллио, недалеко от парка. Дом номер четырнадцать — пустырь. Был дом до семидесятого года, снесли, теперь — асфальт, парковка для жителей соседних домов. Никто там не живет сорок восемь лет.

Ханна вернулась в библиотеку. Вечером, когда осталась одна, открыла архив. Старые карточки восьмидесятых.

Юхо Сааренмяки, год рождения сорок третий, адрес Меннингяйскату, 14. Карточка от октября восемьдесят четвертого года.

И — приписка карандашом, рукой ее предшественницы Мерви, которая умерла лет десять назад: «Странный читатель. Берет только эту книгу. Всегда возвращает. Не разговаривает».

Ханна сидела в пустой библиотеке. За окном — снег, темнота, сорок восьмая параллель, четыре часа дня уже сумерки. На столе — ее радио, маленький «Sangean». Она ловила «Радио Россия» — учила русский еще в восьмидесятые, когда в Финляндию ездили русские туристы, и ей было интересно. Кино.

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
Небесный пастух пасет облака,
Город стреляет в ночь дробью огней,
Но ночь сильней, ее власть велика»

Ханна подумала. Открыла книгу — «Эверила, Эверила, Эверила». Она была толстая, шестьсот страниц, плохая бумага, плохая печать.

На последней странице, после послесловия, было написано карандашом, мелкими буквами:

«Она была хорошая девочка. Я не хотел. Простите.

14.10.1971.»

Ханна листала дальше. На внутренней стороне обложки — другая запись:

«Снова. Простите. Не могу остановиться.

23.04.1976.»

И дальше. И дальше. Записи шли через всю книгу — в полях, между строк. Десятки. Сотни. Последняя — позавчерашним числом. Декабрь две тысячи восемнадцатого.

Ханна закрыла книгу.

Кошка библиотеки — ее привели зимой в восьмой год, черная, с белой манишкой, по имени Капро — пришла и села перед ней. Смотрела внимательно. Не на Ханну. На книгу.

Лампы в зале мигнули.

Ханна положила книгу обратно на стеллаж. На свое место. Между другим финским авангардом, никому не нужным.

На следующее утро книга снова была выдана. Юхо Сааренмяки, формуляр.

Лиена подтвердила:

— Зашел, как всегда. Записался. Унес.

Ханна не стала смотреть запись.

До пенсии ей оставалось три года. Она дотянула. Уехала в Тампере к сестре.

Книга до сих пор в библиотеке Тееле. На полке. Иногда — на руках.

В полицейских отчетах Хельсинки за период с семидесятого года значатся около двадцати женщин, пропавших без следа. Полиция списывает на эмиграцию, на самоубийства, на бытовое.

Юхо Сааренмяки в полиции не числится.

Лиссабон стоит на семи холмах, как Рим, только мокрее. Альфама — самый старый район, лабиринт, в котором жители ориентируются по запахам: тут сардины жарят, тут стирку вешают, тут фаду поют по вечерам. Трамвай номер двадцать восемь карабкается по Руа-да-Кондеш, дребезжа, как старая шкатулка.

Жоао держал кондитерскую на Руа-душ-Бакальяуэрос — в самой нижней части Альфамы, ближе к Тежу. Кондитерская называлась «Падария да Аво» — «Пекарня Бабушки», в честь его бабушки Розы, которая ее открыла в сорок седьмом году.

Жоао пек пастейш-де-ната. Те самые португальские заварные пирожные. Лучшие в районе, многие говорили — лучшие в Лиссабоне, хотя признаваться не хотели, потому что в Белене стоит знаменитая «Каза Пастейш», и положено хвалить ее.

Ему было сорок семь. Не женат. Жил в той же квартире, что и работал: первый этаж — пекарня, второй — дом. Подъемник еды между этажами — старый, еще бабушкин, на тросах.

Любил две вещи: фаду в исполнении Амалии Родригеш (других не признавал, говорил «после Амалии — пустота») и красное вино «Дауро» из лавочки Сезара на углу.

Рецепт пастейш у него был свой. Не от бабушки. Бабушкин — обычный, традиционный. Свой — он разработал в тридцать пять, после смерти матери, когда занялся выпечкой всерьез. Тесто — слоеное, тоньше бумаги. Крем — заварной, с лимонной цедрой и щепоткой корицы. Температура духовки — двести семьдесят градусов. Время — ровно девять минут двадцать секунд.

И еще одно. Он никогда не пек, если у него была свежая рана.

Это была семейная примета. Бабушка говорила: «Кровь в тесте — несчастье на год». Жоао не верил в приметы — но придерживался. Срезал палец, порезал руку — закрывал пекарню на день. Открывал, когда заживало.

В октябре одиннадцатого года к нему пришла клиентка. Молодая женщина, лет двадцать пять, темные волосы, бледная, в черном платье, как из старого фильма. Она стала приходить каждый день. Заказывала шесть пастейш. Платила, никогда не разговаривала, кроме «Боа тарде».

Жоао думал, она в трауре. Не приставал.

В декабре, в холодный день, когда с Тежу дул сырой ветер, он порезал палец, нарезая лимонную цедру. Глубоко. Кровь капнула в крем. Одна капля.

Он посмотрел.

Капля — маленькая, красная — растворилась в желтой массе. Не было видно.

Жоао постоял. Подумал. Бабушкина примета. Закрыть пекарню?

Но завтра — Святой Николай, заказов много. Денег и так не хватало. Он не закрыл. Он размешал. Испек. Продал.

Вечером, когда мыл посуду, по радио шел вечерний эфир. Сосед-радиолюбитель ловил пиратскую станцию — у нее была странная программа, русский рок и португальские субтитры. ДДТ.

«Это все, что останется после меня,
Это все, что возьму я с собой»

Жоао мыл противни. Не слушал толком.

На следующий день женщина в черном пришла. Купила шесть пастейш. Молча. Ушла.

Вечером — стук в дверь. Жоао открыл. На пороге — она. Без пакета. С чем-то завернутым в газету.

— Сеньор Жоао. Вы испекли вчера с кровью. Я знаю.

— Откуда?

— Я чувствую. Я все чувствую.

Она развернула газету. В ней лежали те самые шесть пастейш. Со вчерашнего дня. Не съеденные. Они были — он смотрел и не верил — целые. Не зачерствели. Не покрылись плесенью. Свежие.

— Я не ем такое, — сказала она. — Я не могу. Но я не могу и выкинуть. Возьмите обратно. Сожгите.

— Я... — начал Жоао.

Женщина смотрела на него очень спокойно. Глаза у нее были — он только сейчас заметил — слишком темные. Без зрачков. Просто черные.

Кошка во дворе — рыжая, чужая, не его — забралась за ее спину, посмотрела на пастейш в газете и зашипела. Долго, утробно.

— Меня зовут Розалинда, — сказала женщина. — Я ваша бабушка. Я умерла в шестьдесят восьмом. Вы меня не помните, вы были маленький.

Она положила газету на порог и пошла прочь. Свернула в переулок. Исчезла.

Жоао стоял в дверях. На улице холодало. Тежу шумел вдалеке.

Он взял газету. Внес в дом. Развернул камин. Сжег все шесть пастейш — они горели странно, дольше обычного, как будто внутри был жир, не крем.

С тех пор он соблюдает примету. Если порез — не печет. Если нарыв — не печет. Даже если заусенец — день перерыв.

Кондитерская работает. Туристы хвалят. Пастейш-де-ната «Падария да Аво» — лучшие в Альфаме.

Иногда, очень редко, к нему приходит женщина в черном. Ничего не покупает. Просто стоит у витрины. Смотрит. Уходит.

Жоао кивает ей. Она кивает в ответ.

Это его бабушка. Они теперь хорошо ладят.