Лента контента

Есть писатели, которых хоронят с почестями, а потом забывают. Есть такие, кого забывают при жизни, а потом хоронят с почестями — посмертно, чтобы не мешали. Педро Кальдерон де ла Барка — случай третий: его хоронили дважды, при жизни и после смерти, — и оба раза не вышло. Он возвращается.

345 лет прошло со дня его смерти — 25 мая 1681 года, Мадрид. Умер в 81 год, что для XVII века было почти неприличной дерзостью по отношению к судьбе. Написал больше ста пьес, семьдесят с лишним одноактных религиозных действ — аутос сакраменталес, — при этом успел повоевать, постричься в священники, пережить потерю незаконнорождённого сына (которого, впрочем, официально признал) и сочинить то, что сегодня ставят в театрах от Бразилии до Японии.

Не потому что он был «важным». А потому что угадал вопрос, который нас беспокоит до сих пор.

Его главная пьеса — «Жизнь есть сон». 1635 год. Принц Сехизмундо с рождения заперт в башне: придворные астрологи нагадали отцу-королю — сын вырастет тираном. Отец перестраховался. Разумно, если забыть, что это жестокость. Сехизмундо растёт в цепях, не зная, кто он такой и зачем существует. Его выпускают — ненадолго, как эксперимент. Он ведёт себя действительно жутко. Его снова усыпляют, возвращают в башню. Он просыпается и думает: а было ли это вообще? Или приснилось?

Вот где Кальдерон попал точно в нерв. Не в политику, не в религию — а в это тошнотворное, мерзко-знакомое ощущение: «а я вообще живу, или только думаю, что живу?» Сегодня это называют диссоциацией. Или кризисом среднего возраста. Или — если честнее — воскресным похмельем экзистенциального характера.

Про Кальдерона любят говорить «барочный гений испанского Золотого века» — и тут же начинают зевать, потому что звучит как надпись на музейной табличке. Да, барокко. Да, Лопе де Вега был его предшественником. Всё правда — и всё это не имеет значения, если не понять одно: Кальдерон написал первый по-настоящему философский триллер европейского театра. «Жизнь есть сон» — не благочестивая пьеса о тщете мирского. Ну, формально — да, именно о том. Но под этим слоем лежит нечто гораздо более беспокойное. Нечто, что Шопенгауэр потом назовёт «волей», Ницше — «вечным возвращением», а братья Вачовски — Матрицей.

Шопенгауэр прямо говорил: Кальдерон — один из его главных источников. Мир как представление. Жизнь как сон — не метафора, а структурная концепция. Немецкий философ читал испанского драматурга XVII века так, будто тот писал специально для него; такое бывает раз в столетие. В «Рождении трагедии» у Ницше — прямые отсылки к Кальдерону. Не как к иллюстрации, а как к исходнику. Аполлонические иллюзии — это и есть сон Сехизмундо. Хотите понять, откуда у Ницше эта раздражающая привычка говорить, что жизнь прекрасна именно потому что иллюзорна? Вот откуда.

Совсем другой разговор — «Стойкий принц». Дон Фернандо, португальский инфант, попадает в плен к маврам в Северной Африке. Ему предлагают свободу в обмен на один город. Он отказывается. Умирает в плену. Медленно, достойно, почти с улыбкой. Звучит как агитка. Но Кальдерон делает вещь неожиданную: Фернандо боится. Ему плохо. Ему одиноко. И он всё равно выбирает — не из тупого упрямства, а из понимания, что некоторые вещи важнее собственного комфорта.

Неудобная идея — в нашу эпоху самозаботы, приоритизации личного благополучия и инфопространства, где главная добродетель — «выстраивать границы». Кальдерон на это, думается, ответил бы что-то не очень вежливое. Жаль, что умер в 1681-м.

Ещё про него важно: Кальдерон был человеком противоречий — и не стеснялся этого. Солдат — и священник. Писал светские комедии плаща и шпаги для широкой публики — и сакральные аутос для церкви. Умел делать смешное: в «Жизни» есть персонаж Клотальдо, воспитатель Сехизмундо, который регулярно попадает в дурацкие ситуации, есть любовные интриги и путаница с личностями. Кальдерон знал: если зрителю скучно — он уходит. Неважно, насколько глубокая мысль. Это урок, который половина современных «серьёзных» авторов не усвоила.

Влияние этого испанца сегодня — не только театральные постановки. Это кино. Сюжет «человек не знает, реален ли его мир» — от «Матрицы» до «Начала» Нолана — восходит к тому же вопросу, который задал Сехизмундо, стоя в башне в оковах. Нолан, вероятно, не читал Кальдерона напрямую. Но идеи путешествуют странным образом: через Шопенгауэра, через Кафку, через Беккета, через десятки промежуточных голосов — и всплывают в другом месте, в другое время, в другой форме.

25 мая 1681 года. Мадрид. Старый священник умирает, не закончив последнее аутос. По одной версии — пьеса осталась без финала, ученики дописали за него. По другой — он всё-таки закончил, просто не успел записать. Кто теперь проверит.

А мы живём в мире, где каждый носит в кармане устройство, показывающее тщательно собранную иллюзию реальности. Алгоритмы решают, что ты видишь. Что ты думаешь важным. Что — нет. Сехизмундо был заперт в башне помимо своей воли. Мы заперли себя сами — и ещё заплатили за подписку.

Кальдерон написал об этом в 1635 году. Просто другими словами. И знаете что — немного пугает. В хорошем смысле. Так и должна работать хорошая книга.

Педро Кальдерон де ла Барка умер 25 мая 1681 года. Тихо, восьмидесяти одного года от роду, в Мадриде, будучи придворным капелланом — что само по себе история, потому что до капеллана он был солдатом, участником военных кампаний в Италии и Фландрии и человеком, однажды преследовавшим противника по дуэльному делу прямо в монастырь, вызвав скандал на весь Мадрид. Никакого финального аккорда: просто лёг и перестал дышать, как будто сам поставил точку в главной мысли своей жизни.

Триста сорок пять лет прошло.

А его главный вопрос — «а что если это всё сон?» — до сих пор сверлит в голове людей, которые никогда в жизни не открывали испанскую драматургию XVII века. Сехисмундо из пьесы «Жизнь есть сон» (1635) просыпается во дворце после многолетнего заключения в башне, ведёт себя чудовищно, его усыпляют и возвращают обратно. Проснувшись снова, он думает: ну всё, значит, сон. Значит, нужно просто делать добро — не ради награды, а потому что даже если это и сон, пусть хотя бы хороший.

Это Кант в испанском костюме. Только живее, и с куда лучшими монологами.

Кальдерон — не забытый провинциал с одной пьесой. Он один из двух столпов испанского «Золотого века»: если Лопе де Вега взял количеством (говорят, около пятисот пьес — человек явно не страдал перфекционизмом), то Кальдерон взял качеством. Сто восемь комедий, семьдесят аутос сакраменталес — религиозных аллегорических представлений, которые давали прямо на городских площадях на праздник Тела Христова. Шиллер восхищался, Гёте переводил, Шопенгауэр цитировал Сехисмундо с такой интенсивностью, что читателю становилось немного не по себе. Август Вильгельм Шлегель в 1809 году в своих венских лекциях поставил Кальдерона вровень с Шекспиром. Это, мягко говоря, не мелкое заявление.

Вторая обязательная пьеса — «Стойкий принц», 1629 год. Дон Фернандо, португальский инфант, попадает в плен к маврам в Северной Африке. Ему предлагают свободу в обмен на передачу Сеуты. Он отказывается. Умирает в плену. Конец. Звучит как провал сюжета — ни неожиданного поворота, ни спасения в последний момент, ни хеппи-энда. Но именно это и делает пьесу странно тяжёлой: вот человек, который просто не предаёт. Без торга, без надежды, без зрителей. Принципиальность без выгоды — это, честно говоря, производит впечатление куда сильнее любого хэппи-энда.

Гротовский.

Ежи Гротовский — польский режиссёр, которого Питер Брук называл «самым важным человеком в современном театре» — взял «Стойкого принца» в 1965 году и сделал из него лабораторный опыт. Никаких декораций, никакого обычного театрального устройства: зрители смотрели через деревянный барьер сверху вниз, как подглядывающие за чем-то запрещённым. Риссьярд Цесляк в главной роли — два с половиной часа без антракта, на пределе физических и психических возможностей. Спектакль объездил весь мир и до сих пор считается вершиной европейского театрального авангарда. Четырёхсотлетний испанский текст; польская труппа; холодная война. Кальдерон и не подозревал, что это возможно.

Вот ещё деталь, которая обычно выпадает из популярных биографий. В 1651 году, в пятьдесят лет, Кальдерон принял сан священника. До этого — солдат, дуэлянт, скандалист, автор пьес на грани фола с точки зрения церковных нравов. После — тихий капеллан в Толедо, потом почётный придворный капеллан в Мадриде. Большинство великих пьес написано до рукоположения. И ни одной он не отрёкся, ни одной не переписал задним числом в угоду новому статусу. Это, если задуматься, тоже определённая позиция.

А что сейчас? «Жизнь есть сон» ставят в среднем раз в сезон где-нибудь в Европе — в 2023-м Национальный театр Великобритании выпустил новую версию, в России с этим текстом работал Юрий Бутусов. Симуляция реальности, тюрьма как метафора сознания, власть как иллюзия, выбор в условиях полной неопределённости — всё это сейчас не требует перевода на современный язык. Текст уже говорит сам, без посредников.

Триста сорок пять лет со дня смерти — дата, которая по всем расчётам должна остаться академической. Юбилей для диссертаций, конференций, пресс-релизов от кафедр романистики. Но что-то в этом человеке сопротивляется архивной пыли: то ли потому что вопрос «а вдруг это всё сон?» с каждым годом задаётся всё громче — в философии разума, в дискуссиях об искусственном интеллекте, в каждом третьем разговоре, где кто-то смотрит в телефон и говорит «реальность — это конструкт», как будто сам придумал.

Он знал. Просто знал это первым. И ещё — что делать с этим знанием: не паниковать, а вести себя так, как если бы всё настоящее. Потому что, может, так и есть. А может, нет. Но выбор у нас всё равно только один.