Лента контента

В Самарканде летом ночь приходит как облегчение. После дневного пекла, когда камни Регистана дышат жаром даже в полночь, после рынка Сиаб, где торговцы складывают тюки урюка и инжира в красные клетчатые сумки, после того, как муэдзин уже отзвучал и улицы старого города затихли — приходит ночь, и можно дышать.

Я живу в махалле у Шахи-Зинды. Дом мой стоит на улочке без названия — местные называют ее "Хивинский тупик", хотя при чем тут Хива, никто не помнит. Дед построил этот дом для бабушки сто лет назад, в двадцать четвертом году. С тех пор тут жили четыре поколения женщин. Сейчас живу я. Одна.

Меня зовут Дилором. Тридцать один год. Преподаю русский язык в школе номер девятнадцать. Не замужем. И, как любит говорить моя соседка тетя Зухра, "уже и не выйду, потому что характер испортила, читая книжки".

Тетя Зухра во многом права.

В моем дворе растет гранатовое дерево. Старое, кривое, с корой как растрескавшаяся кожа. Дед посадил его в день, когда родилась моя мать. Бабушка под ним молилась. Мать под ним плакала, когда уезжал в Россию отец. Я под ним просто сижу — летними ночами, когда в доме невозможно — пью чай с лимоном и думаю ни о чем.

Три недели назад, в один из таких вечеров, в моем дворе появился мужчина.

Не "вошел". Не "постучался". Появился. Я подняла глаза от пиалы — и он уже стоял под аркой, ведущей из сада к воротам, как будто всегда там стоял.

Я должна была закричать. Должна была побежать в дом, набрать сто два, разбудить соседей. Не сделала ничего.

Он был — как сказать — красивый странной, неуместной красотой. Худой, высокий, в белой длинной рубахе старого покроя — такие носили мужчины в Бухаре до революции. Темные волосы. Глаза — не зеленые, не серые, а какие-то жидко-золотые, как мед. Лет ему было — не понять. Тридцать. Или сорок. Или сто двадцать.

— Прости, ханым, — сказал он по-узбекски с легким акцентом, которого я не знала. — Я искал воды. Сад был открыт.

— Ворота заперты.

— Значит, я ошибся.

Но не ушел.

Я налила ему чаю. Сама не знаю, зачем. В Самарканде так положено — гостю чай, даже если гость, скорее всего, вор или хуже. Он сел напротив меня на низкую тахту, под гранатовым деревом, и взял пиалу обеими руками — бережно, как берут что-то очень дорогое или очень хрупкое.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Бахтиер.

— Откуда ты?

Он улыбнулся — медленно, краешком губ — и не ответил.

Мы просидели до рассвета. Он рассказывал про Самарканд — но не про тот, что я знаю, с туристами на Регистане и кофейнями на Ташкентской. Про другой. Про базар Чорсу, где в двадцатые годы продавали персидские ковры и серебро из Бухары. Про чайхану старого Юсуф-аки на Афросиабе, где сидели поэты и спорили о Навои до утра. Про женщину по имени Зебо, у которой были самые длинные волосы в городе, и которую он любил, но не успел увезти.

— Не успел? — переспросила я.

— Не успел, — повторил он. И снова улыбнулся, но улыбка получилась — какая-то осенняя. Не для июльской ночи.

Когда первый муэдзин запел над минаретом Биби-Ханым, Бахтиер встал.

— Можно я приду завтра?

— Приходи.

Он пришел. И послезавтра. И через три дня. И через неделю — всегда после полуночи, всегда через те же арочные ворота, которые я перестала запирать на ночь.

Днем я думала о нем. На уроках, объясняя третьеклассникам разницу между "одеть" и "надеть", я ловила себя на том, что улыбаюсь стене. Дети спрашивали: "Дилором-опа, вы влюбились?" Я кричала на них.

Я покупала на рынке инжир и медовые лепешки — для него. Он почти не ел. Делал вид, что ест, отщипывал крошку, держал ее в пальцах, потом незаметно ронял под тахту. Я делала вид, что не вижу.

Он ни разу не коснулся меня. Ни разу — за три недели. Только однажды, в особенно душную ночь, когда я пожаловалась, что не сплю от жары, он поднял руку и провел — не касаясь — над моими волосами. Я почувствовала прохладу. Будто кто-то открыл дверь в зимний сад.

Я заплакала. Не знаю, почему.

Он ничего не сказал. Подождал, пока я успокоюсь. Потом тихо:

— Дилором. Я должен тебе сказать.

— Не говори.

— Я должен.

— Я знаю.

Мы помолчали. Где-то на соседней улице залаяла собака. На минарете Шахи-Зинды загорелся свет — там ночной сторож, дядя Рустам, обходил мавзолеи. Пахло гранатовыми цветами.

— Я не могу остаться, — сказал Бахтиер. — И не могу прийти днем. Это не мое время. Мое время кончилось давно. Я сам не знаю, как нахожу дорогу к тебе — но пока нахожу, я буду приходить. Если позволишь.

— А если не позволю?

— Не приду.

Я посмотрела на него и подумала: я могу прожить еще лет сорок. Выйти замуж за приличного вдовца с базара. Стать тетей Зухрой через двадцать лет.

Или — приходи, Бахтиер. Приходи каждую ночь. До тех пор, пока находишь дорогу.

— Приходи, — сказала я.

Он склонил голову. Это была благодарность — такая, какую видишь раз в жизни.

Он уходит к рассвету. Растворяется в арке ворот так же, как появился. Я остаюсь сидеть под гранатом до первого солнца, пока минареты не загорятся золотом, пока тетя Зухра не выйдет за водой и не крикнет через забор: "Дилором, чего сидишь, как сова? Иди спать!"

Я иду спать. Сплю до полудня. Потом — уроки, базар, чай с соседками, скучный человеческий день. И жду ночи.

Иногда я думаю: что, если однажды он не придет? Что, если потеряет дорогу?

Я оставляю калитку открытой. Я кладу на тахту свежие лепешки. Я зажигаю маленький огонек в углу сада — чтоб виднее было.

Чтоб виднее было — оттуда.

В Выборге зимой темнеет в три. К пяти город уже спит — старые шведские дома закрывают ставни, кофейни на Крепостной гасят свет, и только Часовая башня смотрит сверху своими слепыми циферблатами. Я живу в квартире напротив. На Водной заставе, дом семь, второй этаж, окна — прямо в башню. Если высунуться, можно потрогать туман.

Меня зовут Лиза. Я реставрирую гобелены для Выборгского замка. Скучная работа для скучной женщины тридцати четырех лет.

И вот уже месяц ко мне ходит человек, которого, кажется, не существует.

Первый раз он появился в среду. Я помню, потому что во вторник мне привезли дрова, а в четверг я ездила в Питер за нитками — между этими событиями случилась среда, и в эту среду в мою дверь постучали в половине двенадцатого ночи.

Я открыла. На пороге стоял мужчина в длинном черном пальто, мокром от снега. Высокий. Лицо — из тех, что не запоминаются с первого взгляда, но потом долго не отпускают. Светлые глаза. Тонкие губы. Шрам на подбородке — еле заметный, будто его нарисовали карандашом и потом стерли.

— Простите, — сказал он. — У вас, кажется, моя книга.

— Какая книга?

Он назвал. "Финский эпос Калевала", издание 1888 года, переплет телячьей кожи. У меня действительно лежала такая — я купила ее на блошином рынке в Хамине прошлой осенью за смешные деньги. Никому не показывала. Никому не говорила.

Как он узнал — я не спросила. Впустила.

Глупо? Глупо.

Но понимаете — в Выборге зимой так одиноко, что ты согласна впустить даже черта, лишь бы он сел напротив, налил себе чаю и поговорил о чем-нибудь, кроме погоды и цен на солярку.

Он сел. Налил. Заговорил.

Его звали Антти. Финн. Точнее — полуфинн, полушвед, из тех старых выборгских семей, что разбросало после сорокового года по всей Скандинавии. Книга действительно когда-то принадлежала его деду. На форзаце было написано: "Антеро Линдквист, 1923". Я раньше не обращала внимания. Теперь — обратила.

Мы просидели до трех ночи. Он рассказывал про старый Выборг — тот, которого больше нет. Про кафе "Эспиля" на Торкельской. Про каток у Круглой башни. Про девушку, которую его дед катал по льду залива на стареньком "Опеле" в тридцать восьмом году. Девушку звали Айно. Она пропала в эвакуации.

Говорил Антти странно. Будто все это видел сам. Будто его там — там, в тридцать восьмом — забыли, и он до сих пор не понял.

В три он встал, поблагодарил, надел пальто.

— Я зайду еще, если позволите.

Я позволила.

С тех пор он приходил каждые три-четыре дня. Всегда после одиннадцати. Всегда — пешком, хотя жил, по его словам, в Хельсинки. Никогда не звонил заранее: просто стук в дверь, и за дверью — он, в том же мокром пальто, с тем же еле уловимым запахом смолы и табака.

Днем я ловила себя на том, что жду вечера. Это было унизительно. Это было сладко.

Я начала наряжаться к ночи. Я, которая лет пять не красила губ, доставала из коробки помаду, мазала, стирала, мазала снова. Я ставила свечи. Я пекла финские пряники — он любил гвоздику. Я ненавидела гвоздику.

Он целовал мне руку у двери. Один раз — однажды, в феврале — поцеловал в висок. Висок горел до утра. До утра, представляете.

И все это было бы прекрасно, если бы не одна мелочь.

Он никогда не приходил днем.

Я предлагала: давай встретимся в обед, погуляем по парку Монрепо, посмотрим на скалы у залива. Он улыбался — уголком рта, неуверенно — и говорил: "Лиза, я работаю днем. Я очень занят днем". И темнил.

Я не выдержала. В марте, на третий день оттепели, я пошла в библиотеку на Прогонной и заказала старые газеты. Финские. За тридцать восьмой, тридцать девятый, сороковой год.

И нашла.

Антти Линдквист, двадцать два года, студент Хельсинкского университета, утонул в Выборгском заливе в марте тридцать девятого. Катался на коньках с невестой. Лед треснул. Тело искали неделю. Не нашли.

Невесту звали Айно.

Я закрыла газету. Вышла на улицу. Снег уже подтаивал, под ногами хлюпало, с крыш капало, и где-то выла собака на Крепостной. Я дошла до своей Водной заставы пешком — минут сорок, наверное — и всю дорогу думала: ну хорошо. Ну допустим.

Допустим.

Что мне теперь делать?

Вечером он пришел. Как обычно — в половине двенадцатого. Мокрое пальто. Шрам на подбородке. Глаза — светлые, почти прозрачные.

Я открыла дверь и встала на пороге.

— Антти, — сказала я. — Я была в библиотеке.

Он молчал.

— Это правда?

Он отвел взгляд. Посмотрел на Часовую башню. Потом снова на меня.

— А вы как думаете?

— Я думаю, что не знаю.

— Тогда впустите меня, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

Я впустила.

Мы сидели на полу у печки, и он держал мою руку. Руки у него были теплые. Слишком теплые для призрака. Слишком холодные для живого.

— Лиза, — сказал он. — Я не знаю, кто я. Честно. Я просыпаюсь в одиннадцать вечера в комнате, которой нет, надеваю пальто, которого нет, и иду к вам. К вам — потому что вы есть. Понимаете? Вы единственное, в чем я уверен.

Я хотела что-то сказать. Не смогла.

— Если вы захотите, чтобы я больше не приходил, — продолжил он, — скажите сейчас. Я уйду. Я не вернусь. Это будет легко — мне все легкое, кроме одного.

— Кроме чего?

— Кроме вас.

Я не сказала ему уйти.

Я положила голову ему на плечо. Плечо пахло смолой, табаком и мокрым льдом — льдом Выборгского залива в марте тридцать девятого года.

— Приходи, — сказала я. — Приходи, пока можешь.

Он приходит до сих пор. Я перестала задавать вопросы. Перестала ходить в библиотеку. Научилась любить гвоздику.

Иногда, под утро, когда он уже уходит, я смотрю в окно — на Часовую башню, на снег, который никогда не кончается в этом городе, — и мне кажется, что я вижу его следы на снегу.

Иногда кажется, что не вижу.

Я не проверяю.

Некоторые вещи лучше не знать.

В Каргополе зимой ночь начинается рано, а заканчивается поздно — это знает любой, кто прожил тут хоть одну зиму. Снег на Ленина лежит чистый, нетронутый, потому что в три часа ночи по нему никто не ходит. Никто, кроме, может быть, Авдотьи Никитичны — она с детства не умеет спать как все люди. Засыпает к шести, встает в одиннадцать вечера, и вот эти промежуточные часы между полночью и утром — ее настоящая жизнь.

В эти часы она лепит.

Дом ее стоит на Архангельской, почти в самом конце, где улица упирается в овраг, а за оврагом начинается лес — еловый, темный, с поваленными ветром стволами. Дом старый, еще прадедовский, с резными наличниками; одно окно вечно занавешено, другое — нет. В том, что без занавески, по ночам горит желтый свет. Соседи привыкли. Раньше шептались — мол, ведьма, мол, не к добру. Теперь только говорят: «У Никитичны опять свет. Стало быть, все в порядке».

Лепит она каргопольскую игрушку. Бабки, мужики, кони, медведи, бараны — целая глиняная деревня живет у нее на печке. И один полкан. Старый, беленый, с красной звездой на груди, с человечьим лицом и лошадиным крупом. Полкан этот достался ей от матери, а матери — от бабки. Никто его никогда не продавал и не дарил. Стоял он в красном углу под образами, тихий и пыльный, и за восемьдесят лет жизни Авдотьи ни разу слова не сказал.

До этой ночи.

Ночь была — какая-то особенная. Не то чтобы что-то предвещала. Просто очень тихая. Снег падал отвесно, без ветра, мелкий, как через сито. Печь нагрелась, пахло сосновыми дровами и сырой глиной. Авдотья сидела за столом, мяла в пальцах ком и думала о своем — о Петре, который умер тринадцать лет назад в апреле, о коте Семе, которого закопала прошлым летом под рябиной, о том, что капустный пирог надо бы испечь, да муки осталось мало.

— Никитична, — сказал кто-то.

Голос был тихий, скрипучий, будто старая дверь.

Она не вздрогнула. В ее возрасте уже мало что заставляет вздрагивать. Подняла глаза — на печке, среди других глиняных, стоял Полкан и смотрел на нее. Не глазами — у него глаза были давно стертые, едва намеченные иголкой. Смотрел всем своим существом.

— Чего тебе? — спросила Авдотья спокойно. Будто разговаривать с глиняным полканом — обычное дело.

— Сними меня. Тяжело там. Восемьдесят лет стою.

Она сняла. Поставила на стол, рядом с комом сырой глины. Полкан переступил с копыта на копыто — тихо, почти неслышно, но Авдотья услышала. Глина шуршала о дерево.

— Заговорил, значит, — сказала она. — Долго же ты молчал.

— А не с кем было. Бабка твоя не верила, что я могу. Мать твоя боялась. А ты — ты другая. Ты в темноте живешь и не пугаешься.

Авдотья пожала плечами. Темнота. Подумаешь, темнота. В темноте тише, чем днем, и видно больше — если, конечно, глаза привыкнут.

— Чего хочешь-то?

Полкан помолчал. Глиняным существам, видно, тоже надо собраться с мыслями.

— Проводить меня надо. До леса. Там, за оврагом, есть одно место. Поляна. Сегодня туда придут.

— Кто придет?

— Те, кого ты лепила. Все восемьдесят лет.

Авдотья посмотрела на печку. Там стояли десятки фигурок — ее работы, материнской, бабкиной. Часть продана давно, часть подарена, часть просто живет здесь, пыль собирает. Бабы в платках, мужики с гармошками, кони — рыжие, белые, в яблоках. Каждая — со своим лицом. Каждая — с памятью того, кто ее лепил.

— Зачем им туда?

— Раз в сто лет, — сказал Полкан, — глиняным разрешают вернуться. Туда, откуда глина. В землю. В реку. Кому куда хочется. Это вроде нашего праздника.

— А ты?

— А я веду. Я старший.

Авдотья встала. Накинула тулуп — потертый, еще Петров, рукава с заплатами. Валенки. Платок. Полкана сунула за пазуху — он был теплый, как живой воробей.

Она вышла на крыльцо. Снег падал так же ровно. Луна — полная, низкая, рыжеватая, как стариковский глаз — висела над колокольней Христорождественского собора. Колокольня молчала. Город спал.

Она пошла через двор к оврагу. И тут заметила — сзади, по снегу, идут.

Гуськом. Маленькие, в палец высотой, в два пальца, в ладонь. Бабы семенят, придерживая платки. Мужики важно вышагивают. Кони — кони идут сами, без всадников, постукивая глиняными копытами. Медведь катится боком, как и положено каргопольскому медведю. Из соседних дворов выходят еще — те, что были проданы лет тридцать назад в Архангельск, в Москву, и каким-то образом оказались сегодня здесь. Их сотни. Они идут молча, и снег под ними не приминается.

— Все собрались, — шепнул Полкан из-за пазухи. — Поведешь?

Авдотья кивнула.

Она пошла впереди, к оврагу, и глиняная процессия потянулась за ней. Через овраг — по старой тропинке, которой летом ходят за грибами, а зимой не ходит никто. В лес. Снег скрипел только под ее валенками, и этот скрип казался единственным звуком на всем белом свете.

Поляна была там, где он сказал. Круглая, ровная, окруженная старыми елями. Посредине — родник. Зимой родники в этих местах не замерзают; идет от них пар, и снег вокруг черный, влажный. Авдотья подошла к роднику и достала Полкана.

— Сюда?

— Сюда. Поставь меня у воды. Остальные сами знают.

Она поставила. Полкан качнулся, выпрямился, посмотрел на нее снизу вверх — глазами, которых не было.

— Спасибо, Никитична. И вот еще что. Ты не думай, что Петр твой совсем ушел. Он в кружке. В той самой, синей, с щербинкой. Глина — она помнит. Достаешь кружку — он рядом.

Авдотья молчала. В горле что-то царапнуло — будто кошачьим коготком изнутри.

Глиняные подошли к роднику. По одному, по двое. И — растворялись. Просто опускались в черную воду и исчезали без всплеска, как кусочки сахара. Бабы. Мужики. Кони. Медведь. Полкан шагнул последним. Перед тем как уйти, обернулся:

— Лепи дальше. Через сто лет придут новые. Кто-то же должен их сделать.

И его не стало.

Авдотья постояла у родника. Минут пять. Или десять. Или три — кто там считал. Потом пошла обратно. Снег уже занес ее следы туда, на поляну, — а обратно следы оставались четкие, глубокие, человеческие.

Дома было тепло. На печке стояли только пустые места — белые круги в пыли. На столе — кусок сырой глины, она его так и оставила. Авдотья села, отщипнула, помяла в пальцах. Глина была мягкая, послушная.

Она слепила маленького полкана. Размером с воробья. С человечьим лицом и лошадиным крупом, со звездочкой на груди — пока без краски, потом разрисует. Поставила на печку, на освободившееся место.

Потом достала из шкафа синюю кружку с щербинкой. Налила кипятку. Бросила сухой мяты. Села у окна.

За окном падал снег. Каргополь спал — весь, до последнего фонаря на Онеге, до последней собаки во дворе. Авдотья отхлебывала чай и смотрела в темноту, и темнота смотрела на нее — мягко, по-домашнему, как старый кот, который наконец-то вернулся.

К шести утра она уснула прямо за столом, положив щеку на ладонь. Маленький новый полкан на печке стоял тихо. Ждал своих ста лет.