Попаданцы

Сторожить оливковую рощу под Флоренцией — работа для того, кому нечего терять и некуда спешить. Я как раз такой. Русский, немолодой, приехал сюда бог знает как и бог знает зачем, осел при вилле в холмах над Скандиччи. Хозяин-итальянец платит наличными и вопросов не задает. Мне подходит.

Ночи тут долгие, теплые, пахнут нагретой землей и дымком. Внизу дрожат огни Флоренции — Дуомо подсвечен, купол висит в темноте, как половинка луны, что скатилась и застряла между холмов. Красиво до неловкости. Я сижу на террасе виллы, курю и смотрю. Курю много. В кармане всегда пачка — местные, крепкие, дерут горло, но мне так и надо, чтоб драло.

У меня чемодан кассет — единственное, что привез с той стороны. «Романтик» на батарейках, и я по кругу гоняю то, что дома слушал. Ночью, тихо, чтоб только мне:

«Но если есть в кармане пачка сигарет,
значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…»

Смешно. У меня и вправду только пачка сигарет да старый Цой. Больше ничего. Значит, по этой арифметике, все не так уж плохо.

К роще ведет проселок — белая грунтовка между кипарисов. Днем по ней ходят с корзинами, а ночью приезжают машины. Пары. Молодые, из города; спрячут «Фиат» под старой оливой, погасят фары — и сидят. Целуются, прячутся от чужих глаз, от родителей, от жен. Флоренция — город тесный, глазастый, а холмы — темные, укромные. Я их не гоняю. Пусть их. Мне-то что.

Только с некоторых пор в этих холмах завелся еще один любитель ночных парочек. И он приходит не за красивым видом.

Первый раз я услышал их из рощи. Летняя ночь, безлунная — он всегда выбирает безлунные, я потом это понял. Стоял «Фиат» под оливой, фары погашены. И вдруг — хлопки. Сухие, негромкие, как будто ветки ломают. Пять или шесть. Двадцать второй калибр — я на войне слыхал, ни с чем не спутаю. Тихий, вежливый калибрчик.

Потом — тишина. И по белому проселку, в звездном свете, прошел силуэт. Спокойно прошел, не спеша, будто с прогулки. Наклонился у машины, повозился, что-то забрал — трофей, я после узнал, что он забирает трофеи, — и растворился между кипарисов. В газетах его потом называли il Mostro. Чудовище. Полиция искала годами и не нашла: он местный, свой, растворяется в этих холмах, как вода в песке. Знает каждую тропку. Дома он тут.

Я ходил в участок. Объяснялся на своем ломаном итальянском, показывал руками. Карабинеры записали, покивали, налили кофе. И ничего. Что я им — русский сторож, который по ночам курит да слушает музыку на непонятном языке. Первый подозреваемый, если разобраться.

Прошлой ночью «Фиат» приехал снова. Безлунная — самая для него ночь. Парочка совсем юная: она смеялась звонко, он глушил мотор и что-то ей нашептывал. Фары погасли.

А я стоял в роще, между олив, и видел то, чего они не видели. С другого края, от кипарисов, к машине шел человек. Медленно. Спокойно. В руке у него было что-то длинное, тускло блестело.

Я заорал. По-русски, само вырвалось: «Беги! Беги, дура!» — и запустил кассетник на полную, вывернул звук до хрипа, чтоб на всю рощу, чтоб спугнуть тишину, в которой он охотится:

«…значит, все не так уж плохо на сегодняшний день!»

В «Фиате» вспыхнули фары — парень с перепугу газанул, машину занесло на грунтовке, она развернулась и, воя мотором, унеслась вниз, к городу, к огням, к людям. Успели. В этот раз — успели.

А человек остановился. На белом проселке, в свете звезд. И повернулся ко мне. Лица я не разглядел — далеко, темно. Но я почувствовал, как он смотрит. Прямо на меня, в глубину рощи, туда, где орал по-русски дурак с кассетником.

Он постоял. Потом наклонился, поднял с земли что-то — оброненную в панике пачку сигарет, что выпала из окна «Фиата». Повертел в пальцах. И пошел. Ко мне. Не спеша, спокойно, как ходят по своей земле. Между олив, которые он знает лучше меня. В темноту, где спрятаться негде, а бежать некуда.

Я выключил Цоя. Незачем теперь. Достал свою пачку — последнюю, помятую. Закурил. Руки, надо же, не дрожали.

Он все шел.

Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день. Пока есть в кармане пачка сигарет — есть время докурить.

Я и докуриваю.

На метеостанции над Медео зимой живешь один, и это меня устраивает. Люди врут, приборы — нет. Барометр если падает, значит, будет буран, и он будет, хоть проси, хоть не проси. С приборами честно. С ними я двенадцать лет.

Внизу лежит Алма-Ата. Ночью она — как рассыпанные по черному угли, теплые, живые; днем тонет в дымке, и только тополя вдоль Пушкина да купол цирка выныривают. Я туда спускаюсь раз в две недели — за хлебом, за керосином, за куртом на базарчик у Зеленого. Люблю курт. Кислый, соленый, катаешь во рту шарик — и весь спуск не голодный. А наверху у меня чай с чабрецом, которого я летом на склонах Чимбулака нарву мешок, и хватает до весны.

Тропа к станции идет через урочище, мимо старой морены, и дальше — на перевал. Летом по ней лезут туристы, студенты, ходоки с рюкзаками. Зимой — редко кто. И вот зимой-то я и стал их замечать. Тех, кто поднимается — и не спускается.

Первую я и не считал сперва. Ну, ушла девушка на перевал, ну, не вернулась — горы, мало ли. Спасатели искали, не нашли. Потом вторая. Осенью — третья, туристка из России, с ярким таким рюкзаком. И у меня в журнале, рядом с давлением и влажностью, завелась своя графа. Тайная. Кого видел — и кого не досчитался.

Все женщины. И всех их, я теперь уверен, встречал наверху один и тот же.

Я его видел трижды. Он выходит на тропу из-за скал, будто ждал. Вежливый, крепкий, лицо обычное — обычнее не бывает. Предлагает проводить, показать короткую дорогу к озеру. И улыбается.

Вот улыбка у него — не обычная. Когда он улыбается, во рту блестит металл. Весь ряд, сверху и снизу — стальные зубы. Днем это солнцем ловит, вспыхивает, за версту видно. А в сумерках — тускло тлеет, как ртуть.

Милиция ко мне поднималась. Расспрашивали. Я про металл рассказал — они переглянулись как-то нехорошо. Оказалось, такого уже брали. Держали в специальной больнице, в закрытой, под замком и уколами. А он оттуда ушел. Просто ушел, будто замки для него — не замки, стены — не стены. И вернулся в свои горы, к своей тропе. Домой.

В ту ночь мело. Барометр упал так, что стрелка в самый низ легла, — я и лампу не тушил, ждал бурана. У меня «Романтик», кассетник, крутил единственную уцелевшую пленку, и сквозь вой ветра пробивался Цой:

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
камнем лежать или гореть звездой?»

И в стекло постучали.

Наверху. На высоте, куда в такую погоду живой человек не полезет. Тук-тук — костяшками, размеренно. Я подошел к окну. За стеклом, в снежной каше, — лицо. Обычное, спокойное лицо. И оно мне улыбнулось.

Металл во рту блеснул — тускло, как ртуть, отражая мою керосинку.

— Пусти, — сказал он через стекло, и я, хоть буран выл, услышал каждое слово. — Замерзну. Ты же добрый. Ты чай пьешь с чабрецом. Пусти погреться.

Откуда он про чабрец знал — вот что меня внутри перевернуло. Он, значит, тут ходил. Ходил вокруг станции. Смотрел, как я живу.

Я не открыл. Стоял, вцепившись в засов, и дверь была тонкая, фанерная, а замок — так, для формы, от ветра. Одним плечом такую вышибить. Он это знал. И я знал. Но он не ломился. Он был терпеливый — как все они терпеливые, эти, что домой возвращаются. Он просто стоял по ту сторону фанеры и ждал, пока я сам открою. Всю ночь.

А кассетник крутил и крутил, пока пленку не зажевало:

«…камнем лежать или гореть звездой? Звездой…»

К утру буран сдох. Я вышел с топором на пороге, готовый ко всему. Никого. Только вокруг станции, по кругу, в свежем снегу — следы. Босые. Ходил кто-то босиком по метровому снегу, в минус тридцать, кругами, кругами, всю ночь. И у самой двери, там, где он стоял и дышал в щель, снег был вытоплен до земли. До самой земли.

Я спустился в тот же день. Бросил станцию, приборы, чабрец — все бросил. Сказал начальству — не могу больше один. Меня перевели вниз, к цирку почти, на городской пост, где люди, трамваи, свет.

А станция стоит там до сих пор, пустая. И новый смотритель, говорят, каждую метель слышит, как кто-то стучит костяшками в стекло. Размеренно так. Тук-тук.

Он ведь дома. А из дома куда уйдешь.

В аварийной газовой службе быстро привыкаешь к чужим кухням. За смену их видишь десяток — тесные, метров по шесть, у всех одинаково пахнет вчерашним супом, клеенкой и тихой такой тревогой. Люди пускают тебя сразу, без разговоров. Скажешь в дверь одно слово — «газ» — и любой замок откроется. Бабка на цепочку не накинет, ребенок табуретку подставит, чтоб до щеколды достать.

Это первое, чему учишься на нашей работе. И это же теперь — то, из-за чего я по ночам сижу на кухне и в окно смотрю.

Район у нас старый — Марьина роща. Дворы-колодцы, тополя в три обхвата, дома еще довоенные, с широкими лестницами и высокими потолками. Я тут вырос. Знаю каждую подворотню на Шереметьевской, каждую щербатую скамейку у второго подъезда, где мы пацанами в пристенок играли. Люблю этот район до сих пор, хоть его и обстроили теперь стеклом со всех сторон. Внутри-то он прежний. И память у него — прежняя.

В том октябре у нас в диспетчерской повесили ориентировку. Обычно вешают про утечки, про марки счетчиков. А эта была другая. Милиция просила: если поступит вызов на определенные адреса — не ехать одному. Потому что кто-то ходит по квартирам под нашей маркой.

Звонит в дверь. Говорит в глазок ровным, служебным голосом: «Мосгаз, проверка. Утечка в стояке, откройте». И ему открывают. Всегда открывают. А заходит он тогда, когда взрослых нет дома — когда за дверью только старик или ребенок. Ему это как-то заранее известно. Он выбирает.

Что он делает внутри, в ориентировке не писали. Написали только: «представляет крайнюю опасность», «имеет при себе колюще-рубящий предмет», «уносит с собой малоценные вещи». Малоценные. Часы будильник. Транзистор. Мелочь из шкатулки. Будто нарочно — самое пустяковое, чтоб понятно было: не ради вещей.

Я в ту смену развозил вызовы один — напарник заболел. Октябрь, дождь со снегом пополам, дворники по стеклу — туда-сюда. По радио в машине сквозь помехи тянуло:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами…»

Последний адрес был на Октябрьской, дом угловой, тот самый, где парадное с лепниной. Вызов: запах газа, третий этаж, звонила соседка. Я поднялся. На площадке — тихо. И дверь в нужную квартиру приоткрыта. Самую малость. Полоска тьмы.

Я постучал. «Аварийная газовая, вызывали?» Молчание. Толкнул дверь. В прихожей темно, пахнет — и вправду пахнет газом, конфорка на кухне открыта, шипит вхолостую. А в углу, за вешалкой, — человек. Стоит спиной. В нашей, в аварийной куртке. Точь-в-точь как моя, только старая, выцветшая.

— Ты кто? — говорю. — С какой бригады?

Он не обернулся. Только голову чуть склонил набок, к плечу. И сказал ровно, служебно, будто мне в глазок:

— Проверка газа. Все в порядке. Идите.

И по этому голосу — по тому, до чего он спокойный, — у меня под ребрами что-то екнуло и провалилось. Потому что нельзя так ровно говорить в квартире, где открыт газ. Аварийщик первым делом бросается к плите. А он стоял.

Я шагнул к конфорке, крутанул кран. Шипение оборвалось. И в этой новой, ватной тишине я услышал: из комнаты, из-за неплотно прикрытой двери, кто-то дышит. Маленький кто-то. Быстро-быстро, зажав рот ладошкой.

Я обернулся к вешалке.

Человека не было. Форточка на кухне была распахнута, и штора билась на сквозняке, как что-то живое. С третьего этажа он спуститься не мог — я бы услышал шаги на лестнице. А его не было. Только куртка — старая аварийная куртка — валялась на полу у порога. И на подкладке, у ворота, химическим карандашом было выведено чужое имя, полустертое. И топорик — маленький, туристический, в чехле — лежал рядом. Аккуратно. Будто он его нарочно оставил. До следующего раза.

В комнате, в шкафу, я нашел девочку. Лет семи. Она сказала, что дядя-газовщик велел ей спрятаться и не выходить, а сам ждал у двери — папу с работы. Папа задерживался. Дядя был терпеливый.

Я вынес ее на руках. Она всю дорогу до машины прижималась и спрашивала, настоящий ли я газовщик. Я говорил — настоящий, настоящий. А сам думал: чем я докажу? У нас у всех одна форма. Одна марка на груди. Одни два слова на языке.

Его не нашли. Ни в тот раз, ни потом. Ориентировку через полгода сняли. Но я с тех пор, приезжая на вызов, всегда сначала долго стою на площадке и слушаю — как в квартире дышат. Сколько там дышат и как.

Потому что открыть дверь газовщику — проще простого. Мы ведь приходим, чтоб спасти. Так все думают.

Вчера был вызов на Шереметьевской. Я поднялся, постучал. За дверью — детский голосок, обрадованный: «Мам, это газовщик пришел, второй раз уже сегодня!»

Второй раз. А по нашему журналу — я к ним первый.

Я до сих пор стою на той площадке. Стучу. И никто не открывает.

Сторож при гаражах — работа тихая, если только гаражи сами тихие. А наши тихие. Пятьсот боксов в четыре ряда под Одинцовом, у самой окружной; ржавые крыши идут в ряд, как позвонки какого-то издохшего зверя. Днем тут гам, лязг, мужики под «Жигулями» лежат, матерятся ласково. А ночью — только я, чайник со свистком да Бим, пес дворовой породы «какая была».

Я эту работу люблю за что: тут все понятно. Масло пахнет маслом, ржавчина ржавчиной, а человек, который среди ночи копается в моторе, — либо не спится ему, либо жена из дому выгнала. Простые причины. За двадцать лет ни одной сложной.

Кроме одного бокса.

Крайний в третьем ряду, у самой лесополосы. Дверь на нем железная, в два слоя, а с изнанки — я как-то заглянул, когда открыта была — обшита войлоком. Толстым, серым. Такой войлок берут, чтоб не выпускать звук наружу. Или внутрь.

Хозяин — Валентин. Инженер, вроде, с птицефабрики «Рассвет». Приезжает всегда поздно, за полночь, на бежевом «Москвиче». Всегда один. Всегда трезвый, аккуратный, в чистой рубашке под курткой. Со мной здоровается по имени-отчеству, руку жмет сухую. Хороший человек, если по лицу судить. А по лицу мы все и судим, дураки.

Здоровается — и уходит в бокс. И до утра там свет в щели под дверью. Тихо. Только иногда — не поверите — оттуда музыку слышно. Через войлок, глухо, будто со дна. Он там любит слушать одну и ту же. Я даже слова разобрал, стоя рядом и прикидываясь, что Бима выгуливаю:

«Тем, кто ложится спать —
спокойного сна.
Спокойная ночь…»

Бим при этой музыке всегда садился и начинал скулить. Тонко, в нос. И на бокс не смотрел — отворачивался. Собаки, они ведь не по лицу судят. Они по-другому чуют.

А за лесополосой — лагерь. Пионерский, теперь просто «детский оздоровительный», «Чайка» называется. Пацаны оттуда лазят к нам через дыру в заборе — за гаражами хорошо прятаться, курить, в карты резаться. Гоняю я их, а все равно лезут.

И вот какая штука. Я не сразу заметил, потому что кто ж считает чужих пацанов. А как заметил — так и заснуть перестал.

Каждый раз, как ночью приезжает Валентин, — назавтра в лагере переполох. Вожатые бегают, милиция под вечер, родителей вызывают. Опять кого-то недосчитались. «Сбежал», говорят. «Домой уехал, не отпросившись». Один сбежал, другой сбежал. К концу смены будто ветром выдуло.

А бежевый «Москвич» после таких ночей уезжал под утро тяжело. Задом просаживался. Валентин что-то возил в багажнике, укрытое брезентом. Мешки, наверное. С фабрики. Комбикорм. Я себе так и говорил: комбикорм.

Прошлой ночью он приехал в третьем часу. Поздоровался. И — впервые — пацан с ним был. Мальчишка лет тринадцати, доверчиво так рядом идет, куртка лагерная, на плече значок «Чайки». Валентин ему что-то втолковывал, ласково, про мотоцикл вроде, что покажет, прокатит. Мальчишка кивал.

Они вошли в бокс. Дверь закрылась — тяжело, с двойным щелчком, как сейф.

Я стоял под дверью. Бим рядом лег и завыл — впервые в голос, во всю глотку, так, что по всему кооперативу отдалось. А из-за войлока, глухо, со дна, поднималась музыка:

«Спокойная ночь…»

Я дернул ручку. Заперто изнутри. Я застучал кулаком по железу — глухо, будто в землю бью. И крикнул: «Валентин! Валентин, ты чего?!» — а сам уже понимал, что кричу в войлок, в вату, в никуда.

Свет в щели под дверью погас.

Я побежал к сторожке, к телефону, рвал диск, орал в трубку про третий ряд, про мальчишку, про войлок. Дежурный сонно спрашивал адрес.

Когда приехали — под утро уже, — бокс был пуст. Чисто прибран. Пахло хлоркой и почему-то — почему-то птицефабрикой, той особой вонью, комбикорм с чем-то еще. Ни мальчишки, ни Валентина, ни «Москвича». В углу, на верстаке, стоял кассетник. И пленка в нем была домотана до конца, до тихого шипения.

Милиционер спросил меня, точно ли я видел ребенка. Я сказал — точно. Он записал. Устало так записал, будто заранее знал, что «сбежал».

Валентин больше не приезжал. Бокс стоит пустой, дверь нараспашку — теперь-то бояться нечего, теперь войлок ничего не держит. А я все равно каждую ночь хожу мимо и заглядываю. И каждую ночь мне кажется, что где-то там, в глубине, под слоем серого войлока, еще играет тихо-тихо:

«Тем, кто ложится спать…»

Бим ту ночь не пережил. Утром лежал у сторожки холодный, без единой раны. Просто сердце. Собаки, они по-другому чуют. Может, оно и к лучшему, что по-другому. Человеку с таким чутьем — как жить.