Биовозраст, или Как я железным весам молодость доказывал

Здоровьем своим я, братцы мои, гордился тихо, но твердо. Другой в мои пятьдесят девять уже кряхтит, по поликлиникам ходит, как на службу, и всякую свою болячку носит перед собой, будто орден. А я не таковский. Я по лестнице — через ступеньку. Я зимой без шапки. Я, ежели хотите знать, однажды целый шкаф на пятый этаж один занес и даже не присел потом.

Вот этой самой гордостью я и погорел.

Зять мой, Эдик, поднес мне на именины весы. Не простые — умные. Стеклянные, с подсветочкой, две тыщи девятьсот девяносто, он и цены не скрывал, скорее наоборот. «Это, папа, — говорит (он меня папой зовет, хотя какой я ему папа), — не весы. Это целая диагностика. Жир посчитает, воду, мышцу. И возраст скажет».

— Какой такой возраст? — спрашиваю. — Я свой возраст и без стекляшки знаю, он в паспорте записан.

— Биологический, — говорит Эдик и глазами эдак поиграл. — Сколько организму лет по факту.

Тут я, не скрою, внутренне приосанился. По факту-то, прикидываю, мне лет сорок, самое большее сорок два. Шкаф-то кто нес.

Поставили мы весы в коридоре. Эдик в телефон мой чего-то натыкал, свел приложение «Здоровье Плюс» с нашим семейным чатом — а чат у нас зовется «Наши (без политики)», — и говорит: вставай, папа.

Встал.

Оно загудело. Засветилось снизу синеньким. Подумало — долго, будто с мыслями собиралось. А потом в телефоне у меня выскочило число. И было то число — семьдесят один.

Семьдесят. Один.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Я на себя гляжу — вот он я, в майке, рука в плече играет. А машина мне, выходит, двенадцать годов сверху накинула, да еще в общий чат это выложила: «Папа прошел измерение. Биовозраст: 71».

Телефон тут же и затренькал. Людмила, дочь: «Пап, ты как?? может к врачу». Свояченица из Луги: «Берегите себя». Эдик вслух хмыкнул и отвернулся к окну — чтоб, значит, я лица его не видел.

Ну уж нет, думаю. Это мы еще поглядим, кто тут семьдесят один.

И началась у меня война. С машиной. На измор.

Кефир я завел однопроцентный. Сахар из чаю убрал — пил горькую бурду и терпел, будто пил не чай, а принцип. Выходил во двор и нарезал круги вокруг трансформаторной будки, тыщу шагов, две, восемь — пока в глазах не зарябит. Соседка Рая с первого спрашивает: «Чего кружите, Семеныч?» А я ей с достоинством: «Моцион». Пускай думает.

Каждое утро — на весы. Натощак, в одних трусах, выдохну весь воздух досуха, аж до звона в ушах, и встаю: ну?

Семьдесят. Потом снова семьдесят один. Потом — обидно до слез — семьдесят два.

Две недели я так себя мучил. Исхудал. Под глазами легло. Майка, которой я давеча гордился, обвисла на мне, как флаг в безветрие. А число не шло. Стояло, проклятое, будто вкопанное, и в общий чат каждое утро рапортовало мой позор на всю родню.

Людмила вся извелась. В воскресенье собрала стол — «просто повидаться, пап», а у самой в глазах уже вся моя будущая болезнь написана. Сидим. Эдик жует. И я возьми да и ляпни, с горечью:

— Вот и живи после этого честно. Шкафы ношу, а машина мне семьдесят два пишет.

Эдик жевать перестал. Взял мой телефон. Полистал. Брови поднял.

— Пап, — говорит осторожно, — а ты на весы как встаешь?

— Как-как. Ногами.

— Босиком?

Тут я и запнулся.

Потому что — нет. Не босиком. Пол-то в коридоре холодный, плитка. Я на весы завсегда в носках вставал. В шерстяных. Клавдия покойница вязала, толстые, на два пальца войлок.

— Так оно ж, — говорит Эдик и чуть не плачет со смеху, — оно ж через ступни меряет. Током легонько пускает, жир считает. А ты ему шерсть подставляешь. Оно и считает твои носки за сплошное сало. Вот тебе и семьдесят два.

Тишина за столом.

Пошли мы всем столом в коридор. Содрал я носки — впервые за две недели босыми пятками на холодное стекло. Оно загудело. Задумалось. И выдало:

Пятьдесят два.

Пятьдесят два, братцы! На семь лет моложе паспорта! Я эти носки с пола поднял, как вещественное доказательство, и всем в лицо тыкал: вот он, вот кто меня старил, враг рода человеческого, войлок!

И тут же, не отходя, отбил в чат «Наши (без политики)»: «Произведено повторное измерение. Биовозраст: 52. Прошу учесть».

Только родня уже не поверила. Людмила вздохнула: «Пап, ну сломались весы, бывает». Свояченица из Луги прислала картинку с котиком и подписью «главное — здоровье». А Эдик весь вечер хихикал в кулак.

Вот и выходит, братцы: две недели я на кефире молодость себе отвоевывал, отвоевал на целых семь лет, а поверили мне только когда было семьдесят два. В носках.

Носки я, между прочим, выкинул. А машину оставил. Пущай знает, кто в доме сорока лет.