Жалобная книга на стенке

Девять лет сижу диспетчером лифтов в Омске, на левом берегу. Контора в подвале, рация, чайник с накипью толщиной в палец и телефон, который звонит ровно тогда, когда откусил от бутерброда.

Было это в пятницу, около половины седьмого. Звонок: на Лермонтова лифт встал между шестым и седьмым, внутри один человек, голос бодрый, но какой-то картонный, как у ведущего, которому забыли выдать текст.

Выехали с Ильдаром, механиком. Руки у него золотые, язык еще лучше: когда он ругается на редуктор, редуктор, по-моему, краснеет. Подходим к шахте, стучим по двери. Изнутри:

— Вы там побыстрее можно?

И тут я узнаю голос. Виктор Палыч. Председатель ТСЖ. Тот самый, который три года не подписывал замену станции управления: «Дорого, потерпят, ходит же». Ходит. Вот, пожалуйста, как он ходит.

Дальше скучная техника, пересказывать не стану. Скажу только: плата жива, а вот реле сгорело, и за новым пришлось ехать через весь город на Ильдаровой «Ниве» — сорок минут туда, сорок обратно, плюс пробка на мосту (в Омске мост — это не сооружение, а судьба). Итого два часа сорок.

Телефон у Палыча сел на двадцатой минуте: он им светил, хотя лампочка в кабине и так горела. Привычка, наверное. Остался один на один со стенами.

А стены в нашей кабине — отдельная литература. Одиннадцать лет жильцы писали на них все, что думают: маркером, шариковой ручкой, один особо упорный — лаком для ногтей. «Кнопка пятого этажа не работает, позор!» «Палыч, верни деньги за домофон». «Лифт как мой муж: едет, когда сам захочет». И чей-то номер телефона с приписью: «Звоните, если вы нормальный председатель».

Когда мы наконец раздвинули двери ломом, Палыч стоял, прижавшись лбом к стене. Шевелил губами. Дочитывал.

— Ну что, живой? — спрашивает Ильдар.

— Живой, — говорит Палыч. — Слушайте, я десять лет эти жалобы у себя в ящике не читал. Там мелко, на бумажках. А тут — маркером, крупно, и деваться некуда.

В понедельник он подписал смету. Всю, без торга.

А старую кабину Ильдар утащил к себе в гараж. Говорит — для переговоров.