Лента контента

Здоровьем своим я, братцы мои, гордился тихо, но твердо. Другой в мои пятьдесят девять уже кряхтит, по поликлиникам ходит, как на службу, и всякую свою болячку носит перед собой, будто орден. А я не таковский. Я по лестнице — через ступеньку. Я зимой без шапки. Я, ежели хотите знать, однажды целый шкаф на пятый этаж один занес и даже не присел потом.

Вот этой самой гордостью я и погорел.

Зять мой, Эдик, поднес мне на именины весы. Не простые — умные. Стеклянные, с подсветочкой, две тыщи девятьсот девяносто, он и цены не скрывал, скорее наоборот. «Это, папа, — говорит (он меня папой зовет, хотя какой я ему папа), — не весы. Это целая диагностика. Жир посчитает, воду, мышцу. И возраст скажет».

— Какой такой возраст? — спрашиваю. — Я свой возраст и без стекляшки знаю, он в паспорте записан.

— Биологический, — говорит Эдик и глазами эдак поиграл. — Сколько организму лет по факту.

Тут я, не скрою, внутренне приосанился. По факту-то, прикидываю, мне лет сорок, самое большее сорок два. Шкаф-то кто нес.

Поставили мы весы в коридоре. Эдик в телефон мой чего-то натыкал, свел приложение «Здоровье Плюс» с нашим семейным чатом — а чат у нас зовется «Наши (без политики)», — и говорит: вставай, папа.

Встал.

Оно загудело. Засветилось снизу синеньким. Подумало — долго, будто с мыслями собиралось. А потом в телефоне у меня выскочило число. И было то число — семьдесят один.

Семьдесят. Один.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Я на себя гляжу — вот он я, в майке, рука в плече играет. А машина мне, выходит, двенадцать годов сверху накинула, да еще в общий чат это выложила: «Папа прошел измерение. Биовозраст: 71».

Телефон тут же и затренькал. Людмила, дочь: «Пап, ты как?? может к врачу». Свояченица из Луги: «Берегите себя». Эдик вслух хмыкнул и отвернулся к окну — чтоб, значит, я лица его не видел.

Ну уж нет, думаю. Это мы еще поглядим, кто тут семьдесят один.

И началась у меня война. С машиной. На измор.

Кефир я завел однопроцентный. Сахар из чаю убрал — пил горькую бурду и терпел, будто пил не чай, а принцип. Выходил во двор и нарезал круги вокруг трансформаторной будки, тыщу шагов, две, восемь — пока в глазах не зарябит. Соседка Рая с первого спрашивает: «Чего кружите, Семеныч?» А я ей с достоинством: «Моцион». Пускай думает.

Каждое утро — на весы. Натощак, в одних трусах, выдохну весь воздух досуха, аж до звона в ушах, и встаю: ну?

Семьдесят. Потом снова семьдесят один. Потом — обидно до слез — семьдесят два.

Две недели я так себя мучил. Исхудал. Под глазами легло. Майка, которой я давеча гордился, обвисла на мне, как флаг в безветрие. А число не шло. Стояло, проклятое, будто вкопанное, и в общий чат каждое утро рапортовало мой позор на всю родню.

Людмила вся извелась. В воскресенье собрала стол — «просто повидаться, пап», а у самой в глазах уже вся моя будущая болезнь написана. Сидим. Эдик жует. И я возьми да и ляпни, с горечью:

— Вот и живи после этого честно. Шкафы ношу, а машина мне семьдесят два пишет.

Эдик жевать перестал. Взял мой телефон. Полистал. Брови поднял.

— Пап, — говорит осторожно, — а ты на весы как встаешь?

— Как-как. Ногами.

— Босиком?

Тут я и запнулся.

Потому что — нет. Не босиком. Пол-то в коридоре холодный, плитка. Я на весы завсегда в носках вставал. В шерстяных. Клавдия покойница вязала, толстые, на два пальца войлок.

— Так оно ж, — говорит Эдик и чуть не плачет со смеху, — оно ж через ступни меряет. Током легонько пускает, жир считает. А ты ему шерсть подставляешь. Оно и считает твои носки за сплошное сало. Вот тебе и семьдесят два.

Тишина за столом.

Пошли мы всем столом в коридор. Содрал я носки — впервые за две недели босыми пятками на холодное стекло. Оно загудело. Задумалось. И выдало:

Пятьдесят два.

Пятьдесят два, братцы! На семь лет моложе паспорта! Я эти носки с пола поднял, как вещественное доказательство, и всем в лицо тыкал: вот он, вот кто меня старил, враг рода человеческого, войлок!

И тут же, не отходя, отбил в чат «Наши (без политики)»: «Произведено повторное измерение. Биовозраст: 52. Прошу учесть».

Только родня уже не поверила. Людмила вздохнула: «Пап, ну сломались весы, бывает». Свояченица из Луги прислала картинку с котиком и подписью «главное — здоровье». А Эдик весь вечер хихикал в кулак.

Вот и выходит, братцы: две недели я на кефире молодость себе отвоевывал, отвоевал на целых семь лет, а поверили мне только когда было семьдесят два. В носках.

Носки я, между прочим, выкинул. А машину оставил. Пущай знает, кто в доме сорока лет.

Бережливым человеком я, братцы мои, слыву давно. И заслуженно. Другой в магазин зайдет — хватает что подвернется, рот разинул, несет к кассе без разбору, будто ему деньги с неба валятся. А я не таковский. Я каждую цифру взглядом пощупаю, прежде чем в корзину положить. Копейка счет любит. Это еще отец мой говаривал, царствие ему.

Вот через эту самую любовь к счету я в прошлую субботу и погорел. С одной банкой кофе, которого я, между прочим, и не пью.

Послала меня Клавдия за маслом. «Сливочного, — говорит, — грамм двести, да хорошего, не маргарину какого». И список в руку сунула: масло, батон, сметана. Три слова. Казалось бы, что тут можно испортить.

Много.

Прихожу я в «Две корзины» — это у нас супермаркет такой, новый, при самом въезде. Там все по последней моде. Ценников бумажных уж и нету — висят вместо них черные дощечки, а на дощечках циферки горят, вроде как в метро поезда объявляют. И циферки эти, братцы мои, сами собой меняются. Стоишь, глядишь на нее, на дощечку, — а она вдруг щелк, моргнула — и уже другое число на тебя смотрит. Без всякого, заметьте, продавца. Само.

Вот тут-то во мне все и поднялось.

Иду я, стало быть, к маслу. А по дороге — кофе. Стоит банка, «Утренняя бодрость», жестяная, с петухом, и на дощечке под ней: триста восемьдесят девять. Я остановился. Не то чтобы мне этот кофе нужен был — давление у меня, мне кофе доктор еще при прежнем начальнике запретил. А просто цена уж больно к глазу прилипла. Приятная цена, круглая почти. Я ее, можно сказать, глазом взял на сохранение.

Положил масло в корзину. Батон взял. Оборачиваюсь на тот кофе — так, попрощаться по-человечески.

А там четыреста девятнадцать.

В груди у меня что-то дернулось, как поплавок, когда клюет. Я ведь своими глазами видал триста восемьдесят девять! Минуты не прошло — а оно на тридцать рублей вспухло. При мне. Нахально. Будто я слепой стою.

— Это как же понимать? — говорю я вслух, но пока еще тихо, для себя.

Огляделся — народ ходит, катит тележки, никому и дела нет, что у них над головой справедливость на тридцать рублей обокрали. Эх, думаю. Люди.

Ищу главную. Нахожу. Стоит у кассы барышня в зеленой жилетке, бейджик: «Римма, старший смены». Я к ней.

— Римма, — говорю, — голубушка. Там у вас кофе с петухом. Я минуту назад читал — триста восемьдесят девять. Отвернулся — четыреста девятнадцать. Как это прикажете называть?

Она и бровью не ведет.

— Динамическое, — говорит, — ценообразование. Цена меняется автоматически. Акция закончилась.

— Какая акция, — я говорю, — когда я при ней присутствовал? Я свидетель! Вот этими глазами!

— Мужчина, — говорит Римма устало, — так система работает. Я вручную ничего не меняю.

Ну тут меня, братцы, и понесло. Это, значит, машина цифру крутит, а живой человек стой и утрись? Это, значит, железная дощечка со мной, с ветераном отдела снабжения, в прятки играть будет? Не выйдет.

— Хорошо, — говорю я с достоинством. — Тогда я эту цену караулю. Пока вы мне мой законный триста восемьдесят девять не пробьете — я с места не сойду.

И встал. Корзину свою — с маслом, с батоном — на пол поставил, у самой полки, чтоб руки свободные. Телефон достал, цифру сфотографировал — для прокурора, если что. Стою, как часовой у знамени.

Минут десять стоял. Или пятнадцать. Народ собираться начал — всем интересно, когда бесплатно скандалят. Какая-то старушка меня поддержала, говорит: «Правильно, сынок, их жуликов только так и надо». Приятно. Молодой парень, наоборот, хмыкнул и дальше покатил — ну и бог с ним, с несознательным.

Пришел охранник. Пришел какой-то в галстуке, по телефону кому-то докладывал: «тут мужчина у кофе…». А я стою. Принцип.

И знаете — сломал я их. Через полчаса этот, в галстуке, рукой махнул: пробейте, говорит, ему за триста восемьдесят девять, пусть идет с богом. Отвязался чтоб.

Победа.

Взял я эту банку с петухом — теплую уже стала, я ее, оказывается, все это время в кулаке грел, — понес к кассе. Триумфатор. Выбил чек, сложил в пакет, домой шагаю и сам с собою разговариваю: «Это тебе, Клавдия, не муж, а кремень. Меня машина не объедет».

Прихожу. Выкладываю на стол банку.

Клавдия глядит.

— Это что?

— Это, — говорю, — победа. Я им цену на тридцать рублей сбил. Принципиально.

— А масло где? Батон? Сметана?

И тут у меня под ребрами похолодело. Корзину-то я, братцы мои, на пол поставил. У полки. Когда в часовые заступал. Да там, у кофе с петухом, и оставил — с маслом, с батоном, со всем списком. А пока я справедливость выстаивал, подошел, видать, их работник в фартуке да и разложил все обратно по полкам — чего, мол, корзина без хозяина стоит.

Пришел я, значит, из магазина с одной банкой кофе за триста восемьдесят девять рублей. Кофе, который мне доктор запретил. Без масла, без батона, без сметаны. Зато с принципом.

Стоит теперь эта банка на полке в кухне. Не пью я ее. И выбросить рука не поднимается — все ж таки трофей. Пускай стоит. Петух на ней такой, знаете, гордый. Весь в меня.

Экономным человеком я, братцы мои, слыву давно и заслуженно. Другой получку получит — и ну сорить: то одно купит, то другое, живет, прямо скажу, как мотылек над лампой. А я не таковский. Я копейку уважаю. Копейка, она ведь тоже, если вдуматься, человек — ее беречь надо, а не кидать куда попало.

Вот на этой самой бережливости я прошлой весной и погорел.

Висело в нашем супермаркете «Пятачок» объявление. Яркое такое, с картинкой. И сообщалось в нем, что за каждые пятьсот рублей в чеке магазин выдает покупателю одну наклеечку. А как соберешь сорок штук да вклеишь в особый альбомчик — получай, дорогой товарищ, немецкий кухонный нож. Бесплатно. Задаром. Сталь, рукоять с дырочками, лезвие — на картинке он аж светился, этот нож, будто его святые держали.

Я прочитал. Постоял. Прочитал еще раз.

И что-то во мне екнуло.

Нож, братцы, в хозяйстве вещь первая. У меня дома чем режут? Одним. Тупым. Он еще от тещи остался, царствие ей, и резал он так, будто не режет, а уговаривает. А тут — немецкий. Даром. За покупки, которые я и без того совершаю.

«Люся, — говорю кассирше, — а наклеечки где дают?»

Люся, не поднимая глаз, сунула мне три бумажки и альбомчик.

И вот тут, дорогие товарищи, во мне и проснулся азарт. Нехороший такой, под ложечкой свербящий азарт. Потому как в чеке у меня в тот день вышло тысяча двести. Две наклейки с хвостиком. А округляют-то, оказывается, вниз. За лишние двести рублей — шиш.

Стал я, стало быть, округлять. В свою пользу.

Беру кефир. Беру второй кефир — не потому, что надо, а чтоб чек до ровной полтыщи дотянуть. Беру печенье, которого отродясь не ел. Беру соус корейский, острый, с иероглифом — на кой он мне? А на тот, что до наклейки восьмидесяти рублей не хватало.

Клавдия моя, супруга, глядит на эти пакеты и спрашивает тихо: «Гриша, это что?»

«Это, — отвечаю с достоинством, — инвестиция. В нож».

Она помолчала. Потом говорит: «У нас уже три соуса с иероглифом». Я на это ничего не ответил. Стратегу некогда объясняться.

А тут еще сосед мой, Веерхоласьев из сорок первой, тоже, выяснилось, копит. Встретились мы с ним у кассы, альбомчики из карманов торчат — ну чисто два шулера. «Сколько?» — спрашивает он. «Тридцать одна», — вру я, а у самого двадцать восемь. «А у меня тридцать четыре», — говорит он и так это глазами поводит, с превосходством.

Все. После этого я уже не покупал. Я воевал.

Месяц воевал. Полтора. Домой тащил такое, что Клавдия только руками всплескивала: гречки — на роту, лимонной кислоты — восемь пачек, какой-то крем для рук мужской, хотя я кремом сроду не мазался. Домовой чат и тот загудел: «Григорий Палыч, вы не на оптовую базу устроились?» А я помалкивал. Я к цели шел.

И вот он, день триумфа. Сорок наклеек. Альбомчик полный, тугой, как генеральский китель. Несу я его к стойке, где девушка в фартучке выдает призы, и несу бережно — будто полную ложку супа через всю квартиру.

«Нож, — говорю, — немецкий. Вот».

Девушка полистала, кивнула, достала коробочку. Нож и вправду хорош. Светится. Я его взял — и аж слеза навернулась от гордости. Задаром ведь. Своим, можно сказать, терпением взял.

Стою, любуюсь. А рядом, на полке, вижу — лежат такие же. В точности. И ценник: «Нож кухонный немецкий — 349 руб.».

Я на ценник посмотрел. Потом на нож. Потом на тележку свою, где восьмая пачка лимонной кислоты.

«Девушка, — говорю осторожно, — а это тот же самый?»

«Тот же», — говорит.

Стал я тут, братцы, в уме считать. Сорок наклеек — это, значится, двадцать тысяч честных покупок. Да сверху, что я для ровного счета набрал, — еще тысяч на двадцать всякой дряни, которую Клавдия теперь соседям раздает.

Сорок тысяч.

За нож в триста сорок девять рублей.

И знаете, что обиднее всего? Я этим ножом в тот же вечер палец порезал. Хлеб резал. Он, немецкий, острый, зараза, — не то что теща.

Так что берегите копейку, товарищи. А то она вас сама сбережет — до самого дна.

Звонит мужик в банк:
– С карты каждый месяц уходит триста рублей. Какая-то подписка. Отключите немедленно.
– Сейчас гляну… Так это подписка на отключение лишних подписок.
– Чего?! Вот ее первой и отключите!
– Не можем. Она как раз себя первой и отключит. А за ней все остальное посыплется.
– Так я ж за это и плачу — чтоб посыпалось!
– Нет. Вы платите, чтоб держалось. Триста рублей — и спите спокойно.

Девять лет сижу диспетчером лифтов в Омске, на левом берегу. Контора в подвале, рация, чайник с накипью толщиной в палец и телефон, который звонит ровно тогда, когда откусил от бутерброда.

Было это в пятницу, около половины седьмого. Звонок: на Лермонтова лифт встал между шестым и седьмым, внутри один человек, голос бодрый, но какой-то картонный, как у ведущего, которому забыли выдать текст.

Выехали с Ильдаром, механиком. Руки у него золотые, язык еще лучше: когда он ругается на редуктор, редуктор, по-моему, краснеет. Подходим к шахте, стучим по двери. Изнутри:

— Вы там побыстрее можно?

И тут я узнаю голос. Виктор Палыч. Председатель ТСЖ. Тот самый, который три года не подписывал замену станции управления: «Дорого, потерпят, ходит же». Ходит. Вот, пожалуйста, как он ходит.

Дальше скучная техника, пересказывать не стану. Скажу только: плата жива, а вот реле сгорело, и за новым пришлось ехать через весь город на Ильдаровой «Ниве» — сорок минут туда, сорок обратно, плюс пробка на мосту (в Омске мост — это не сооружение, а судьба). Итого два часа сорок.

Телефон у Палыча сел на двадцатой минуте: он им светил, хотя лампочка в кабине и так горела. Привычка, наверное. Остался один на один со стенами.

А стены в нашей кабине — отдельная литература. Одиннадцать лет жильцы писали на них все, что думают: маркером, шариковой ручкой, один особо упорный — лаком для ногтей. «Кнопка пятого этажа не работает, позор!» «Палыч, верни деньги за домофон». «Лифт как мой муж: едет, когда сам захочет». И чей-то номер телефона с приписью: «Звоните, если вы нормальный председатель».

Когда мы наконец раздвинули двери ломом, Палыч стоял, прижавшись лбом к стене. Шевелил губами. Дочитывал.

— Ну что, живой? — спрашивает Ильдар.

— Живой, — говорит Палыч. — Слушайте, я десять лет эти жалобы у себя в ящике не читал. Там мелко, на бумажках. А тут — маркером, крупно, и деваться некуда.

В понедельник он подписал смету. Всю, без торга.

А старую кабину Ильдар утащил к себе в гараж. Говорит — для переговоров.

Собрал стеллаж ИКЕА. Все по инструкции, ни одного лишнего винтика — у меня это впервые в жизни.

Поставил собрание сочинений, тридцать томов в ряд. К утру центральная полка прогнулась дугой.

Швед считал нагрузку в килограммах, честно, с запасом. Он просто не заложил в формулу, что на одну доску разом встанет вся совесть нации.

ИКЕА умеет воевать с весом. С мыслью — пока не научилась.

Четырнадцатого октября 1926 года в Лондоне вышла книжка, которую через сто лет знают даже те, кто ее никогда не открывал. «Винни-Пух» Алана Александра Милна. Столетие — через четыре дня. Никто не объявлял торжеств, но повод есть.

Смешно то, что медведь старше книги. И жил он не в лесу, а в вольере.

В 1914 году канадский ветеринар Гарри Колборн купил в Онтарио медвежонка. Назвал по родному городу — Виннипегу, Винни для краткости. Взял с собой через океан, в Англию, где служил его отряд. Армия, медведь, ветеринар — звучит как анекдот, но так и было. Потом медведицу передали Лондонскому зоопарку, и там ее навещал маленький Кристофер Робин, сын писателя. Смотрел на нее подолгу.

А игрушка — отдельная история. Плюшевого медведя купили в универмаге Harrods, и поначалу звали его Эдвард. Мальчик переименовал его, соединив два имени: Винни — в честь той самой медведицы, а Пух — так звали лебедя, которого он знал раньше. Лебедь, медведь, игрушка. Ну, вот так вот.

Милн сочинял истории для сына, и они ложились на бумагу легко, почти сами. Иллюстрации сделал Эрнест Говард Шепард, карикатурист журнала Punch. Вышло то, что вышло: книга, которая с тех пор переиздается на многих языках. В России ее знают в переводе Бориса Заходера, с его стихами и интонацией, которые стали почти своими.

Что из этого следует? Да ничего особенного. Медведица прожила в зоопарке спокойно. Игрушка, по крайней мере, сидит на полке. А медведь, который любит мед и думает медленно, оказался тем редким персонажем, которому сто лет — и возраст его не берет.

Голос персонажа складывается не только из того, что он говорит, но и из того, чего он не скажет. Составьте три колонки: слова, которые герой повторяет; слова, которые он принципиально не произносит; темы, о которых молчит даже под давлением. Вторая колонка почти всегда интереснее первой, потому что по ней видно, с кем герой спорит. Холден Колфилд у Сэлинджера тому пример.

Вы наверняка слышали совет «слушайте, как говорят люди». Полезно, но недостаточно. Записывать чужую речь можно годами и так и не понять, почему ваш герой звучит как все. Точнее работает обратное: записать, чего герой не говорит. Все, что выходит за рамки его картины мира, запрещено.

Сделайте три колонки. В первой слова, которые герой использует постоянно: любимые словечки, ругательства, профессиональный жаргон. Во второй слова, которые он принципиально не произнесет. Интеллигент, который никогда не скажет «короче». Работяга, который не скажет «дискурс». В третьей темы, о которых он молчит, даже когда его спрашивают в лоб. Вторая колонка почти всегда интереснее первой, потому что по ней видно, против чего герой выстроил себя.

Холден Колфилд из «Над пропастью во ржи» Сэлинджера почти учебный пример. Он клеймит все словом «phony», то есть фальшивка, липа, и этот приговор стал его голосом. При этом сам он то и дело врет и кривляется, и читатель замечает это раньше, чем сам Холден. Голос держится на одном повторяющемся отвращении и на расхождении между словами героя и его поступками.

Проверка на практике. Возьмите реплику героя и подставьте в нее одно «запрещенное» слово. Если звучит естественно, значит, список надо переписать: вы плохо поняли персонажа. Если резко и неправильно, вы нашли границу его голоса. Иногда одного такого слова хватает, чтобы персонаж в диалоге зазвучал отдельно от авторского.

И последнее. Список запретов рассчитан не на один день. Герой меняется, и словарь вместе с ним. Если в середине книги он вдруг начинает ругаться, хотя раньше не ругался, это должно быть событием, а не вашей небрежностью. Пишите причину рядом с каждым запретом, и голос будет жить дольше одной главы, а не растворится на втором десятке страниц.

Голосом своим я гордился давно. Тихо, но твердо.

Другой человек поет в бане — и то стесняется, воду погромче пустит, чтоб соседи не слыхали. А я не таковский. Я, бывало, в коридоре нашем, на общей кухне, затяну что-нибудь протяжное, с самой нижней ноты, — и примусы, кажется, гаснут от уважения. Бас. Настоящий бас, братцы мои. Это вам, я извиняюсь, не фунт изюму.

Откуда он во мне взялся — не скажу. Отец был по сапожной части и пел исключительно по большим праздникам, да и то мимо. А во мне вот загудело. С детства.

И вот весной вешают у нас в клубе «Красный металлист» объявление. Так, дескать, и так: к годовщине организуется хоровой кружок, запись у товарища Селиванова, явка добровольная, участникам — чай с сахаром после спевок и, возможно, выезд с концертом на фабрику.

Чай с сахаром меня, прямо скажу, не трогал. А вот «выезд с концертом» — задело. Это, думаю, уже слава. Это, можно сказать, биография.

Пошел записываться.

Товарищ Селиванов, руководитель, оказался человеком нервным, сухоньким, в пенсне, которое держалось на одном ухе честным словом. Сидит за столом. Перед ним бумага, карандаш и камертон — такая, знаете, железная вилочка, которой по столу стукают, чтоб узнать, кто чего стоит.

— Голос? — спрашивает.

— Бас, — говорю. И для весу откашлялся в кулак.

Он на меня поглядел снизу вверх — а я мужчина видный, в плечах косая сажень, Бочкин моя фамилия, и фамилия, прямо скажу, по комплекции — и повеселел. Басов, видать, у него не хватало до зарезу.

— Ноты знаете?

Тут я слегка замялся. Ноты я, по совести, знал ровно две. Одну толстую, другую тонкую. Но разве ж в этом суть? Суть в нутре.

— Нутром беру, — говорю. — Ноты — это для тех, у кого голоса нету.

Селиванов пенсне поправил, стукнул своей вилочкой по столу — дзынь — приложил к уху, зажмурился и тоненько так загудел: пойте, мол, вот эту.

Ну я и дал. С нижней. От всей души.

Что с ним сделалось — описать трудно. Пенсне слетело совсем. Карандаш покатился. А сам он вцепился в край стола, будто пол под ним поехал.

— Громко, — говорит шепотом. — Господи, как громко.

Я приосанился. Громко — оно и правильно. Бас, он для того и бас, чтоб в последнем ряду слыхали, а не дремали.

Записал он меня. Правда, глядел при этом не в бумагу, а куда-то в угол, и губы у него дергались. Я решил — от восхищения.

Пошли спевки. И тут, братцы мои, открылась одна тонкость.

Хор, он поет не как попало, а по этим самым нотам. Один тянет туда, другой сюда, а все вместе вроде и складно. Я же нот, как было сказано, не разумел. Поэтому держался простого правила: как все открывают рты — и я открываю. Где все погромче — там и я поднажму. С запасом.

Поднажимал я, надо сказать, крепко.

Будет тихое место, нежное — тенора выводят что-то про зарю, барышни подпевают еле слышно, воздух, можно сказать, звенит, — а я тут из последнего ряда как подопру снизу свое законное «до». И заря у теноров сыплется на пол, как штукатурка.

Селиванов после каждой спевки пил капли. Из пузырька. Не глядя на меня. А я думал — нервы у человека, искусство, понимать надо.

И вот канун концерта. Отводит меня Селиванов в сторонку, в коридорчик, где вешалка. Оглянулся. Взял меня за пуговицу — не достает выше — и говорит тихо, задушевно:

— Товарищ Бочкин. Прошу вас как человека. Завтра — концерт. Люди с фабрики, начальство. Вы у нас мужчина видный, стойте в первом ряду, в самой середине. Рост — загляденье. Грудь колесом. Весь хор на вас держится.

Я раздулся.

— А петь, — говорит он и еще тише, совсем уж на выдохе, — петь вы, голубчик, не пойте. Вы рот открывайте. Широко, с чувством. А звука — не давайте. Ни полкапельки. Ради годовщины прошу.

Я сперва обиделся. Даже пуговицу у него из пальцев выдернул. Это меня-то, с моим нутром, — в немые?

Но поглядел я на него, на пузырек этот, на пенсне на одном ухе — и чего-то смолчал. Ладно, думаю. Один раз. Для виду.

Наступил концерт.

Стою в середине. Грудь колесом. Хор грянул. И я грянул — ртом. Открываю широко, с самой нижней воображаемой ноты, брови в потолок, жилы на шее — все как надо. А звука не даю. Внутри у меня гудит, рвется, просится на волю — а я держу. Держу, братцы, как плотину.

И что вы думаете.

Спели — зал встал. Хлопают. А товарищ с фабкома, в кожанке, пробрался за кулисы, разыскал прямо меня, схватил за руку и трясет:

— Вот! Вот это бас! Я, — говорит, — глаз с вас не сводил! Как вы его, чертяку, из глубины-то ведете, а наружу не выпускаете — культура! Благородство! Мощь при сдержанности!

Селиванов стоит рядом бледный и только кивает. Кивает и молчит.

А я что. Я скромно так плечом повел.

Теперь, братцы мои, беда. Зовут нас с тем концертом на три фабрики да еще, слыхать, в самый окружной Дом культуры. И фабком особо просил, чтоб обязательно был «тот бас, который из глубины».

И вот сижу я третий вечер на кухне, примус гудит, а я молчу. Репетирую. Открываю рот пошире — и ни звука.

Довело меня мое нутро. Прославился на весь округ. Молчанием.