Наклейки, или Как я за дармовой нож сорок тысяч отдал

Экономным человеком я, братцы мои, слыву давно и заслуженно. Другой получку получит — и ну сорить: то одно купит, то другое, живет, прямо скажу, как мотылек над лампой. А я не таковский. Я копейку уважаю. Копейка, она ведь тоже, если вдуматься, человек — ее беречь надо, а не кидать куда попало.

Вот на этой самой бережливости я прошлой весной и погорел.

Висело в нашем супермаркете «Пятачок» объявление. Яркое такое, с картинкой. И сообщалось в нем, что за каждые пятьсот рублей в чеке магазин выдает покупателю одну наклеечку. А как соберешь сорок штук да вклеишь в особый альбомчик — получай, дорогой товарищ, немецкий кухонный нож. Бесплатно. Задаром. Сталь, рукоять с дырочками, лезвие — на картинке он аж светился, этот нож, будто его святые держали.

Я прочитал. Постоял. Прочитал еще раз.

И что-то во мне екнуло.

Нож, братцы, в хозяйстве вещь первая. У меня дома чем режут? Одним. Тупым. Он еще от тещи остался, царствие ей, и резал он так, будто не режет, а уговаривает. А тут — немецкий. Даром. За покупки, которые я и без того совершаю.

«Люся, — говорю кассирше, — а наклеечки где дают?»

Люся, не поднимая глаз, сунула мне три бумажки и альбомчик.

И вот тут, дорогие товарищи, во мне и проснулся азарт. Нехороший такой, под ложечкой свербящий азарт. Потому как в чеке у меня в тот день вышло тысяча двести. Две наклейки с хвостиком. А округляют-то, оказывается, вниз. За лишние двести рублей — шиш.

Стал я, стало быть, округлять. В свою пользу.

Беру кефир. Беру второй кефир — не потому, что надо, а чтоб чек до ровной полтыщи дотянуть. Беру печенье, которого отродясь не ел. Беру соус корейский, острый, с иероглифом — на кой он мне? А на тот, что до наклейки восьмидесяти рублей не хватало.

Клавдия моя, супруга, глядит на эти пакеты и спрашивает тихо: «Гриша, это что?»

«Это, — отвечаю с достоинством, — инвестиция. В нож».

Она помолчала. Потом говорит: «У нас уже три соуса с иероглифом». Я на это ничего не ответил. Стратегу некогда объясняться.

А тут еще сосед мой, Веерхоласьев из сорок первой, тоже, выяснилось, копит. Встретились мы с ним у кассы, альбомчики из карманов торчат — ну чисто два шулера. «Сколько?» — спрашивает он. «Тридцать одна», — вру я, а у самого двадцать восемь. «А у меня тридцать четыре», — говорит он и так это глазами поводит, с превосходством.

Все. После этого я уже не покупал. Я воевал.

Месяц воевал. Полтора. Домой тащил такое, что Клавдия только руками всплескивала: гречки — на роту, лимонной кислоты — восемь пачек, какой-то крем для рук мужской, хотя я кремом сроду не мазался. Домовой чат и тот загудел: «Григорий Палыч, вы не на оптовую базу устроились?» А я помалкивал. Я к цели шел.

И вот он, день триумфа. Сорок наклеек. Альбомчик полный, тугой, как генеральский китель. Несу я его к стойке, где девушка в фартучке выдает призы, и несу бережно — будто полную ложку супа через всю квартиру.

«Нож, — говорю, — немецкий. Вот».

Девушка полистала, кивнула, достала коробочку. Нож и вправду хорош. Светится. Я его взял — и аж слеза навернулась от гордости. Задаром ведь. Своим, можно сказать, терпением взял.

Стою, любуюсь. А рядом, на полке, вижу — лежат такие же. В точности. И ценник: «Нож кухонный немецкий — 349 руб.».

Я на ценник посмотрел. Потом на нож. Потом на тележку свою, где восьмая пачка лимонной кислоты.

«Девушка, — говорю осторожно, — а это тот же самый?»

«Тот же», — говорит.

Стал я тут, братцы, в уме считать. Сорок наклеек — это, значится, двадцать тысяч честных покупок. Да сверху, что я для ровного счета набрал, — еще тысяч на двадцать всякой дряни, которую Клавдия теперь соседям раздает.

Сорок тысяч.

За нож в триста сорок девять рублей.

И знаете, что обиднее всего? Я этим ножом в тот же вечер палец порезал. Хлеб резал. Он, немецкий, острый, зараза, — не то что теща.

Так что берегите копейку, товарищи. А то она вас сама сбережет — до самого дна.