Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

Жилет, или Как я на весь коворкинг собственным теплом торговал

Жилет, или Как я на весь коворкинг собственным теплом торговал

Мерзлявым человеком я, братцы мои, был всю жизнь. Другой сидит в одной рубахе у открытого окна, и хоть бы хны ему — румяный, довольный, как самовар. А я кутаюсь. Мне чуть сквозняк — и я уже синий, как общипанный.

И жил бы я этой синевой до самой пенсии. Да подвернулся жилет.

С подогревом. Четыре тысячи триста, доставка в пункт выдачи бесплатно, а на спине, между лопаток, вшита, извините за выражение, электрическая начинка. Греет от батарейки. Той самой, что в кармане на проводке, — павербанк, по-ученому. Три режима: синий — чуть теплит, желтый — как под одеялом, красный — тут уж, братцы, держись.

Я его надел — и обомлел. Тепло.

Тепло пошло по спине, тихое, ровное, казенное, как будто кто-то добрый положил мне между лопаток грелку и ушел, не спросив денег. Я стоял посреди прихожей, не дыша, и слушал это тепло, как иной слушает, не капает ли у соседа.

Ну и, конечно, потянуло меня в люди.

А работаю я теперь, надо сказать, не в конторе — в коворкинге. Это, братцы, такая общая комната, где за столами сидит разный народ с ноутбуками и все делают вид, что заняты важным, а на самом деле греют чай и посматривают, у кого стул удобнее. Холодрыга там вечная — кондиционер дует с потолка, как с Ледовитого океана. Все сидят в куртках, в пледах, одна барышня — та прямо в спальном мешке, честное слово, только нос торчит.

И вот прихожу я. В жилете.

Снял куртку — а под ней он, красавец. Я сел, щелкнул синей кнопкой — и так это небрежно, будто всю жизнь в жилетах с электричеством хожу.

Сосед мой по столу, Аркаша, малый языкастый, скосил глаз.

— Это что, — говорит, — на тебе? Бронежилет?

— Это, — отвечаю, — Аркадий, терморегуляция. Умная. Не всем, — говорю, — дано.

И желтую кнопку нажал. Для внушительности.

К обеду про меня знал весь коворкинг. Подходили. Трогали спину — осторожно, пальцем, будто утюг пробуют. Барышня из спального мешка вылезла, подошла, потрогала и вздохнула так, что я понял: жилет окупился. Весь, до копейки.

— А сесть, — спрашивает, — рядом с вами можно? Погреться?

— Садитесь, — говорю царственно. — Места всем хватит. Тепла, — говорю, — на всех достанет.

И красную кнопку нажал. Гулять так гулять.

Вот тут, братцы, и началось.

Красный режим, я вам доложу, — это не для коворкинга. Это для похода на Северный полюс, в одиночку, зимой. Через минуту спина у меня потеплела. Через две — согрелась. А через пять я почувствовал, что между лопаток у меня, извините, печка. И не выключается.

Я — за кнопку. Жму синюю — а она не слушается. Жму желтую — молчит. Жилет надо, оказывается, через приложение усмирять, а приложение у меня висит, крутит колесико и пишет: «Подождите». Я жду. Печка жарит.

Снять нельзя. Как снимешь — весь коворкинг смотрит, барышня греется, уважение в воздухе висит. Снимешь — признаешься, что терморегуляция твоя умная тебя же и обставила.

Сижу. Терплю. По спине у меня течет. Лицо, чую, пошло пятнами, как у вареного рака. Аркаша смотрит с интересом.

— Ты чего, — говорит, — красный такой? Простыл?

— Это, — хриплю, — от сосредоточенности. Работаю. Напряженно.

А сам одной рукой под столом дергаю провод — отключить бы павербанк, да он, подлец, в кармане запутался, не вытащить при людях, при барышне.

До конца дня я досидел. Высох, снова взмок, опять высох. Приложение так и писало «Подождите» — честное, между прочим, слово держало. И когда я наконец выдрал провод, батарейка, естественно, уже села в ноль. Весь мой красный полюс выгорел зазря, в рабочий день, на одном тщеславии.

А вечером грянул настоящий мороз. Первый, злой, с ветром. Вышел я — и обмер: жилет-то дохлый, мертвый, как коврик. Батарейка — ноль. И стою я на остановке синий, прежний, общипанный, и зуб на зуб не попадает.

И тут Аркаша. Выходит следом, разматывает со своей шеи шарф — старый, шерстяной, бабкиной, видно, вязки, колючий, как еж.

— На, — говорит, — профессор. Накинь. Этот без приложения работает.

И пошел.

А я стоял и грелся. В колючем. Без кнопок, без режимов, без провода в кармане.

И, братцы мои, тепло было. Теплее, чем за четыре тысячи триста.

Гамак, или Как я на всю деревню отдых заводил, а себе работы нажил

Гамак, или Как я на всю деревню отдых заводил, а себе работы нажил

Отдыхать я не умел. Вот честное слово — не умел, и все тут.

Другой мужик как сядет в тенек — так и растекся, будто квашня. Руки висят, глаза в полдоба, муха по лбу гуляет — а ему хоть бы хны. Сидит, довольный. А я не таковский. Мне посидеть минуту — и уже внутри зудит: то плетень накренился, то гвоздь из доски торчит, непорядок. Жена, Нюра, так и говорила: «Ты, Фрол, не человек, а шило. Тебя бы в хомут да на пашню — там только и успокоишься».

И жил бы я этим шилом до самой могилы. Да племянник подвел.

Приехал он из города, Генка, студент. Привез мне — что бы вы думали? — гамак. Сетку такую, на веревках, мексиканскую будто бы. Два рубля сорок, на райцентровском рынке брал. «Дядь Фрол, — говорит, — ты, сказывают, отдыхать не горазд. А это, между прочим, наука. В санаториях люди большие деньги платят, чтоб их научили лежать и ни об чем не думать».

Вот тут меня и заело.

Не думать! Это я-то не сумею? Да я кого хошь перележу. Повесил я гамак за баней, промеж двух берез. Березы крепкие, не согнутся. Нюра поглядела, покачала головой — мол, дурь, — да и пошла белье развешивать. А я лег.

Лежу.

Первую минуту вроде ничего. Небо синее, облачко плывет, сверху береза свои копейки роняет — мелкий такой лист. Хорошо. А потом в груди зацарапало. Будто кто мышь туда посадил и она скребется. Сено-то, думаю, непокошено. А дрова? А петля на воротах третий день визжит, аж зубы ломит.

Полежал еще. Сполз, подтянул петлю. Опять лег.

К обеду возле бани собралось полдеревни. Стоят, глядят, как на диковину — будто я не в гамаке, а на луну собрался. Первым, само собой, Кузьма. Сосед мой. Человек он ехидный, язык что осиновый кол — куда ткнет, там и заноза.

— Фрол, — говорит, — ты никак захворал?

— Отдыхаю, — отвечаю с достоинством. — Культурно. По науке.

— По како-ой? — Кузьма аж присел от удовольствия. — Лежишь как барин на перине, а сено гниет. Это, брат, не наука. Это чистая лень, только в сетке.

Ну тут я и завелся.

— Темный ты человек, Кузьма! — кричу из гамака, а он подо мной качается, зараза, и солидности никакой. — В городах, между прочим, за это деньги плотют! Вос-ста-нов-ление сил называется! Человек, он не лошадь, его беречь надо. Полежал — и опять как новый гривенник!

— Это тебя-то беречь? — Кузьма руками развел. — Да тебя хоть в вату заверни — ты и в вате гвоздь сыщешь.

И пошло. Вся деревня разделилась. Бабы — те за меня: отдых, говорят, дело хорошее, пущай мужик полежит, а то вечно как заводной. А мужики — те на Кузьмину сторону: мол, баловство, срам один, взрослый человек среди бела дня в сетке болтается.

А я лежу и спорю. Лежу и доказываю. Про санатории, про нервы, про то, что заграничный ученый одно время вообще велел людям спать по полдня — я про это где-то вычитал, а может, Генка наплел, не помню. Руками машу, гамак ходуном, Полкан под березой лает — думает, игра. Жара. Пот с меня катит, будто я не отдыхаю, а стог мечу.

И вот на этом самом крике — на слове «вос-ста-нов-ле-ние» — меня и сморило.

Устал я доказывать. Голос сел, в глазах поплыло — и провалился я в сон, как топор в прорубь. Храплю, сказывали потом, на три двора. И снилось мне, будто я пашу. Истинный крест — пашу во сне, в гамаке своем, и рад.

Проснулся — солнце на закат, деревня разошлась, один Кузьма стоит, курит.

— Ну что, — говорит, — довосстанавливался? Два часа дрых. Весь отдых, как есть, проспал.

И усмехается, подлец.

Думал я — тем и кончится. Да не тут-то было.

Через неделю собрание в клубе. Председатель наш, Авдей Кузьмич, человек серьезный, встает и говорит: так, мол, и так, товарищи, у нас на ферме народ переутомляется, доярки с ног валятся, а отдыхать не умеют. Нужен, говорит, уголок культурного отдыха. И нужен ответственный. Человек понимающий. Который в этом деле, так сказать, уже себя проявил.

И — на меня.

Вся деревня на меня повернулась. И Кузьма, гад, в первом ряду, рот до ушей.

— Фрол Нечаев! — объявляет председатель. — Как у нас главный специалист по культурному отдыху — тебе и карты в руки. Скамейки сколотишь, навес поставишь, газеты выпишешь. Общественное поручение. Без оплаты, понятно, — на совесть.

И захлопали. Все захлопали. Даже Нюра, предательница, хлопала.

Вот с тех пор я по отдыху в деревне главный. Скамейки те сколотил, навес справил, два гамака на ферме повесил — не себе, людям. Бегаю целый день: тому доску, этому гвоздь, краску выписать, газету прибить. Домой приду — с ног валюсь.

А гамак мой так и висит за баней, промеж двух берез. Пустой.

Некогда.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Статья 18 нояб. 06:38

Сказочница против налоговой: как Астрид Линдгрен получила ставку 102% и пошла в атаку

Сказочница против налоговой: как Астрид Линдгрен получила ставку 102% и пошла в атаку

Представьте: тридцатишестилетняя стенографистка с подвёрнутой ногой лежит дома и от скуки карябает в блокноте историю про девочку, которая живёт без взрослых и держит над головой лошадь. Крупное издательство отказывает. Через год эта девочка перевернёт детскую литературу.

Сегодня Астрид Линдгрен исполнилось бы 119 лет. И вот что странно: чем дольше разглядываешь эту милую шведскую бабушку с книжной полки, тем меньше она на неё похожа.

Родилась она 14 ноября 1907 года на хуторе Несс возле городка Вимmerby в Смоланде. Семья арендовала землю у местного прихода, денег хватало впритык, зато детям позволялось почти всё: лазать по сеновалам, прыгать с крыш сараев, возвращаться домой в синяках и с гордым видом. Позже Линдгрен не раз говорила, что именно оттуда, из этого хаоса и воли, выросли все её книги. Верить ей хочется безоговорочно; впрочем, сомневаться незачем.

Копенгаген.

В восемнадцать лет она забеременела от редактора газеты, в которой подрабатывала, — женатого, и намного старше. Для деревенской Швеции двадцатых это был приговор, и рожать девушка поехала в Данию, где к незамужним матерям относились спокойнее. Сын Ларс появился на свет в декабре 1926 года и первые годы жил у приёмной матери в Копенгагене. Астрид ездила к нему поездом, когда удавалось выкроить деньги и выходной; потом, уже работая секретарём и вышедши замуж за Стуре Линдгрена, забрала мальчика домой. Об этом куске жизни она десятилетиями молчала. Попробуйте после такого сказать, что детская писательница не понимает, как бывает одиноко ребёнку.

Теперь Пеппи. В 1941 году дочка Карин слегла с воспалением лёгких и потребовала: расскажи про Пеппи Длинныйчулок. Имя придумала сама, откуда — загадка. Мать рассказывала, рассказывала, рассказывала... а в 1944-м поскользнулась на льду, повредила ногу и, раз уж делать всё равно нечего, застенографировала всё это в тетрадь. Подарок на десятилетие дочери. Копию отправила в издательство Bonniers — и получила вежливый отказ. В 1945-м ту же рукопись, чуть пригладив, она принесла на конкурс издательства Rabén & Sjögren, и там девочка с рыжими косами, торчащими в стороны, взяла первый приз.

Дальше начался скандал, причём самый шведский из возможных: никто не кричал, все писали возмущённые статьи. Критик Юхан Ландквист назвал героиню вредным примером: мол, что за ребёнок, который не слушается взрослых, живёт сам по себе и врёт без зазрения совести? Подумайте, как звучит полное имя этой «вредительницы»: Пиппилотта Виктуалия Рульгардина Крисминта Эфраимсдоттер Длинныйчулок. Дочь капитана, хозяйка виллы «Курица», хозяйка обезьянки господина Нильссона и, конечно, лошади. А главное — единственный человек в книге, который не боится ни полицейских, ни учителей, ни собственной тени. Дети поняли всё мгновенно. Взрослые разбирались ещё лет двадцать.

Мало кто помнит, чем она занималась в войну. С 1940-го по 1944-й Линдгрен служила в цензуре: вскрывала и читала чужие письма, которые шли через Швецию. Параллельно вела дневник, куда вклеивала газетные вырезки и записывала, как Европа сползает в бойню. Дневники вышли в 2015 году, и читаются они как хроника женщины, которая прекрасно знает, что мир взрослых вовсе не такой уютный, каким его рисуют. Отсюда, кстати, и тёмные страницы позднего периода.

Возьмите «Братьев Львиное Сердце» (1973). Двое мальчиков, больной Карл по прозвищу Сухарик и старший Юнатан, — и пожар, в котором Юнатан гибнет, спасая младшего. Дальше они встречаются в сказочной стране Нангияла, где идёт война с тираном Тенгилем и драконом Катлой. Финал: братья прыгают с обрыва — в следующую страну. Родители, педагоги и библиотекари тогда спорили до хрипоты: можно ли такое детям? Линдгрен отвечала примерно так: дети знают о смерти больше, чем нам удобно думать, и лучше разговаривать с ними честно. Кто читал, тот помнит — ком в горле остаётся на годы.

А потом «Ронья, дочь разбойника» (1981). Две враждующие шайки, замок, расколотый ударом грома пополам, пропасть Адова пасть между половинами; на одной стороне Маттис с дочкой Ронье, на другой — Борка с сыном Бирком. Ненависть, которая передаётся по наследству вместе с мебелью. И девочка, которая выбирает друга, а не клан, — и уходит в лес, пока взрослые не научатся быть людьми. Ничего себе сюжет для «детской сказки», правда?

Но самая забавная история — не в книгах. В 1976 году Линдгрен обнаружила, что как владелица собственного небольшого дела (по сути, писатель-предприниматель) платит налоги по предельной ставке в 102 процента. Больше, чем зарабатывает. Она не стала молча считать убытки: написала в газете Expressen сатирическую сказку «Помперипосса в Монисмании» — про писательницу, которую государство обирает до нитки. Скандал вышел оглушительный (а как иначе, имя-то на всю страну). В сентябре того же года социал-демократы впервые за сорок четыре года проиграли выборы. Приписывать это исключительно ей было бы натяжкой; но и отрицать, что сказочница дала людям слова для их раздражения, тоже глупо.

Ещё через два года, в 1978-м, ей вручили премию мира немецких книготорговцев, и вместо благодарственной открытки она произнесла речь «Никакого насилия!» — о том, что детей нельзя бить, потому что побитый ребёнок вырастает и бьёт других. Через год, в 1979-м, Швеция первой в мире законодательно запретила телесные наказания детей. Прямую причинную связь доказать трудно, но её речь в этой истории цитируют до сих пор, и не зря.

В России её читали так, будто она писала для нас. Заслуга — переводчицы Лилианны Лунгиной, которая подарила русскому читателю и Карлсона, и Пеппи, да с такими интонациями, что шведский оригинал порой кажется бледнее. Всего же книги Линдгрен переведены более чем на сто языков, тиражи исчисляются сотнями миллионов, а в 2002-м, после её смерти в январе (ей было 94), появилась международная премия её имени — пять миллионов шведских крон за детскую литературу.

И всё-таки главное, что она сделала, умещается в одно предложение. Она первой убедительно сказала детям: вы не обязаны быть удобными. Не больше и не меньше. А взрослые — те пусть сначала дочитают до конца.

Статья 18 нояб. 06:08

Как Астрид Линдгрен ответила налоговой сказкой — и пошатнула правительство Швеции

Как Астрид Линдгрен ответила налоговой сказкой — и пошатнула правительство Швеции

Представьте: приходит налоговое извещение, и по бумажке выходит, что с каждой лишней заработанной кроны государство забирает больше, чем крона. Сто два процента. Нормальный человек выругается, сунет конверт в ящик и включит телевизор. А одна шведская писательница села за пишущую машинку и сочинила сказку — злую, смешную, с издевательски вежливым тоном. Говорят, именно она помогла вынести из власти партию, которая сидела там сорок четыре года.

Астрид Линдгрен.

Сегодня ей исполнилось бы 119. Родилась она 14 ноября 1907-го на хуторе Нэс под городком Виммербю, в Смоланде — краю камней, ельников и упрямых людей. Родители, Самуэль Август и Ханна, арендовали землю у местной церкви; детей было четверо. Жили не богато, работы хватало всем, но малышню никто не гонял: лазили по сеновалам, строили шалаши, пропадали с животными до темноты. Позже Линдгрен говорила, что детство у неё было счастливое, и, судя по книгам, не лукавила. Книги вообще выдают её с головой.

Но идиллия кончилась рано — и совсем не по-сказочному. В восемнадцать Астрид, стажёрка в редакции местной газеты, забеременела от главного редактора. Ему было за пятьдесят, он был женат и как раз разводился. Виммербю 1926 года такое не прощало (точнее, прощало, но только мужчинам). Она уехала в Стокгольм, выучилась на секретаря, а рожать отправилась в Копенгаген: датский закон позволял не называть имя отца и матери. Сын Ларс родился в декабре. Первые годы мальчик жил у приёмной датской мамы, а Астрид моталась к нему при первой возможности — поездами, с вечным страхом опоздать. Домой она забрала его только в 1931-м, выйдя замуж за Стуре Линдгрена. После этого её книги читаются иначе. Сколько в них детей, оставшихся без взрослых или с взрослыми, которые толку не дают! Совпадение? Не думаю.

В 1941 году дочь Карин слегла с воспалением лёгких и потребовала сказку. Про кого? «Про Пеппи Длинныйчулок», — выдала девочка, придумав имя прямо на месте. Откуда оно взялось, не знала и сама Карин. Астрид начала рассказывать — и рассказывала годами. В 1944-м, поскользнувшись на льду и подвернув ногу, она оказалась прикована к постели, записала всё стенографией, перепечатала и подарила дочери на десятилетие. Крупное издательство «Боннье» рукопись отвергло. Зато маленькое «Рабен и Шёгрен» объявило конкурс детских книг, и в 1945-м победила именно «Пеппи».

Что в ней такого? Девятилетняя девочка живёт одна на вилле «Курица» (по-шведски — Вилла Вилекулла) с обезьянкой господином Нильсоном и лошадью. В чемодане — золотые монеты. Отец — король людоедов на далёком острове. Лошадь она поднимает одной рукой, в школе её терпения хватает ненадолго, а взрослым Пеппи говорит всё, что о них думает. Для 1945 года — форменная диверсия. Одни педагоги хватались за сердце, критик Джон Ландквист считал книгу вредной для детей. Дети, как водится, никого не спрашивали.

Мало кто помнит, чем она занималась в войну. С 1940 года Линдгрен работала в шведской почтовой цензуре: читала чужие письма — перехваченные, подозрительные, иногда просто отчаянные, — и по вечерам вела дневник. Он вышел только в 2015-м, как «Военные дневники», и читается как хроника человека, который целый день смотрит, как мир сходит с ума, а потом идёт домой кормить детей. После такого понятно, откуда у неё это упрямое «никакого насилия».

В 1978-м, получая во Франкфурте премию мира немецких книготорговцев, она пересказала историю про маму, решившую отшлёпать сынишку. Мальчика отправили в сад за прутом. Он вернулся в слезах и принёс камень: прута, мол, не нашёл, вот, бросайте. И мама вдруг поняла, что ребёнок думает: если она готова сделать ему больно, значит, нужно оружие посерьёзнее. Прут полетел в сторону. Вся лекция о воспитании — минута. Зал, по рассказам, молчал.

Для нас, русскоязычных, Линдгрен долго была прежде всего Карлсоном. Шведская книга вышла в 1955-м, но к нашему читателю пришла в 1957-м — в переводе Лилианны Лунгиной, которая вдохнула в толстяка с пропеллером такую родную, кухонную речь, что «пустяки, дело житейское» давно живёт отдельно от книги. Хороший переводчик — это вообще соавтор. Иногда — главный.

А в 1973-м вышли «Братья Львиное Сердце», и взрослые, привыкшие считать Линдгрен автором рыжих косичек, заёрзали. Больной мальчик по прозвищу Сухарик знает, что скоро не станет. Старший брат Юнатан выносит его из горящего дома — и гибнет сам. Дальше — страна Нангиала, тиран Тэнгиль, дракон Катла, восстание. И финал: братья прыгают с обрыва, чтобы уйти в следующий мир. Родители писали ей возмущённые письма. Линдгрен объясняла, что хотела утешить тех, кто боится смерти. Утешила или напугала — спор идёт полвека, а книгу не выпускают из рук.

«Ронья, дочь разбойника», 1981 год. Девочка рождается в грозовую ночь, когда молния расщепляет замок её отца, предводителя разбойников Маттиса, пополам. Во вторую половину въезжает шайка Борки — враги. Вот вам и вся метафора вражды, которую поймёт любой, кто хоть раз участвовал в семейной склоке из-за наследства. Ронья дружит с сыном Борки, Бирком, бродит по лесу среди серых карликов и диких гарпий, ссорится с отцом, мирится, ссорится снова. Это не сказка про разбойников. Это сказка о том, как вырасти и не вступить в войну, которую начали задолго до тебя. (В 2014-м по ней сняла анимационный сериал японская студия «Гибли».)

И, конечно, налоги. В марте 1976-го газета «Экспрессен» напечатала её «Помперипоссу в Монисмании»: сказку о детской писательнице, которая платит государству сто два процента от прибавки к доходу. Писательница — она сама, Монисмания — Швеция, настолько влюблённая в деньги, что забирает их все. Сама Линдгрен, между прочим, голосовала за социал-демократов. Правительство отмахнулось. В сентябре социал-демократы проиграли выборы — впервые за сорок четыре года. Историки до сих пор делят вину: сколько в этом Линдгрен, сколько атомной энергетики и прочих причин. Но налоговую систему пересматривали уже в атмосфере, где от сказки о Помперипоссе было не отмахнуться. А в 1980-х она взялась за коров и свиней: её кампания за права сельскохозяйственных животных закончилась законом 1988 года, который в Швеции в шутку называют «законом Линдгрен».

Она ушла из жизни 28 января 2002 года в Стокгольме, в 94 года, в квартире на Далагатан, где прожила с 1941-го. В тот же год правительство Швеции учредило премию её имени — АЛМА, одну из самых крупных в мире наград за детскую литературу. Книги Линдгрен переведены больше чем на сто языков, а с 2015 года её портрет — на банкноте в двадцать крон.

Но самое странное её достижение другое. Взрослая женщина, налогоплательщица, секретарь, мать написала про девочку, которая никого не боится, — и целые поколения тихо поверили, что так можно. Не лошадь поднимать, нет. Просто не бояться. Маловато для литературы? Попробуйте.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Новости 18 нояб. 07:38

Гюго спросил издателя одним знаком «?» — и получил в ответ неожиданное «!»

Гюго спросил издателя одним знаком «?» — и получил в ответ неожиданное «!»

Роман «Отверженные» Виктор Гюго писал больше пятнадцати лет. С перерывами, между политикой, изгнанием и отступлениями, которые многие читатели потом вспоминали с недоумением. Например, целую часть о парижской канализации.

В 1862 году книга вышла в свет. Издатель Альбер Лакруа ждал новостей о продажах. Гюго тоже ждал. Тогда он отправил Лакруа письмо из одного знака:

«?»

Вопрос без слов. Смысл простой: как идут дела?

Ответ пришел тоже из одного знака:

«!»

Смысл понятен без перевода. Продажи шли прекрасно.

Литературоведы обычно считают этот обмен подлинным. Для автора, который полжизни писал о бедности и совести, такая короткая переписка выглядит почти отдельной главой. Лаконично, зато, пожалуй, самая известная страница в его издательской биографии.

Совет 18 нояб. 07:08

Словарь ремесла: как профессия героя заменяет половину описаний

Словарь ремесла: как профессия героя заменяет половину описаний

Профессия персонажа дает готовый словарь, оптику и метафоры. Описание комнаты глазами бухгалтера, моряка или нотариуса сразу рассказывает и о месте, и о том, кто смотрит. Попробуйте описать одно и то же пространство через три профессии и оставьте в тексте только самые точные слова.

Профессия героя это готовый словарь. Бухгалтер видит в комнате колонки и статьи, моряк видит балласт и такелаж, нотариус видит пункты и оговорки. Когда описание идет через ремесло персонажа, оно сразу сообщает два факта: что за место перед нами и кто на него смотрит. Это экономит слова и делает голос рассказчика узнаваемым.

Упражнение. Возьмите одну комнату и опишите ее трижды: глазами врача, садовника и карманника. Каждый раз используйте только термины, которые знает этот человек, и не объясняйте их. Через пять минут сравните три текста. Скорее всего, один из вариантов даст больше информации, чем вы ожидали от описания, и именно его стоит развить.

Классический пример: Конан Дойл. Ватсон в «Этюде в багровых тонах» перечисляет познания Холмса, среди которых умение различать более ста сортов табачного пепла. Этот список одновременно рисует характер сыщика и его метод. Читатель верит, что Холмс способен заметить то, что ускользает от других, потому что профессиональная деталь работает как доказательство компетентности.

Предостережение: профессиональный жаргон не украшение. Если читатель не понимает слова и не может догадаться по контексту, текст превращается в шум. Правило простое: одно незнакомое слово на абзац, рядом с ним действие или последствие, по которому оно понятно. Остальное переводите на обычный язык через восприятие героя, а не через справку.

Анекдот 17 нояб. 17:38

Визит к ветеринару

Визит к ветеринару

Приводит мужик пса к ветеринару.
– Доктор, дома совсем от рук отбился. Ни «сидеть», ни «лежать».
Ветеринар коротко:
– Сидеть.
Пес сел.
– Лежать.
Лег.
– Так он у вас все знает!
– Знаю, – вздыхает пес. – Дома-то я хозяин. А тут одним глазом на ценник за прием глянул — и сразу вспомнил, кто в семье зарабатывает.

Байки 17 нояб. 15:38

Табель для Кузьмича

Табель для Кузьмича

Одиннадцать лет я сижу в кабине башенного крана. Пятьдесят пять метров над землей, вылет стрелы — сорок пять, термос, радио и вид на Красноярск, за который в других местах берут деньги. Внизу люди кажутся горохом. Правда, этот горох умеет материться, и до меня долетает.

В сентябре, на стройке четырнадцатиэтажки на Взлетке, на стреле поселился ворон. Здоровый, как дворовая собака, с глазом хитрым и очень внимательным. Я назвал его Кузьмичом. Почему Кузьмичом — не спрашивайте; просто вид у него был такой.

Через неделю на площадке началось.

У Лехи-арматурщика пропали перчатки. У сварщика Бори — ключи от «Нивы». У прораба зажигалка. Мужики косились друг на друга, как в плохом сериале: «Кто взял?», «Сам потерял, растяпа!», «А ты чего такой довольный?» Боря с Лехой чуть не сцепились у бытовки.

Я наверху молчу. Потому что вижу: Кузьмич садится на крюк, ждет, пока внизу кто-нибудь отвернется, и — вжих. Чисто, как профессионал, без единого лишнего движения. Перчатку в клюв, и улетел. Куда, я догадывался, но проверять не спешил: на противовесной консоли, за бетонной плитой, лучше лишний раз не лазить.

В октябре, правда, пришлось: по регламенту крепеж осматривать.

Заглянул я за плиту, и там гнездо. Не гнездо, а склад. Одиннадцать перчаток, и все, заметьте, левые (птица с принципами). Четыре ключа. Три зажигалки. Детская пластмассовая лопатка, неведомо откуда. И вставная челюсть. Верхняя, добротная, с золотой коронкой на клык.

Челюсть узнали сразу. Михалыч, бригадир. Он полгода всем рассказывал, что потерял ее на рыбалке на Мане: «Ловил хариуса, а он, зараза, смеялся. Я тоже смеялся, и она — плюх! Течением унесло». Хариус, получается, не при делах.

Спустил я все в ведерке на тросе. Мужики сгрудились, как у витрины. Михалыч вытер челюсть о рукав (не рекомендую), вставил, подвигал, щелкнул. И в этот момент сверху, с самой стрелы, каркнул Кузьмич. Протяжно, с интонацией.

— Он что, смеется? — спросил Михалыч, багровея.
— Нет, — говорю. — Оценивает посадку.

Гнездо мы не тронули. Ворон на стройке — вроде сторожа: у своих тащит, зато чужие не суются. Прораб, человек бумажный, хотел оформить Кузьмича в бригаду, но отдел кадров отказал: паспорта нет. Тогда Михалыч каждую пятницу высыпает ему на консоль горсть семечек.

— Это не подачка, — говорит. — Это зарплата. Человек без оформления работает.

Микроистории 17 нояб. 15:08

Дармоед

Дармоед

Председатель СНТ «Рассвет» Семен Аркадьевич три года пробивал шлагбаум. Собрания, ведомости, по пятьсот рублей с участка («от чужих, господа, от чужих!»). Поставили в сентябре: красный, импортный, с пультами на каждую семью.

Сторожа Леху сократили в тот же день. Зачем платить человеку за то, что теперь делает железяка? Леха снял жилетку, повесил на гвоздь у будки и ушел молча. (Обидно, между прочим, было — сам не знаю почему, подумал потом Семен Аркадьевич.)

В октябре, в ливень, он вернулся из города с двумя сумками и ящиком рассады. Шлагбаум опущен. Пульт лежит на кухонном столе — вон, за поворотом, метров двести. Калитка заперта, ключ у сторожа. Был.

Телефон нашелся в кармане, мокрый насквозь. Номер Лехи — на букву «Д». Подписан: «Дармоед».

Семен Аркадьевич вытер экран о рукав и нажал вызов.

Послушай, фонарщик!

Послушай, фонарщик!

Творческое продолжение поэзии

Это художественная фантазия на тему стихотворения «Послушайте!» поэта Владимир Маяковский. Как бы мог звучать стих, если бы поэт продолжил свою мысль?

Оригинальный отрывок

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки
жемчужиной?

— Владимир Маяковский, «Послушайте!»

Послушай, фонарщик!
Зачем ты
ночами,
когда
задыхается город во тьме,
взбираешься
вверх
по скрипучим ступеням
и светишь
кому-то
в подслеповатом окне?

Ведь можно —
не лезть.
Ведь можно —
заснуть.
Ведь можно
плевать
на чужие потемки.
А ты —
зажигаешь!
И маленький путь
из мрака
прорезал
фонарный обломок.

И кто-то,
бредущий
с тяжелым мешком,
вдруг
поднял лицо —
и расправились плечи!
И стало
теплее
озябшим зрачком,
и стало
как будто бы
легче и легче.

Фонарщик!
Товарищ!
Я — тоже, как ты:
карабкаюсь,
лезу,
срываюсь,
светю!
Из глотки,
из крика,
из рваной мечты
я городу
в окна
стихами лечу!

И пусть говорят:
«Перегонишь ли тьму?
Не ты ее начал,
не ты ее кончишь».
А я —
зажигаю!
И значит — кому
то
нужно,
чтоб было
хоть чуточку
звонче.

Свети, человек!
Хоть на вершок,
хоть на пядь!
Хоть спичкой,
хоть словом,
хоть рваной обновой!
Пока
еще можем —
давай зажигать!
И город
проснется.
И выйдет.
И снова.

Правда или ложь? 17 нояб. 14:08

Океан вместо кабинета

Океан вместо кабинета

Эрнест Хемингуэй написал повесть «Старик и море» на борту своей яхты «Пилар», дрейфуя посреди Гольфстрима.

Правда это или ложь?

Определитель, или Как я весь двор по птичьему голосу рассудил

Определитель, или Как я весь двор по птичьему голосу рассудил

Птиц я не различал никогда. То есть видел: сидит что-то серое, чирикает — ну и пусть чирикает, мне не жалко. Так я прожил пятьдесят восемь лет, и ни одна птица на это не обиделась.

А потом внук поставил мне на телефон приложение. Бесплатное, между прочим. Называлось ласково — «Определитель». Наводишь микрофон на куст, а оно тебе: вот это, гражданин, зяблик. А это — большая синица. И по-латыни припишет, для весу.

И пропал я.

Первую неделю я ходил по двору один, как дурак, с вытянутой рукой. Соседи думали — ловлю, где лучше ловит интернет. Пускай думают. Я в это время населял двор именами. Вон тот, на проводе, оказался не «воробей какой-то», а горихвостка. Представляете? Жили мы с ней бок о бок двадцать лет, здоровались — и все без фамилии.

Потом меня заметила Зинаида Петровна.

Зинаида Петровна у нас в доме главная по сомнению. Что ей ни скажи — она сперва усомнится, а уж потом, если делать нечего, поверит. Стоит, руки в бока, кофта застегнута на верхнюю пуговицу, как на допросе.

— И что это у тебя, Аркадьич, за цирк?

— Наука, — говорю. — Орнитология.

Слово подействовало. На длинное слово наш народ падкий.

К концу мая я был уже не просто пенсионер из третьего подъезда. Я был — величина. В домовом чате завели даже отдельную ветку: «Птицы нашего двора (ведет А. А.)». Я туда выкладывал записи. Утром выйду, поймаю трель, приложение выдаст имя — и я его в чат, с комментарием. Люди благодарили сердечками. Одна женщина написала, что теперь иначе пьет на балконе чай. Культурнее.

И надо же было мне оступиться. На гордости.

Затеялся в чате спор. Пишет сосед сверху, Генрих: не бывает, мол, в городе соловьев, это все выдумки и городской романтизм. А я возьми и упрись. Бывает, говорю. Я, говорю, лично слышал.

Соврал. То есть не то чтоб совсем. Соловья я слышал — в самом приложении. Там, если ткнуть в птицу, оно тебе дает образец голоса: вот как она должна петь. Для сравнения. Чистейший соловей, концертный.

И тут меня осенило.

У меня ж на балконе колонка. Умная. Жена купила за три тысячи сто, чтоб та ей погоду докладывала и будила. Погоду колонка привирала, будила исправно. Я вынес ее на перила, нашел в приложении образец и велел: играй. Громко. Чтоб Генрих наверху услышал и подавился своим скепсисом.

И полилось.

Двор замер. Честное слово, замер весь, до самого мусорного бака. Соловей бил коленцами так, что у меня у самого мурашки пошли по рукам — а я ведь знал, откуда он. В окнах появились головы. В чате — паника восторга: «Слышите??», «Не может быть», «Записывайте скорее!».

И я записал.

Вот тут, братцы, и свершилось мое падение. Я, не выключая колонку, навел на нее же тот самый телефон. И приложение, подумав секунды три, выдало приговор, от которого у меня под ребрами похолодело — но не от стыда, нет. От торжества.

«Обыкновенный соловей».

По-латыни и все как полагается.

Я выложил запись в чат с подписью: «Факт установлен научно. Г-ну Генриху — привет». Двор ликовал. Назначили на утро сбор: слушать соловья вживую. В пять утра. Добровольно.

И они пришли. В пять утра, в халатах, в тапках на босу ногу, с термосами — человек тридцать. Стояли под тополем, задрав головы, цыкали друг на друга: тише, тише. Зинаида Петровна — и та пришла, хоть и с лицом, которое как бы отдельно от нее не верило.

А колонка молчала.

Я ее с вечера занес — роса же, техника. И теперь стоял в этой благоговейной толпе, и во мне тихо оседал ужас: сейчас соловья нет, а народ есть. Тридцать человек тишины, направленной вверх.

— Ну? — шепнула Зинаида Петровна.

— Распевается, — сказал я. — Им, знаете, разогреться надо.

И побежал домой. За колонкой.

Вынес, поставил на подоконник второго этажа — руки трясутся, — запустил. Соловей грянул. Толпа ахнула, кто-то даже прослезился. Генрих стоял с таким лицом, будто ему вернули молодость и отняли зарплату одновременно.

А потом у колонки села батарея.

Соловей не замолчал — он стал замедляться. Бил коленце, тянул ноту — и вдруг пополз вниз, басом, как пластинка, которую держат пальцем. Тр-р-р-ро-о-о-у-у-у. И сдох.

Во дворе стояла тишина. Настоящая, не птичья.

Первой опомнилась Зинаида Петровна.

— Аркадьич, — сказала она ласково, как говорят с человеком, которому уже ничем не поможешь. — А соловей-то у тебя от розетки.

Теперь в чате ветку переименовали. Называется — «Концерты А. А. (по заявкам)». И знаете, подписчиков стало даже больше. Генрих первый. Пишет каждый вечер: «Маэстро, а можно сегодня жаворонка?»

Я ставлю. Куда деваться. Народ, он ведь не правду любит. Он любит, чтоб пело.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Писать — значит думать. Хорошо писать — значит ясно думать." — Айзек Азимов