Лента контента

Дубровник в феврале — каменный, серый, мокрый. Туристы приедут только в апреле, до тех пор Старый город принадлежит местным: старушкам, котам, школьникам, рыбакам. Кафе на Страдуне закрываются к восьми, и улицы пустеют, как будто кто-то забрал из них все, кроме каменной кладки.

Ловро был смотрителем маяка на островке Локрум, чуть южнее Дубровника. Ну, не совсем смотрителем — маяк давно автоматический. Ловро жил на Локруме как сторож, обслуживал ботанический сад, отгонял туристов, кормил павлинов (павлинов на Локруме много, они там как сорные птицы). Но маяк — он любил называть себя смотрителем маяка. Так романтичнее.

Ему было пятьдесят восемь. Невысокий, жилистый, с обветренным лицом. Жил в маленьком доме у маяка. Жена жила в Дубровнике — приезжала по выходным.

Любил две вещи: октопусову салату с анчоусами и каперсами (рецепт жены, она его этому учила лет тридцать), и бутылку «Поспа» — маленькое пиво, открыл — выпил, не разводят.

И был у него один клиент.

Каждую ночь — каждую без исключения, в любую погоду — в проливе между Локрумом и материком проходил маленький рыбачий баркас. Старый, деревянный, без огней, с одной мачтой. Он входил в маленькую бухточку Локрума — Подложивку — и оставался там до рассвета. Утром — Ловро ни разу не видел, чтобы он выходил. Просто исчезал.

В бухте никого не было — Ловро спускался каждый день, проверял. Ни баркаса, ни следов на песке.

Но ночью — он видел. С маяка, через бинокль, через старый «Карл Цейс», который отец оставил с югославской армии.

Баркас входил. Бесшумно. Без огней. Около часа ночи, иногда чуть позже.

Ловро записывал в журнал. Это была его привычка — он все записывал. Дата, время входа, погода. Лет восемь записей.

С две тысячи десятого по две тысячи восемнадцатый.

Он не говорил никому. В Хорватии не любят, когда смотрители маяков рассказывают о таких вещах — туристов отпугивает, муниципалитет на тебя смотрит косо. Любо просто записывал.

Потом — в две тысячи восемнадцатом — пришел племянник из Сплита. Студент-историк. Любил местные легенды.

Ловро рассказал ему. Не все. Половину.

Племянник заинтересовался. Полез в архивы.

В старых хорватских хрониках — рукописных, шестнадцатого века — было описание разбойничьего судна. Маленький рыбачий баркас, ускредский, с одной мачтой. Захватывал пассажирские корабли, заходящие в Дубровник. Грабил, убивал, прятался в бухте Локрума. Команда — пять человек, имена не сохранились. Дубровницкая республика боролась с ними тридцать лет — сто пятьдесят пятый — пятьдесят-восьмидесятые годы шестнадцатого века. Поймала. Казнила всех.

Казнили в бухте Подложивке. Повесили на скалах. Тела в воду.

Племянник вернулся в Сплит. Прислал Ловро фотокопии хроник по почте.

Ловро прочел. Сел на крыльце своего дома. Покурил — он редко курил, но в тот вечер.

С моря шел небольшой шторм. Ветер — бора, северо-восточная, не сильная, но настойчивая.

Дома, в маленькой кухне, он включил радио. Там шла русская станция — он любил, и на Адриатике ее ловили хорошо. «Машина Времени».

«Вот, новый поворот,
И мотор ревет.
Что он нам несет —
Пропасть или взлет,
Омут или брод?»

Ловро слушал. Потом встал. Взял бинокль. Поднялся на маяк.

На этот раз он смотрел на бухту с самого начала, с двенадцати ночи.

В час двенадцать баркас вошел. Ровно как всегда.

Ловро смотрел в бинокль.

На палубе он впервые увидел людей. Раньше — никогда. Раньше казалось пусто.

Пятеро. Стояли на палубе. Не двигались. Лиц видно не было — только силуэты.

Баркас вошел в бухту. Бросил якорь.

Люди продолжали стоять.

Ловро смотрел в бинокль до утра. Не отрываясь.

Кошка маяка — толстый черный кот по имени Йован — пришел и сел рядом с ним. Тоже смотрел в сторону бухты. Шерсть на загривке стояла дыбом.

Когда рассвело — баркаса не было. Бухта пустая.

Ловро спустился. Прошел по берегу.

На песке — пять следов. Свежих. Босых. Большие, мужские, идущие от воды вглубь острова.

Слоды кончались у каменной стены — у той самой, где, по хроникам, казнили пиратов в шестнадцатом веке.

Ловро записал в журнал. Закрыл. Отложил. Больше в журнал он не писал.

С тех пор он каждый вечер не смотрит на бухту. Закрывает ставни. Ложится спать рано.

Племянник приехал в две тысячи двадцатом. Спросил:

— Ну как? Видел еще?

Ловро посмотрел на него. Сказал:

— Слушай, парень. Не приезжай больше. Просто не приезжай.

Племянник обиделся. Ушел.

Ловро жил на Локруме еще четыре года. Потом — пенсия, переехал к жене в Дубровник.

Маяк теперь без сторожа. Туристы летом ездят. Бухта Подложивка по-прежнему есть. Туристы там не плавают — она маленькая, и в нее трудно зайти.

Но рыбаки — тех, кто выходит на ночной лов — иногда говорят, что в проливе у Локрума, между часом и двумя ночи, проходит маленький баркас. Без огней. Без шума. С пятью силуэтами на палубе.

И если ты попадешься ему на курс — лучше не смотри. Лучше не смотри.